Im 'agnus immolabit

*** В ночном сумраке очертания собственной комнаты мягко размывались, и тело будто впитывало эти глубокие, плавные волны. Приятно тяжелело, обмякало. Голова была такой же вязкой. Ни шепотка. Только удаленные звуки улицы за окном. Он был не в себе, и понимал это. Ганнибал так сделал? — Ублюдок. Уилл сморгнул, чувствуя, как слеза скатилась в мягкость наволочки. А затем улыбнулся. Подняться с постели было тяжелей, чем воображалось. Каждый шаг был медленным, нелепым. Мальчишка двигался по стенке, опираясь то плечом, то ладонями. Концентрат веществ буквально заталкивал остатки здравости в клетку, вальяжно прогуливался вокруг прутьев, позвякивая ключами. Оказавшись на пустой кухне, освещенной лишь фонарями с улицы, Уилл нащупал пальцами кофейный сифон. Новый. Рассыпанный порошок от перемолотых зерен, разлитая вода. Движения неуклюжие, непосильные. И все же он справился с тем, что делал много лет. Стоял и ждал, когда приготовится напиток на двоих. *** Волосы у Ганнибала были мокрые, а рубашка даже не застёгнута до конца после душа: он сразу понял, что мальчишки нет в постели. Мужчина и раньше с трудом переживал вынужденную разлуку, он уже пожалел, что не сдержался снова и потратил столько времени на заметание следов: ублюдок мог найти и забрать его Уилла. Только убив его, Ганнибал сможет приспустить мальчишку с поводка. — Уилл, — но он был здесь. Он был один. Ноздри защекотал запах кофе, как в тот день, когда всё в последний раз было почти нормально. Но только уже ничего не было нормально: темнота вокруг шептала одним определённым голосом со всех сторон разом, Ганнибал едва отмылся от чужой крови и… Уилл уже не был ребёнком, которого он опекал. Слабую, едва держащуюся на ногах фигурку мужчина коротко вжал в себя, подобравшись со спины. Голос темноты стих, почувствовав чужое тепло. — Что ты делаешь? *** — Кофе. Вопрос, который можно было не задавать. Ответ, который можно было не говорить. Но они прозвучали. Голоса коснулись друг друга. Как однажды. В совершенно бестолковой попытке воссоздать на секунду разрушенную реальность. Нет. Нечего разрушать — той реальности и не было никогда. Не существовало. Лишь иллюзия. Уилл откинул голову назад, к чужому плечу. Закрыл глаза и выдохнул шумно, медленно. Наркотик плавно тек по венам. Глушил болезнь. Глушил боль. — А ты будешь делать мне сэндвичи? *** Невинный вопрос повторялся снова и снова, пока Ганнибал не отмер: теперь голос Уилла был повсюду, заглушая другой, рыдающий сломленно и отчаянно, тот, который умолял его прекратить. «А ты будешь делать мне сэндвичи?» Уилл совсем маленький, пахнущий окисью и копотью, даже не потрудившийся стереть кровь с рук, крутит в руках рисунок с разноцветными барашками. «Я не могу! Я не могу!» Дыхание замерло на выдохе, гортань сжалась вокруг эфемерно застрявшего в горле комка. Ганнибал зажмурился и вонзил зубы — куда-то, где тут же набухли солёные и тёплые капли крови, — и низко зарычал, забившись в алчущей дрожи. Капли были что глоток воды для умирающего в пустыне — он никогда не пробовал ничего вкуснее. «А ты будешь делать мне сэндвичи?» Уилл взрослый, практически не знакомый, другой, бесконечно далекий — его новые стороны ощерились иглами наружу и атакуют без разбора, раздирая сросшуюся с телом маску на лоскуты. — Да, — мужчина выдохнул оставшийся в лёгких воздух. Руки сжали мальчишку почти до хруста. — Всегда. «Пока смерть не разлучит нас.» Темно и тихо, сквозь окна пробивается звёздный свет, и лишь он один, не считая одинокого огонька горелки, освещает их слившиеся воедино тела в момент, когда их души воспевают главные клятвы верности. То таинство, что было им доступно, чего не засвидетельствует ни