Ад пуст — все бесы здесь

      Брак между членами десяти Великих семей не был чем-то необычным, скорее наоборот — это считалось обыденностью. Статистикой. Конечно, мнение самих участников сея процесса, за исключением лиц, занимающих более высокие места в семье, редко когда учитывалось, в особенности, если этот кто-то был из Кунов.       Куну Эдвану, а по совместительству главе семьи и отцу своих многочисленных отпрысков, было просто наплевать. Если только этот ребёнок не был признан им, не был удостоен чести стать чуть выше на иерархической лестнице, чуть ближе к возвышению своей собственной семьи, чуть ближе к отцу, — то он не имел никакого, даже малейшего значения. Таких детей, коих было большинство, будто расходный материал без толики сожеления тот отдавал на растерзание своим женам, матерям этих самых паршивцев. Для удовлетворения амбиций и желаний этих женщин, их жажды поднять и закрепить свой статус. Бесконечная игра, в которой сами дети — безвольные пешки, созданные для исполнения чужих мечт, путём собственной крови, пота и слёз.       Однако, как и в каждой большой группе людей, а тем более в той, где слово доверие стояло в самом конце списка карандашом, существовали правила. Правила, которым должны подчиняться все беспрекословно: матери, дочери, сыновья, младенцы, старики. Правила, установленные самим главой семьи. Правила, которые Агеро беспрекословно нарушил.       Не то, чтобы он об этом жалел.       Именно поэтому, даже когда его одевали в специально сшитые одежды: длинная синяя ткань, что обхватывала всё тело, начиная от плеч, заканчивая кистями рук и ступнями, завязянная специальным поясом на талии, дабы подчеркнуть фигуру. Даже когда придирчивая, как обычно, горничная рывками поправляла его внешний вид, нарочито дёргая до боли. Даже когда ему на голову надевали индивидуально приготовленную для этого случая фату, мешающую лицезреть абсурд сея представления. Даже когда его вывели в коридор и несколько охранников повели несопротивляющееся тело в место, которое станет ему могилой, он не мог перестать смеяться.       Конечно, брак не был для них чем-то необычным. Но заключение брака с семьёй Грэйс было абсолютно, абсолютно другим делом. Жених? Невеста? Да неважно кто, были скорее жертвой, нежели равноценным партнёром. И обращались с ними соответстующе. Будто ягненка на заклание, жертву — будущего супруга, как привыкли называть этот статус остальные, — одевали в лучшие одежды, приводили в доведенный до идеала вид, а после отдавали на смертное ложе.       Вся семья Грэйс была чудовищами и это не было преувеличением. Замок, слуги, да и сами жители королевства, казалось, были не от мира сего: слишком часто можно было увидеть никому не принадлежащие тени, что скользили по углам, слишком широкими были их зубастые, нет, не улыбки, а истинные, подлинные, ничем не прикрытые оскалы, слишком безумным был блеск в их глазах, слишком трепетно они смотрели на чужие страдания, с наслаждением, с радостью, будто упивались ими. Слишком часто там пропадали люди. Безвозвратно. Окончательно. Чьи останки после находили в настолько отвратительном состоянии, что сама мысль об этом вызывала тошноту.       И всё же, они сохраняли свой статус Великой семьи. Отчужденной. Внушающей страх от одного только упоминания. Тем не менее, никто так и не осмелился нарушить это странное перемирие, этот ветхий мост, приносящий спокойствие между главами семей.       Кун знал, что не он первая, не он последняя жертва, конечно, он это знал. Он также был в курсе того, что его убьют, сожрут, обезглавят и, возможно, даже возьмут сегодня ночью. Он понимал, что не вернётся обратно уже никогда, что у него нет и шанса остаться в живых.       Но Агеро всё также отказывался о чём-либо сожалеть.       