О Больших Птицах, умещающихся в карман

Большая Птица в моменте кажется совсем несоответствующей своей кличке. Пытающийся ухватиться за рубашку Рыжего так отчаянно, будто тот может пропасть, Стервятник похож на существо, которое можно уместить в карман или спрятать от всего мира у себя в ладонях. В этот момент он не кажется вожаком целой стаи и уж тем более человеком, способным справиться со всем навалившимся сам… Рыжий сперва смотрит на него, выжидая пару секунд, дабы осознать, что отталкивать, бросая неуместные оправдания, его не собираются и даже если это просто момент слабости, то длиться он будет достаточно долго, поэтому можно положить ладонь тому на спину, ничего не боясь. Стервятник этого незначительного прикосновения даже не замечает (нет сил замечать мелочи). Ему бы больше хотелось, чтобы Рыжий с силой сжал его в объятиях, не только выдавив все жизненные силы и, может, сломав пару рёбер, но и оставив у себя на рубашке размытое чёрное месиво — остаток траурного макияжа — как напоминание, что Стервятник есть не только тут и сейчас, но и чёрными тенями на чужой одежде ещё на какое-то время. В такие моменты ему жизненно необходимо было знать, что как только они разойдутся, то не для него одного ничего не закончится. Пусть для Рыжего это «не закончится» продлится хотя бы в качестве наличия рубашки, которую можно будет надевать либо только после стирки, либо с фальшивой уверенностью, что никто не догадается о тайне появления пятна на плече. Рыжий обнаруживает, что молчать ему становится трудно, но говорить ещё сложнее, а потому он ничего не меняет. Единственным звуком, ударяющимся о каменные плитки туалета и раздающийся эхом, являются всхлипы, что в теории должны отталкивать всех желающих воспользоваться уборной посреди ночи. Мало кто захочет на деле проверить легенду о плачущем по ночам Птичьем Папе. Когда положение, в котором они сидят, становится достаточно привычным, а от того дискомфортным, Рыжий подаётся вперёд и крепче обхватывает Стервятника, уткнувшись при этом ему в волосы. Вдыхает через нос. Пахнет настойками и травами, точно не теми, которые выращивают в Гнезде (хотя Рыжий не исключает, что и там, где-нибудь за кактусами, может в не примечательном горшке прятаться подобное). Просиди они тут достаточно долго, а они просидят, от абсолютно трезвого Рыжего тоже начнёт так пахнуть. Благо, Крысы привыкли. Медленно водя рукой по спине Большой Птицы, Рыжий в очередной раз играет в игру «определи по количеству задыхающихся вдохов плачевность состояния». Наверное, в очередной раз проигрывает, поскольку ничего у него определить не выходит кроме очевидного «раз пришёл, значит уже плохо». Они молчат ещё как минимум вечность, пока отрывистые попытки преодолеть истерический припадок не сводятся к усталому обмяканию в чужих руках. Стервятник наконец дышит более-менее спокойно, и Рыжий решает, что сейчас лучше с ним ничего не обсуждать — в прошлый раз, когда он попытался такое сделать, это привело к повтору истерики с самого начала, а после недельной игре в кошки-мышки по всему Дому, пока Рыжий не подловил его в Гнезде и не заставил выйти на разговор. Поэтому он знает, что лучше Стервятника ни о чём не спрашивать, даже если спросить хочется. Хотя бы просто подтвердить очевидное: причина истерики не в нём. Рыжий и так уже должен понимать это, ведь Стервятник ещё в тот раз дал ему достаточно чётко это понять, но противная мысль не вытравливается из головы ни в какую, хоть дихлофос в ухо заливай. Он смотрит на рассыпавшиеся по его груди светлые волосы, сам громко выдыхает через нос и откидывается головой к стене. — Прости… — вдруг хрипло раздаётся снизу, так тихо, что Рыжий не сразу понимает и приходится податься в прежнее положение. К этому моменту Стервятник заговаривает вновь: — Ты устал. Не спрашивает, а утверждает. Знает, что это так, но неправильно определяет причину этой усталости, раз извиняется. Рыжий сжимает пальцы на его спине. — Всё нормально, — отвечает он сухо и, посмотрев на застывшего Стервятника ещё пару секунд, поднимает голову к потолку, принявшись разглядывать мигающую там лампочку. Нормально. У Рыжего всё как угодно, но только не нормально, о чём Стервятник знает лучше всех, но спорить не берётся: сегодня не тот случай, когда это будет уместно. Он заводит всё ещё дрожащую руку себе за спину, нащупывает там пальцы Рыжего и, слабо их сжав, прижимает к груди. Так и сидят. Снова молча: один говорить не хочет, второй — не может, не испортив при этом момент. Продолжается это, пока Рыжий не осознаёт, что ослабевшая Большая Птица прекращает терзать его пальцы своими. — Спишь? — спрашивает тихо. Ответа не следует. Рыжий вновь устало выдыхает и свободной рукой тянется к своему лицу. Медленно стягивает с носа очки, немного жмурится, привыкая к миру без зелёных цветов, а затем наклоняется ниже и касается макушки Стервятника губами. Тот, как и ожидалось, не просыпается от этого, и Рыжий, подождав ещё немного, начинает говорить также негромко, чтобы не разбудить: — Ты же не жалеешь, что разрешил мне остаться тогда и сегодня? — и молчит пару секунд, так, будто ждёт ответа. — …Да и вообще… Уже через мгновение Рыжий сам оценивает глупость вопроса и радуется, что Стервятник этого на самом деле не слышит. Все следующие философские размышления остаются в пределах его головы.

***

Птицы пугаются, когда посреди ночи дверь в Третью открывается и в полный мрак стайной жалуют разом жёлтый свет от фонарика, немного выветрившийся, но всё ещё ощутимый запах перегара и шум от двух пар шагов. Стервятник шикает на пару человек, поднявшихся со своих спальных мест, дабы помочь ему добраться до койки, поскольку с этой ролью терпимо справлялся и Рыжий, уложивший его руку себе на плечо. Чудом не навернув ни один из многочисленных горшков, Рыжий добирается до ложа Большой Птицы и усаживает его на покрывало. Выпрямляется. Стоит на месте с внезапным пониманием, что сейчас он должен уйти: не в постель же к Стервятнику ему ложиться, когда их вся Третья видит. — Спокойной… — Рыжий. Его останавливают вялой попыткой ухватить за запястье и жестом приказывают наклониться. Мысли все из головы испаряется на секунды две, а после приходят в тройном объёме. Доверяться в таких случаях человеку со зрачками шире положенного — дело глупое и в какой-то мере безрассудное. Но Крысы, а уж тем более вожаки, вообще не славились умением сперва думать, а после делать, поэтому Рыжий наклоняется. Прощального поцелуя, который он уже откровенно ждал, не происходит, хотя Стервятник и кладёт руку ему на подбородок. Вместо романтичного жеста он поворачивает голову Рыжего так, чтобы тот смог услышать его шёпот: — Относительно тебя я ни о чём не жалею. У Рыжего перестаёт биться сердце. Стервятник спускается рукой от его подбородка к плечу и похлопывает по тому, приказывая выпрямиться и не привлекать больше к их персоне лишнее внимание. Фонарик в его руке подсвечивает лицо Стервятника снизу и создаёт лишние тени, но даже так Рыжему кажется, что он смотрит на самое красивое существо, которое мог увидеть за всю жизнь.