Бог, ни Дьявол — лишь они оба. «Сдохните все вместе и оставьте меня в покое! Хватит! Проваливай!» «Не смотри на меня!» — С вишнёвым джемом, мой мальчик. *** Слезы брызнули с глаз совершенно естественно — реакция на остроту, колкость от укуса. Губы разомкнулись, испустив еле слышный вздох. Тело вытянулось, мелко затряслось, скованное напряжением, пока чужие зубы изрывали кожу. В моменте стало нечем дышать — настолько обруч рук стискивал юношеское тело. Замыленный взгляд кинулся на столешницу, где обычно стояла тарелка с готовыми сэндвичами. Уилл видел ее сейчас. Свежие, душистые тосты, аккуратно нарезанные идеальными треугольниками. Темная паста поверх них булькнула, и кровь вязко растеклась на тарелке. Это было их настоящее? Перевязанные руки легли на чужие, оглаживая так, что едва касались. Будто мальчишка не имел права на большее, будто боялся прервать блаженный процесс. Ребра сдавливало, и Уилл ясно слышал, как трещат кости. В голове каждый хруст отдавался глубоким эхом. Каждый хруст освобождал, затягивая петлю крепче. Ему было страшно. И так хорошо. *** «Я не могу больше,» — отражение в оконном стекле плакало и мелко тряслось от истерики. Оно было совсем маленьким, в закрытом голубеньком платье. Взгляд Ганнибала застыл на нём всего на мгновение. Бесконечное. — «Спаси меня.» Два удара в секунду, пятнадцать секунд — едва оформившаяся грудь была исколота так сильно, что не каждый след от ножа можно было отделить от другого. Она была такой маленькой. А Ганнибал понятия не имел, как ещё может прекратить её страдания. Вода в сифоне кипела, и, не считая дыхания Уилла, это был единственный звук. Чем-то он напоминал звук пузырящейся крови, выходящей из лёгких. «Может, если у нас есть мистеры, вы будете заботиться обо мне?» — Я обещал всегда заботиться о тебе. «Заставь их пожалеть.» — А ты, обретший самостоятельность, решил пойти от меня по рукам и угодил в лисий капкан. Оскаленная пасть алой кожаной маски ожила и откусила голову истекающего кровью отражения. Объятия ослабли, а через секунду и вовсе отпустили Уилла. «Это всё неправда. Мальчишка играет с тобой.» «Избалованный щенок пользуется нами.» Сэндвичи с джемом… И это после того, как он оттолкнул его? Кровь на стиснутых зубах скрипнула одновременно с пришедшейся на чужую щёку пощёчиной. Рука слепо зашарила по столешнице, видимо в поисках ножа, и отдёрнулась, когда схватилась за раскалённую колбу. Уилл виделся ему маленьким. В закрытом голубеньком платье. *** Пальцы вцепились в столешницу, мальчишка едва не упал. Выпущен. Отстранен. Потерян. Момент уязвимости, и голова вскипела, опаляя ужасом. Паника стянула хладнокровно. Множество липких смолистых рук оплели ноги, уповая затянуть за собой. Уповая отпечатать вину, отпечатать ничтожность. Отпечатать боль, которую Грэм не хотел вспоминать. Пощечина сбила с ног. Уилл свалился на пол, и путы из черных рук разорвались, исчезли. Мальчишка прислонил дрожащую ладонь к лицу, к щеке, набухающей от удара. Стерев кровь с разбитых губ, он взглянул на измазанные в алой вязкости пальцы, а затем поднял голову. Неуклюже заскользив по кафелю коленями, Уилл подобрался ближе, притягивая руку мужчины, от которой только получил удар, к своим губам. — Пожалуйста, — целуя крепкие пальцы, лихорадочно зашептал мальчишка. — Еще… Обреченно. Болезненно. Умоляюще. — Ударь меня еще. *** Какая-то часть Ганнибала довольно скалилась, видя такое простое, элегантное решение проблемы. Ударить и бить дальше, пока не истончится и не пропадёт тень мучающей боли. Но только был ли у самого Ганнибала такой выход? Он хотел схватить за волосы и со всей силы вбить кудрявую головку в пол. Хотел залезть пальцами под рёбра сквозь живую плоть и