Даже когда открылись дубовые двери, ведущие в место торжества. Даже когда на него с вожделением, с насмешкой уставились десятки, а то и сотни пар глаз. Даже когда его толкнули в спину призывая идти, даже когда двери позади него и двух охранников захлопнулись, заставляя последних вздрогнуть. Даже когда его повели на встречу со смертью, он не опускал голову и не терял ухмылки. Обойдутся. Все они, все эти чёртовы зажравшиеся ублюдки. — О, ты должно быть мой новый супруг, — Агеро и не заметил, как рядом с ним материализовался юноша и, Кун бы счёл его за очередного человека, решившего поиздеваться над ним и его текущем положением, если бы не его фраза и не эти чёртовы глаза. Золото, что несмотря на множество, огромное множество горевших в темноте бального зала свечей, всё равно светило ярче каждой. Ярким, тёмным, опасным светом. Он с трудом сдержался от желания откинуться назад или и вовсе отодвинуться, когда тот подошёл ближе. — Да брось, малыш, — подал голос беловолосый мужчина, отпивающий вино. Кун подавил неприятные воспоминания при виде выбора напитка. Сам мужчина смотрел на него насмешливо, сверху-вниз, подбираясь ближе, бесшумно, глумливо, будто хищник нацелившийся на очередную жертву, выбравший свою добычу, у которой нет иного выбора, кроме как попасть к нему в лапы. Агеро почувствовал, как мужчины позади него напряглись, когда тот полностью обошёл их и подошёл к нему, слишком близко, если бы кто-то спросил его мнение. Он не мог не задаться вопросом: насколько опасна тварь перед ним? Это был явно не человек. Никто из присутствующих здесь им не был. За всё время своего присутствия, Кун не услышал ни одного сердцебиения, кроме тех двоих, что были позади, — Разве не было бы лучше, опусти мы эти формальности и перейди уже к основной части, — мужчина плотоядно облизнулся, смотря прямо ему в глаза и парень не смог сдержать отвращения. — Нет, Уайт, — из чужого горла вырывается рычание, и шатен, до этого не высказывающий и толики убийственного намерения, доказывает, что опасения и интуиция Агеро были полностью правы, когда кричали быть настороже рядом с ним: его зубы превращаются в клыки, рот становится шире, руки, до локтей скрытые черной рубашкой, принимают её цвет, покрываясь тьмой, будто второй кожей, а ногти становятся длинными когтями. Но самое важное — глаза. Те, кажется, светятся лишь сильнее, чем раньше, да и зрачки, не без удивления подмечает Кун, стали узкими, вертикальными. Ему бы дорисовать рога и хвост и, будет вылетый чёрт, про которого ему в детстве рассказывала старшая сестра, — Он мой, — хрипит тварь, — И ты его не тронешь, пока я не дам на это разрешения, понял?       В ответ на это мужчина поднимает собственные руки в сдающимся жесте, а после разворачивается и уходит, не забыв отсалютовать на последок. И Агеро с удовольствием бы оскалился, высказал своё мнение, которое его так многократно просили засунуть себе в задницу, если бы это чудовище наконец-то отодвинулось от него хоть на миллиметр.       Когда то успокаивается и переводит свой пристальный, испытывающий взгляд на него вновь, Агеро чувствовует себя бабочкой на препарировании: красивая, будто произведение искусства, выставленная на всеобщее обозрение, чтобы потом эта самая публика наблюдала, как она медленно и в агонии проживает свои последние дни, под опытной рукой мучителя. — Знаешь, — Кун слышит оглушающую тишину, чувствует, как все взгляды комнаты направлены на них и от этого всё внутри заходится дрожью инстинктивной, естественной. Потому что его не покидает ощущение, сравнимое разве что с добычей, которую окружила стая голодных волков, что жаждут крови и зрелищ, но ждут решения своего вожака, — Это не первый раз, когда к нам отправляют ребенка Кун, — он обходит его со стороны, проводя носом по шее и, прежде, чем Агеро успевает отреагировать, отступает. Слишком быстро. Движения чрезвычайно быстры для его зрения, — Но в тебе есть что-то другое. Что-то иное, — шатен вновь оказывается перед ним, оголяя ряд острых, без сомнения нечеловеческих зубов, — Не так ли?       