разорвать. Хотел любить мальчишку до конца своей жизни. Губы, с жаром впечатавшиеся в следующую пощёчину, Ганнибал жаждал целовать. «Стой! Пощади, демон!» — надрывающийся в визг голос, отвратительный и громкий. На другой ладони быстро назрели волдыри ожога, и мужчина сжал её покрепче, чтобы болью вырваться из ошмётков этого кошмара. Но Уилл ему не снился. Он ударил его так сильно, что и так слабый мальчишка безвольно опрокинулся на пол тряпичной куклой — и тут же остервенело бросился следом за ним, хватая за шею. — Хорошо, я ударю. Глаза мужчины загорелись светом особенным, и, удерживая за шею, он легко потащил мальчишку прочь из кухни в гостиную, где оставил его, совсем немного не дотянув до ковра. Он отошёл и вернулся: в руках его была тонкая очищенная ивовая розга. — Столько, сколько ты заслужил, — звонкий свист, и кончик рассекает чужую голень. *** Обе щеки залиты багряным. Кожу жжет. На шее все еще фантомно ощущается тяжесть сомкнутых пальцев. Собственная ладонь скользит по горлу в робости, и Уиллу кажется, что он чувствует отпечаток, точно клеймо. Прохлада паркета ластит открытую поясницу — существенный контраст, ведь тело горит. И страха уже нет, лишь волнение. Опаска, которая пьянит. Ганнибал опасен. Ганнибал безжалостен. Но это то, что мальчишке нужно. Взгляд на периферии коснулся чужой фигуры по ту сторону гостиной. Уилл запрокинул голову, замирая, видя самого себя: трясущегося, заплаканного, с ужасом в глазах. И в груди заныло, и слезы теперь уже потекли по собственным обожжённым ударами щекам. Мир раскалывался, он сходил с ума. Но, кажется, это был единственный выход. Розга прорвала ткань белых штанов. Силуэт исчез. Уилла тряхнуло всем телом, и он сипло вскрикнул, сцепив зубы. Все, что он мог — беспомощно развернуться на бок в попытке приподняться. — Еще… Мальчишка сжался весь, не понимая до конца происходящее, прося откуда-то изнутри себя. *** «Ещё.» Уиллу вторили голоса, удивительно единодушно для столь переменчивых единиц, и Лектер подчинился. С пронзительным свистом кончик розги рассёк воздух, смахивая с себя капельки крови: бедро прочертил новый росчерк, а следующий лёг на него накрест, и нежная кожа не выдержала. Ганнибал помнил руки на талии Уилла, и метил теперь только в места, осквернённые чужими прикосновениями. В конце концов, агонизирующие голоса, чьи имена он помнил, стали совсем неслышимы под звериным рёвом остальных: каждый удар, каждый замах сопровождался ими, будто ритуальным приветственным рычанием дикарей. Пока мест, отмеченных чужими руками не осталось. Ганнибал улыбался — скалился вместе с ними. — И наконец, — глухой и сухой, будто скрипящий вековой дуб, двухметровый в обхвате, голос Ганнибала даже до него самого доносился будто издалека. Мысок домашней туфли надавил на поясницу и оттолкнул, вынуждая Грэма перевернуться на спину. Ворс ковра украшала россыпь крошечных алых капель. Кончик розги снова свистнул и рассёк чужую щёку. *** С каждым ударом становилось легче. Огненные вспышки — проедающие, разрывающие. Тело увесисто набухало в шрамах и крови, а голова редела мыслями, границы стирались. Пульсирующие кошмарные образы сменялись пульсацией меток после ударов. Тело рвано вздрагивало, прогибалось, бессильно сжималось. Ворс под стиснутыми намертво пальцами трещал. Лицо, устланное слезами, утыкалось в ковер, куда отправлялись надрывные стоны и жалобное нытье. Кудри сбивались, липли друг к другу от жара, пробивающего тело. Всхлипнув и поджав губы после припечатанной к щеке розге, Уилл наконец-то разомкнул глаза, глядя на возвышенную, мощную фигуру. Подрагивающие бедра сжались меж собой, внизу все было крепким и мокрым. Пальцы макнули кровь с рассеченной кожи и обвели губы. Те податливо раскрылись, пропуская в рот измазанные пальцы. Лишь на пару мгновений. А затем руки бессильно стукнулись о ковер. *** Ганнибал бы поморщился — в момент удара собственная щека заныла, будто Уилл снова его ударил. Глупое наваждение. Мельком он поднял взгляд на незанавешенное окно, и ему показалось, что он что-то видел. Снаружи. Будто очередная тень мелькнула, избегая его взгляда. Вернувшийся к мальчишке взгляд медленно осмотрел результаты своих трудов; мужчина сделал шаг, поставив вторую ногу с другой стороны от чужой груди, и потом присел, блокируя коленями плечевые суставы. Он всё ещё возвышался над Уиллом, и ему следовало наконец отдать должок: стоило расстегнуть и приспустить брюки, как высвобожденная головка тяжело склонилась, практически касаясь губ мальчишки. Вид вышел фантастическим, и на кончике тут же созрела капля предэякулята, а сама плоть заметно дрогнула от удовольствия и всё же коснулась губ. — Язык наружу. *** Лоскуты изрезанной прутом дешевой одежды на тонком теле придавали виду куда больше распущенной уязвимости. Дрожь прошивала мелкими спазмами, не намереваясь истощаться. Уилл смотрел на мужчину сквозь пелену завороженно, не отрываясь. Следил, впитывал, наслаждался. Грэм мог врать себе сколько угодно: мог бежать от него, мог ненавидеть, но его близость была неизменно благоговейна. И с каких пор? Уилл видел его впервые. Впервые ощущал на своих губах. Дыхание дрожало, участившись. Мальчишка выпустил язык, послушавшись в искреннем порыве, и застонал в голос, ощутив вкус мужчины. Солоноватая терпкость мускуса, смешанная с ароматом геля и его собственным, дымно-древесным. Багрянец на щеках стал темнее, а глаза заблестели ярче, прося, умоляя. *** Тяжесть прокатилась по языку мучительно медленно, пока не коснулась губ, и снова. Ганнибал явно тянул время, отдавая возникшее вдруг затишье любованию: головка каталась по языку размашисто, с ощутимым усилием, а сам Лектер наслаждался редким зрелищем того, как сам спускает всё больше и больше смазки. Однако головка отступала, едва касаясь губ, будто пока что мальчишка совершенно не заслуживал получить больше. И не получит, если посмеет спорить. — Теперь вылизывай, — член завис над чужим лицом немного дальше прежнего, и теперь головка мягко утыкалась в щёку, продвинувшись вперёд чуть меньше, чем на треть размера. — Отсюда и до конца. Только языком. Если ты ослушаешься, то будешь наказан. Колени ощутимо давили на ключицы при каждом движении, будто Ганнибал грозился на самом деле сломать их — тонкие и хрупкие кости, без которых мальчишка и руку поднять не сумеет. И останется под попечением и заботой своего Хозяина. *** Язык начинал неметь, пока им так тщательно и всеобъемлюще пользовались. Давили, терлись, спускали вязкие прозрачные капли. Этого было мало до сумасшествия. Но Уилл терпел, ждал. Разумеется, он должен был добиться, выслужить разрешение. И Ганнибал позволил ему, отчеканив глубоким, размеренным баритоном, однако не без того, чтобы «дернуть поводок». Сорваться на большее, сделать не так — и хруст костей станет реальным. И Уилл знал, что мужчина не шутит. И плясать на кончике ножа было сущим блаженством, особенно когда все желания только и упирались в то, чтобы быть уничтоженным чужой волей. Мальчишка полностью зависел от него. Язык плотно уперся в головку, робко заскальзывая к уретре, чтобы получить побольше заслуженной награды в виде полюбившейся густой смазки. Отдаленное понимание, что Ганнибал желал его так, несомненно пробирало в трепете и возбуждении. Лакая уздечку подразнивающими движениями, бесстыдно выцеживая больше смазки, юноша все-таки широко обвел языком крупную головку полностью, устремляясь дальше, как