Но Агеро молчит. Не издаёт ни звука, погружая комнату в полную, болезненную тишину, в которой слышно разве что биение нескольких сердец. Он не хочет отвечать, не хочет здесь находиться и уж точно не собирается участвовать в этом театре одного актёра. — Да брось, Виоле, — Кун переводит взгляд на заговорившего мужчину и невольно поднимает брови. Чёрт возьми. Тот был больше двух метров с явно накачанными мускулами, что было видно по сидящей впритык рубашке, а его острые клыки, как и насмешливый взгляд заставили бы любого разумного человека отступить. Невольно напрашивается мысль, что для того, чтобы раздавить чью-то голову или свернуть шею, тому понадобится лишь одна рука, а то и вовсе несколько пальцев. И Агеро подавляет желание, дотронуться до собственной шеи, дабы убедиться, что та цела, — Не находишь, что пора заканчивать с прелюдией? — на секунду Куну кажется, что он видит собачий хвост, счастливо, в предвкушении размахивающий позади него.       В ответ на это шатен лишь хмыкает.       Когда его новый супруг, а вскоре и палач, тянется к вуали, дабы рассмотреть свою жертву во всей красе — по всему зданию раздается колокольный звон. Звук, означающий, что действующие правители, а именно Ви и Арлен наконец-то прибыли, а также оповещающий о начале самого мероприятия, ради которого они все здесь и собрались. Наблюдая за удаляющейся от него рукой, Кун не может ни выдохнуть, что не остаётся незамеченным для шатена, который, спустя мгновение хватает его за талию, впиваясь острыми когтями в плоть, быстрыми шагами подводя к алтарю. — Можешь звать меня Баам, — шепчет шатен, Баам, наклоняясь ближе к нему, так, что он мог бы услышать его дыхание, существуй оно в принципе. Агеро подавляет инстинктивное вздрагивание, чувствуя, как когти становятся острее, ощущая, как в его спину с ещё большей интенсивностью впиваются сотни пар глаз, обладатели которых изгибают свои рты в подобие улыбок. Но всё, что выходит у жалко старающихся косить под людей чудовищ — оскалы. Звериные, острые. Бесчеловечные.       Видимо, Кун действительно теряет контроль над собой и своими эмоциями, потому что чистое непонимание, отразившееся на его лице можно разглядеть даже через фату. Его будущий супруг лишь смеётся, заметив его реакцию. На удивление, его смех достаточно тихий и приятный слуху, в отличие от того, что ожидал Агеро. — Мой супруг ведь должен знать, какое имя стонать на брачном ложе, не так ли? — он усмехается и Кун прикусывает нижнюю губу, чтобы не показать зубы в ответ. Внешность милая, смех приятный, а язык всё-таки поганый. Впрочем, эти слова лишь подтверждают его мысли о том, что сегодня его возьмут.       Заметив на себе пристальный и в какой-то степени презрительный взгляд, чудовище лишь довольно скалится и в предвкушении облизывает губы. Обычно, на этом моменте, если не раньше, его партнёр или партнёрша уже пытались торговаться, предлагать баш на баш или же и вовсе умолять о сохранности своей жизни. Однако этот Кун не сказал ни одного слова за всё время нахождения здесь. Это вызывало интерес, любопытство по меньшей мере. Но также и подозрения, потому что Баам чувствовал, что здесь есть что-то ещё. Что-то, что он упорно упускает. — Виоле, — подаёт голос «священник», собирающийся их венчать, — Поскольку Ви и Арлен прибыли, мы можем начинать церемонию, — напоминает старик, указывая глазами куда-то вверх и в сторону. Агеро прослеживает его взгляд и, теперь стали понятны сразу несколько вещей. По крайней мере, он стал железобетонно уверен в некоторых из своих убеждений. Во-первых, в кого пошёл его будущий супруг. Во-вторых, что слухи не врали и не преувеличивали — семья Грэйс действительно чудовища. И в третьих, самое важное: ему не уйти отсюда целым. Целым, не разорванным по кускам, на кровавые ошмётки плоти. Это ясно по опасному блеску золота глаз королевы этого кривого Зазеркалья, где люди выступают как нечто неправильное, а монстры, что должны быть спрятаны в самой гуще темноты ночи — на свободе и имеют полную волю действий. Это заметно по уверенной, жестокой ухмылке её мужа, что скорее напоминает оскал готового к охоте хищника.       