было велено. Боль в суставах резанула от его рваного порыва вперед, Уилл болезненно застонал. Дрожь сошла — тело затрясло, но мальчишка продолжал вылизывать положенное ему место именно так, с непрерывно тянущей резью в ключицах. *** Послушная, смирная собака… Только хвостом не виляет — настолько жадно и старательно ласкает. В уме Ганнибал уже беспокойно метался мыслями, где подлец научился так споро и резво работать языком. И ведь отделаться от сбивающих с мысли спазмов удовольствия не получалось, и, смешиваясь со злостью, они порождали терпкий, плотный туман, наполняющий сознание. Ревность, подутихшая после того, как он исполосовал мальчишку розгами, взвилась зелёным пламенем ввысь с новой силой. Ганнибал дёрнулся, сильнее надавливая на тонкие прутья костей. Кому он уже так отсасывал? Кто научил его? «Отрежь голову и принеси щенку на серебренном подносе — и пусть знает!» «Кишки наружу, и пусть ими пообедает!» Плоть со шлепком ударила по рассечённой розгой щеке, спуская смазку точно по ране. Ганнибал глухо зарычал, склоняясь, с кривой улыбкой наблюдая, как чужое лицо меняется от перемены центра тяжести. — Открыл рот. Посмеешь укусить — будешь есть из трубочки до конца своих дней, мальчишка, так что следи за зубами. *** Словно яд вбрызнул в кости, разъедая болью, точно кислотой — настолько остро пришлось чужое движение. Мальчишку беспощадно тряхнуло, и он вымученно заныл, задушенно и часто задышав. Еще немного, еще чуть-чуть, и кости переломятся. И эта рокочущая власть над ним была настолько упоительна, что член, стянутый бельем, начинало спазмировать в предоргазменной пульсации. Тяжесть крепкого, налитого ствола на щеке выбила еще один хриплый стон и шипение следом от солоноватости смазки, проевшей еще кровоточащий след. Уилл был на грани. И губы раскрыл в охотном послушании, грезя, чтобы в глотку затолкали поглубже. Чтобы вновь почувствовать его, чтобы иметь надежду завлечь его. Чтобы заполнить свою голову им. *** Снова головка на языке, однако в этот раз куда глубже и жарче, от чего невозможно сдержать низкий, довольный стон. Уиллу было к лицу. Его хотелось выдрать, вбить в пол, не размениваясь и на каплю сдержанности. А зачем сдерживаться? Уилл весь принадлежит ему. Уилл должен справиться. А иначе ему не поздоровится. Только что на самом кончике, и через секунду уже давит на заднюю стенку горла, провоцируя спазмы. В чужом рту было совсем не много места, и Ганнибал чувствовал язык мальчишки всем своим естеством. Ударить покрепче или заставить его задохнуться своим членом — что было лучше? Склонившись, он снова сменил центр тяжести, опираясь на руку над кудрявой головой — так будет куда удобнее вбивать в рот стояк. Язык пробежался по пересохшим губам, и мужчина слегка подался назад, давая чуть больше свободы под ответное действие. — А теперь соси. *** Рот непроизвольно раскрывался шире, безропотно потакая проникающим вглубь объемам. В жаркую мокроту заскользнула головка, а челюсть уже свело болезненным спазмом. Большой. Крепкая, упругая, крупная, сочная. В голове лихорадочно билось, как далеко головка сможет прорваться в глотку. Уиллу хотелось, чтобы член зашел полностью, до самого конца, и ради этого было даже не страшно умереть. Лишь бы угодить, лишь бы видеть горящие темным довольством глаза. Лишь бы убежать от кошмара. К нему. Только к нему. Чужие бедра двинулись, и член заскользнул глубже, вызывая ожидаемый рефлекс. Внутри влажно хлюпнуло, слезы брызнули с глаз, быстрыми змейками стекая к вискам. Мальчишка задушенно закашлялся, не переставая в обожании, с размытым взглядом лицезреть властительный облик мужчины. Получая вожделенный приказ, Уилл в отчаянной жадности задвигал головой, не