Нынешние правители этих земель наблюдали за ними с балкона зала. Кун с трудом подавляет собственный оскал, рычание так и норовящееся сорваться из глубин горла, стараясь держать выражение лица под контролем. Вместо этого он прикусывает щёку изнутри в нервном ожидании. Отвратительные ощущения. Он чувствует себя не более, чем дорогой куклой. Красивой, изысканной, нарядной. Куклой, что не может повлиять на свою дальнейшую судьбу, никак не может изменить ход действий и событий. И от этого всё внутри берёт чистая, неподдельная ярость. — Да, — он игнорирует направленное на него расплавленное золото, сжимая губы в тонкую линию, — Думаю пора начинать, — лежащая на его талии рука сжимается лишь сильнее, притягивая к себе ближе. И как бы Кун не противился, у него нет права отказаться.       Пока священник, важно кивнув на слова своего хозяина, читает проповедь, Агеро рассматривает помещение, а именно, его внимание привлекают колонны. В какой-то момент ему начинает казаться, что золотые узоры начинают двигаться, что из темноты, куда не падает свет свечей, на него смотрят десятки пар глаз. Какие-то с подозрением, настороженностью, некоторые с неприкрытым интересом, третьи и вовсе с насмешкой. Однако, стоит ему лишь раз моргнуть и всё растворяется в никуда. — Кун Агеро Агнис, — парень переводит свой взгляд на безразличного старика, который, он уверен, также ждёт начала пиршества, как и все остальные, — Согласен ли ты взять Джу Виоле Грэйса в свои законные мужья? — он кивает практически сразу, зная, что его мнение не сильно имеет значения. Слыша, как многие десятки, если не сотни его предшественников пытались отрицать, протестовать против своей участи, старательно надеясь, умоляя сбежать, уйти, отречься от ужаса того, что их ждёт. Однако, не взирая на ответ жертвы, экзекутор всё равно приводил приговор в исполнение. Подобный вопрос был лишь глумлением, издёвкой, в попытках узнать, сколько ещё вынесет человек прежде, чем сломается окончательно. В желании разломать всякую надежду, довести отчаяние до такой степени, что хотелось, буквально, вскрыть себе вены и сдохнуть поскорее. Лишь бы это всё кончилось. В жажде подтолкнуть к краю, к сумасшествию, к чертовому шоу.       И Агеро не для того прошёл через всё это дерьмо, чтобы удостоить их чести наблюдать за всем этим шапито с его участием в главной роли. Если они хотят представления, крови и зрелищ, пусть сходят поглазеть на ежегодные бои семьи Кун. Там этого добра навалом. — Что ж, тогда объявляю этот брак законным, — видимо, Кун пропустил момент, когда спрашивали мнение его нового супруга. Старик захлопывает книгу, сходя со своего места вниз, к толпе, — Все приготовления выполнены,— зал погружается в гробовую тишину, что невольно заставляет напрячься. Агеро моргает насколько раз, чтобы сосредоточиться на реальности, отгоняя сомнительные мысли.       На этот раз он заставляет себя остаться на месте, когда чужие руки тянутся к нему, а именно — к фате. Он сжимает собственные в кулаки, когда белая ткань отодвигается, игнорируя бурчания о том, зачем чёрт возьми, делать её настолько плотной, что почти не разглядеть лица. Он пытается игнорировать, когда слышит, как столь ненавистный атрибут одежды швыряется в другой конец комнаты, приземляясь с глухим стуком. Он закрывает глаза, когда чужие пальцы, когти проводят по его бледной коже, едва касаясь очертаний скул.       Однако даже несмотря на относительное спокойствие этого момента, он не может избавиться от острого чувства, что чего-то не хватает. Чего-то, что было здесь, когда он входил. Чего-то, что было здесь с самого начала, но перестало существовать в какой-то момент. Чего-то, что пришло с ним. Но исчезло. — О, о них можешь не беспокоиться, — Агеро открывает глаза и видит, что чудовище ему улыбается. Многие сочли бы эту улыбку милой, но у самого Агеро она вызывает лишь насмешку. Она выглядит неестественно, неуместно, словно ребенок прилепил любимую, интересную наклейку себе на лицо, словно кто-то надел карнавальную маску и ходит с ней, не снимая. Но нужно отдать должное, сидит она, как влитая, — Больше никогда.       Точно.       Охранники.       Он совершенно про них забыл.       Те самые два охранника, что сопровождали его по приезде сюда. И Кун не собирается оборачиваться. Не только потому что он не желает играть по их правилам, быть марионеткой, которой можно управлять по своему усмотрению. Он не хочет смотреть на разорванные в клочья тела, что едва ли похожи на человеческие в своём нынешнем виде. Не то, чтобы он жалел их или относился к ним с каким-то состраданием. Хрена с два. Просто такой конец кажется действительно довольно жалким.       Впрочем, он вполне подходящий для кого-то вроде них.       Агеро делает глубокий вдох. Ему нужно, просто необходимо держать себя в руках. Ещё немного, осталось самую малость. Вот только на выдохе, он резко осознает, что лежит на полу. А над ним нависает Баам. Хотя в его облике ничего существенного не изменилось, но Кун чувствует, как тени, сама тьма вокруг них становится гуще, плотнее. Ощущает, как чужое тело устраивается меж его ногами, как ледяные чернильные руки охватывают его шею. Не в нежном захвате, отнюдь. Сначала слегка, а после сильнее и сильнее, сильнее и сильнее, в попытке убить, задушить, а после сожрать.       И Агеро видит в чужих глазах, что послужило причиной этого. Хотя шатен и говорил, что сначала его возьмёт, чудовище почуяло в нём угрозу. Почуяло, как нечто ещё более противоестественное, чем оно само протянуло свои лапки. Не кошачьи, пёсьи или чего-то подобного, о, нет. Такие, какие бывают лишь у насекомых. Ядовитых, хотя красивых, просто безумно прекрасных на вид. Что несут смерть лишь одним касанием.       И хотя он не чувствует никакого страха от своего теперь уже супруга, эта ситуация, как и потухшее большинство источников света, как и одобрительные крики жадной до крови и зрелищ толпы, заставляют его наконец-то не сдержаться и оскалиться. Когда его голова свисает с края ступени, предоставляя лучший доступ к горлу, он оглядывает голодных тварей, что не сводят с них взгляда.       Это правда, что все невесты, женихи и так далее по списку умирали от рук Виоле, устраивая представление и ему, и всем кто находился поблизости. Жестокое кровавое шоу, которое заканчивалось ужасной, публичной, отвратительной расправой над жертвой. А после глумлением над её телом и пожиранием. По договору заключённому между Великими семьями жрать кого-то, чья душа все ещё обитала в этом мире и в этом теле, было запрещено.       Жаль, наверное.       Он ощущает, как сильнее сжимается чужая хватка, царапая нежную кожу. Видит, как чужое лицо искажается в недоумении, когда жертва, что должна задыхаться, приближаясь к собственному концу, молить о пощаде жизни, пытаться вырвать последние минуты, последние ниточки своего существования любыми средствами из чужих рук никак не реагирует на прекращение поступления воздуха в лёгкие.       Но разве ж можно убить то, что итак мертво?       От этого Агеро пробирает на смех. И он смеётся, сжимая чужие руки, чей хозяин застыл на месте. Смеётся, когда остальные, тоже почуяв неладное, замолкают. Смеётся, когда замечает пристальный взгляд правителей, истинных хозяев этих земель. Смеётся, когда его нынешний муж не получает совершенно никакой реакции, кроме разве что счастливого смеха и от этого всё тело чудовища, возможно, впервые в жизни покрывается мурашками, которые он может отчётливо почувствовать под собственной хваткой.       Комнату наполняет оглушительная тишина.       