зная меры, несколько неуклюже и бесстыдно раскатывая разбитые, вымазанные в смазке и слюне губы по широкому стволу. *** Его Уилл… Дать мальчишке проявить себя совсем не получилось — едва упругие губы прокатились по стволу пару раз, Ганнибал сорвался снова и беспощадно двинулся навстречу. — Молодец. Хороший мальчик. Легкая, едва заметная улыбка уголком губ, и голос сорвался на хриплый стон. Хорош. От одного вида так хорошо, что можно писать картины. Хотелось выбить из Уилла больше слёз, и головка мерно забила в чужую глотку. Раз, другой, на обратном импульсе коротко потираясь о язык — и снова глубже, выдавая после каждого толчка короткий рычащий стон. — Славный мальчишка. *** Большие глаза распахнулись широко на мгновение, мокрые ресницы затрепетали — в них зрела новая порция чистой, крупной влаги. Восторг. Поклонение. Ядовитое удовольствие. Безобразно влекущее бессилие. Глотка вздулась. Вздувалась каждый раз, когда член жестко бился в горячую узость горла. Снова. Болезненней. Сокрушительней. Уголки рта надорвались, треснули. Рваное мычание, прерывистое, захлебывающееся, давящееся. Оно вибрировало, раскатывалось по огромному члену, заходящему с завидной легкостью, несмотря на тугость — слюны было много, щенку истинно нравилось, когда над ним довлели. Уилл был безмерно раскрыт. Чрезмерно. Много ли человек успело попользоваться его болезненной потребностью? Брови дрогнули, исказились как-то особенно жалобно. Взгляд совсем поплыл, и мальчишка задышал сбивчивей. Разгоряченное тело забилось в робких импульсах, а затем стихло. Влага от спермы медленно вырисовывалась бессовестным пятном на светлых штанах. *** Ты знаешь своё место, мальчишка? Слишком хорошо. Так не бывает, если разум не погружен в дымный и вязкий морок, полный дыма и золы, так не бывает, если ты в своём уме. У них с Уиллом никогда не будет иначе. Ганнибал почувствовал, сжатием губ, сладострастной вибрацией голоса, как Уилл кончил. Не касаясь себя. Как приученный, гиперчувствительный. Кто научил его быть таким? Прерывистые, резкие выдохи, полные концентрированной злобы: «Кто. Учил. Тебя?» — грубый толчок на каждое слово, гремящее в мыслях в ответ на образы того, как кто-то другой пользует его чудную глотку. Разве он, Ганнибал, не лучше них, всех возможных? — Разве я хуже любого, на кого ты посмотришь? Член вырвался из обволакивающих чувственно губ, а колени полностью освободили пережатые руки. — Возьми его в руки, — хлёсткая пощёчина, нежданная, и от того должная быть действенной, не позволяющей отключиться после оргазма. — И постарайся, чтобы выжать всё до капли, или ничего больше не получишь. *** Уилл не понимал, что имеет в виду мужчина. Мысли вязли, тянулись, обретая спасительную бесформенность. Все его существо было погружено в ощущения, обнажая истинность, стремясь в отчаянии за необходимым. Удар по щеке, и рана, впечатанная розгой, раскровилась сильнее. Голова бессильным рывком двинулась в бок, и Уилл с глухим, жестким стуком вбился виском в пол — ворс сгладил удар, расположенный своей силой разбить череп. Звон, боль, шум в ушах. Полная раскоординация на пару мгновений. Блаженная беспомощность. Член снова твердел под рваной одеждой. Ему разрешили коснуться. Правда? Он может? Уиллу хотелось спросить, но вместо слов выжался лишь сиплый стон. Руки дрожали безбожно, скованные болью, ослабшие. Пальцы рук обхватили тяжелый ствол, подвигав на пробу вперед-назад, и губы прижались к скользкой головке. Юноша взглянул на него. Сбитые, мокрые пряди, темный взгляд, готовый разорвать в клочья, низкое, тяжелое дыхание, выбивающееся из полуобнаженной, мощной груди. Его тело полыхало господством, он пах властью. Уилл выстонал, подавшись головой так, что