А затем, Баам, отошедший от шока и сам заходится в диком хохоте, чем заставляет уже Куна приподнять брови в немом вопросе. Лицо чудовища выражает понимание и ничем не прикрытый интерес. — Ах, — шатен облизывается, словно сытый кот, обожравшийся сметаны, — Так вот что было не так, — он говорит скорее себе, нежели кому-то ещё, наклоняясь ближе к чужому холодному (как он заметил только сейчас) телу, перекладывая чужие тонкие, хрупкие на первый взгляд руки себе на спину, заставляя раздвинуть ноги шире, так, чтобы они соприкасались телами, так, чтобы между ними не было абсолютно никакого расстояния, словно это непростительно, — Вот почему ты ничего не сказал за весь вечер, да? — изо рта Агеро при каждом вздохе выходит клубок пара. Потому что температура его тела слишком, ненормально низкая для любого живого человека, — Боюсь, что теперь ты от меня никуда не денешься, — он проводит языком по его ушной раковине, — Какая жалость, — тон звучит излишне плаксивым, показным и Кун не может удержаться от закатывания глаз. — Действительно, — он скалится, обводя ещё раз взглядом всех присутствующих и само помещение, подмечая и подтверждая для себя каждую деталь, — Очень жаль, — он пародирует чужие интонации, и чувствует полное удовлетворение, когда из чужого горла вырывается нечеловеческий, неприкрытый рык. Когда его собственные синие губы накрывают чужие в жадном, голодном, пожирающем поцелуе, он не сопротивляется.       Впервые в жизни, да и после неё, Кун перестает сопротивляться, отдаваясь. Зная, чувствуя где-то внутривенно, что его не сожрут. О, нет, больше нет. Чудовище больше не заинтересовано в нём, как в своей добыче, как в жертве. Потому что оно знает, что это не так. Что ему дали совершенно неправильный статус. Неподходящий. Противоположный. Ошибочный.       Теперь оно проявляет энтузиазм по совершенно другой причине. Это видно по любопытному взгляду, по голоду, таящемуся в глубине золотых рек, по твёрдой плоти, что прижимается к нему, выпирая из чужих брюк.       И поскольку не в его характере просто мириться с обстоятельствами, лёжа, как безвольная кукла, он отвечает на поцелуй. Со всей жадностью, со всей отдачей, что есть в уже давно небьющемся сердце.       Чудовище лишь смеётся в ответ, и отстраняясь, скалится донельзя.

***

— Очнулся наконец?       Агеро с трудом открывает глаза, кажется, что веки залиты свинцом, а само тело сбросили (по-другому в этой семье и быть не может) из окна десятого этажа. Судя по недовольному голосу, что так и сквозит отвращением, вперемешку с раздражением — это должно быть, его мать. Что, как и всегда, не в восторге от его выходок или поведения, которая терпеть не может его характер, как и его самого в принципе. Как минимум за то, что он никого и никогда не слушает, всё делая по-своему. Как минимум за то, что он не может заткнуться, не собирается сдерживаться в выражениях и подбирать слова, высказывая всё напрямую и старейшинам, и врагам, и даже отцу. Навлекая тем самым проблемы и на себя и на свою «семью».       Каждый раз одна и та же песня, одни и те же последствия. Это становится скуч-       Он не должен слышать её голос.       Эта мысль бьёт словно молотом, по уже омертвевшему мозгу. Ещё несколько секунд уходит на осмысление, прежде, чем возникает вторая.       Он должен быть мёртв.       Кун касается своего горла, аккуратно проводя подушечками пальцев по месту, где определенно точно должен был быть порез или хотя бы шрам, но там ничего нет. Абсолютно гладкая кожа, без каких-либо изъянов. Какого хрена?       Для того, чтобы сесть, ему требуется приложить достаточное количество усилий. Ощущения такие, будто по нему старательно так потоптались, прежде чем окатить ледяной водой, дабы привести в чувства. Он смотрит на женщину, что своим насмешливым взглядом, своей чёртовой ухмылкой глумится над ним. И он с удовольствием отвечает ей тем же. — Почему я ещё жив? — возможно, будь они в более хороших отношениях, будь он менее упрям и горд, всё бы не дошло до такого. Но Кун знает лучше, чем верить в глупые детские сказки. Верить в то, что от его поведения что-то бы изменилось, а даже если бы и так, он знает, что лучше бы сдох, чем прожил жизнь, пресмыкаясь у чужих ног, как последняя псина, — Вернее не так, почему я опять здесь?       