член нырнул на половину, и стал насаживаться беспорядочно, бесконтрольно. Все захлюпало куда громче. Хрупкие плечи сотрясались. Глотка саднила, разрывалась. Но этого было мало. Мало. *** Так глубоко он ещё не был, и от полноты удовольствия мышцы напряглись так сильно, что по ним прошла болезненная судорога. Член дёрнулся тоже, и даже сердце беспорядочно зашлось, разгоняя по крови адреналин, пока не наполнил им все вены и артерии. Мышцы с силой натянутых струн звенели, подгоняя бедра в такт насаживающемуся на член рту и быстрее — когда последняя капля терпения перевалила через край, и вожделение хлынуло наружу. Теперь мужчина драл чужой рот безо всякой жалости: затылок от каждого толчка с глухим звуком стучал в пол, толчки становились всё быстрее, а амплитуда их всё меньше, головка проламывала естественное сопротивление мышц и беспрерывно сочилась, будто это могло помочь чужой глотке расслабиться. Что за блажь — как бы ни был он глубоко, он кончит прямо туда, и Уилл и так получит его без остатка, но Ганнибал с рвением обезумившего зверя инстинктивно старался оказаться глубже в самый важный момент, чтобы утвердить своё владение. Однако оргазм было не удержать так легко, и семя хлынуло в чужой рот куда раньше, чем зверь был полностью удовлетворён своими усилиями — разлилось прямо в жаркое горло, прошлось от корня языка к кончику вместе и головкой и вновь в глотку вместе с последними яростными толчками. *** Да. Вот так. Разорвать. Размозжить. Чувствовать его безукоризненное преимущество. Дрожать под ним, покоряться ему. Впитывать ту боль, которая возведет в абсолют наслаждения, сорвет блоки. Выбьет кошмары из сломанной головы, чтобы сломать иначе, правильно. Толчки были настолько яростными и резкими, что взбивали слюну в полупрозрачную пену. Уилл задыхался, гортанно мыча, всхлипывая от собственных беспрерывных слез, от переполненности влаги в глотке. Было хорошо. Непомерно. Удар об пол, синхронное спазмированное движение вглубь — и снова. Чаще. Быстрее. Жестче. Горло распирало от внушительных объемов и того, как ими с неизмеримой жестокостью пользовались — трахали основательно, опустошая голову. Подчиняя. Кажется, что Уилл услышал треск собственных мышц. Глотку обожгло беспощадно — горячая сперма впечаталась в губы, язык, проникая много глубже. Ее было довольно много, и в ней хотелось захлебнуться. Стенки сжались вдруг изнутри, и тело бессильно тряхнуло — он снова кончил. *** Ганнибал отключился всего на секунду: закрыл глаза в блаженной тишине, погрузившись глубоко в себя, — и это быстро закончилось. Утомлённый вожделеющей негой взгляд тут же наткнулся на юношеское лицо, и мужчина наблюдал, как член медленно подаётся назад, пока жар губ не сменяется влажной прохладой. Нити слюны вязко тянутся за ним от чужого рта, и легко прилипают к коже, когда член тяжело и сыто бьётся о чужую щёку. Не раненную. Он мог бы мучить мальчишку всю ночь, заставив позабыть всё на свете. Всех, кроме него. Разве их отношения дошли до такого? Лектер заправил обмякшую плоть в брюки и сосредоточенно поднял мальчишку на руки, как большую куклу. Проходя мимо кухни, он заметил, как потушенная перекипевшей бурой пеной кофе горелка отвратительно шипит от жара, но не стал посвящать этому должного внимания. Он отнёс Уилла в ванную и, избавив от ошмётков вульгарной одежды, бережно погрузил его в тёплую воду, когда в ванной набралось достаточно. Было тихо. Будто дорвавшиеся до сладкого голоса́ его шизофрении сыто уснули, оставив его одного разбираться с безмолвно следующей за ним тенью светловолосой девочки в закрытом голубом платьице. Её большие серые глаза были наивно и широко открыты, босые ножки громко шлёпали позади. Она