Здесь. Снова. В этой чертовой комнате, что должна была стать его камерой смертника. Где он не мог сделать абсолютно ничего, кроме как ждать. Ждать, когда ему принесут еду, ждать, когда подадут воду, ждать, когда очередной утырок, очередная покорная шавка, которых он вынужден называть братьями и сестрами, придёт поиздеваться над ним и его положением. Ждать. Ждать. Ждать. Ждать. Ждать. Ждать. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. В этой гребанной комнате, что больше похожа на тюрьму, на гроб. Клетку, из которой нет выхода. Кроме одного, которым Агеро, собственно, и воспользовался.       Так как это его комната, или когда-то, до всей это ситуации была, он знает количество и место тайников, где спрятано какое-либо оружие. Он знает, куда он спрятал кинжал. Тот самый отравленный клинок, что подарила ему мать, когда он стал «настоящим» Куном. Всего один разрез — и смерть обеспечена.       Да и что может быть хуже, чем паршивая овца семьи, вынужденная за свой упёртый, гордый нрав, за свои «грехи», на которые так любят указывать остальные, отправиться на плаху? Только эта самая паршивая овца, умудрившаяся самостоятельно оборвать свою жизнь до начала ритуала брака. Кун даже не скрывает усмешку, проступающую при этой мысли. Он сам, своими собственными руками перерезал себе горло. Этим самым кинжалом. Он отчётливо помнит кровь, которой были залиты как пол, так и его собственное тело.       Потому что Агеро отказывался просто так принимать свою «судьбу», он отказывался и отказывается жертвовать собой, чтобы они жили хорошо, в процветании и радовались каждому дню.       Он не согласен.       Он против.       Хрен им всем. — Итак, — его ухмылка переходит в оскал и он не без удовольствия отмечает, как женщина перед ним вздрагивает, — Проще говоря, вы каким-то образом меня оживили не так ли? — трудно не заметить выходящий во время разговора пар изо рта, — Чтобы что? Разве семье Грэйс нужны не живые людишки на съедение, а? — она смотрит на него с отвращением. В общем-то ничего нового, но в этот раз там есть что-то ещё, что-то, что он может назвать, что-то, что он видел множество раз на лицах своих родственников, в глазах своих врагов и, чего греха таить, несколько раз в своём собственном отражении — дикий, животный, ничем не прикрытый страх. — Нет, — она выдыхает, но Кун легко может заметить её нервозность, её трясущиеся руки, которые она так старательно пытается спрятать с его поля зрения, — Жертв-... Новый супруг, уже был выбран и это был ты. Заменить тебя — не вариант. Значит, оставалось только воскресить, — его мать избегает смотреть ему в глаза, но он может дать ей эту поблажку. — И кто я теперь — ходячий мертвец? — он сжимает и разжимает пальцы руки, проверяя подвижность конечностей, однако, кроме всё также исходящего мороза, отсутствия сердцебиения и какого-либо дыхания или пульса — он не чувствует никаких изменений. — Полагаю, что так, — она встаёт со своего насиженного места и с осторожностью подходит к чудовищу, что когда-то давно, в младенчестве было её сыном, — Через несколько часов тебя начнут собирать, а затем отведут к твоему супругу, — последнее слово женщина, буквально, выплёвывает, — Всё это время и до окончания церемонии на тебе будет особая печать, что не позволит тебе сбежать или как-то сорвать это, — она запинается, подбирая слова, — Мероприятие. Также, она не позволит тебе и рта раскрыть, чтобы не выкинуть чего-нибудь. Как ты это делаешь обычно, — она приседает перед ним на корточки, проводя кончиками пальцев по его лицу.       Затем, бросив сухое и безжалостное: — Удачи.       Она растворяется в дверном проёме, захлопывая за собой дверь. Кун хотел бы исследовать комнату, чтобы попытаться снова, но понимает, что он не может встать. Не может сдвинуться, не может покинуть этот блядский, постеленный на полу матрац, что ему с любовью оставила его семья.       Небольшой смешок. За ним ещё один. И ещё. И ещё. И ещё. Пока он, все они не переходят в полноценный, безумный, сумасшедший, чудовищный смех.

      Ну и дерьмо.