тоже молчала, только грузно пыхтела от желания догнать его быстрый и широкий шаг. А Ганнибал смотрел только на Уилла. *** Вдох. Выдох. Их дыхание казалось видимым — настолько были разгорячены тела. Уилл мог поймать его пальцами, прикоснуться губами, втолкнуть поглубже, проглотить. Он хотел дышать его мощью, его повелением. Изможденный. Опустошенный. Грэм смотрел на него из-под полуприкрытых век, затихший в его руках. Он все еще мелко дрожал. Вода казалась странно-вязкой. Или тело тяжелым? Погруженный в теплую пелену, мальчишка выдохнул особенно шумно, хмурясь от боли в саднящих ранах, а затем откинул голову назад, слабо и неосознанно улыбаясь. Рука поднялась, всколыхнув воду, подбрасывая ввысь брызги. Коснулась чужой руки, поднося к своим губам. Бинты на разбитых костяшках намокли. Поцелуй был обреченным. Обреченным ненавидеть, обреченным зависеть, обреченным впитывать боль. И благодарным. *** Касания, омывающие раны, были едва ощутимыми, но не трепетными. Ганнибал двигался так, будто каждый день обращался с ранами и похуже: скоро, резко, не давая розоватой от крови воде слишком много свободы. Особенно раскрытые рубцы он и вовсе не мочил, предпочитая очистить смоченной в желтовато-оранжевом растворе марлей. Он перевязал Уилла, закутал его в махровое полотенце и усадил на большую, промышленную стиральную машину. В пустой задумчивости, сконцентрированной на опаляющем жаром отголоске поцелуя на собственной руке, Ганнибал разделся сам. И вошёл в душевую кабину. Вода, едва отдающая горячим паром, омывала его тело почти десять минут, пока он не был удовлетворён. Пена от геля мягкой шапочкой накрыла отверстие слива; Ганнибал изредка оглядывался назад, проверяя, что мальчишка остался на месте. Жаль, второе полотенце он не успел подготовить, и потому облепившие тело мелкие капли было совсем нечем убрать, когда мужчина всё же сделал шаг из слегка запотевшей конденсатом кабины, стряхивая лишнюю влагу с волос. *** Ванна комната наполнялась степенно, и вскоре всё устелило дымной пеленой. Дышать стало тяжелее. Каждый вдох — и легкие опаляло влажным горячим паром. Едва ли ощущения отличались от того, что творилось сейчас в голове мальчишки. Наркотик делал свое дело, блокируя реальность. И ведь действительно все казалось настолько сюрреалистичным. Так тихо, спокойно, размеренно. Кудрявая макушка уткнулась в запотевшую плитку. Уилл смотрел за высокой фигурой, слушал трепет бегущих струй. Кажется, Уилл еще не видел его таким. Обнаженным, досягаемым. Красивый. Стопы опустились к полу. Юноша медленно, неловко покачиваясь, двинулся к мужчине. Спустив полотенце со своего тела, он коснулся мягкостью ткани чужого. Не спеша обвел шею, плечо, спустившись к груди. Вторая ладонь легла на нее без полотенца, смазывая капли с кожи, со светлых волосков. Изучая, любуясь. Уилл опустил голову к его плечу. Такой мир не для них. Слабость накатила несоразмерная. Мальчишка не смог справиться, обмякая в чужих руках и закрывая глаза. *** Чужая тяжесть примкнула к нему доверительно, как раз в нужный момент, чтобы Ганнибал подхватил её. Раздавшийся в тихом одиночестве вздох нёс с собой обречённость. — Ганни, Ганни, Ганни, Ганни, — тоненький, едва слышный голосок ворвался в уши, Ганнибал безучастно уткнулся в плечо мальчишки, вдыхая его запах. Он не слушал. Не слушал. — Мама и папа опять меня обижают, — за край полотенца, зажатый между двумя телами потянула маленькая ручка. — И не хотят играть. Пусть этот дяденька поиграет со мной. На кафельную плитку закапала кровь — Ганнибал узнал её запах. — Убей его и заставь поиграть со мной. Закутанный в одеяло мальчишка молча сносил поцелуи, влажной пеленой покрывающие плечи и грудь, и следы от них сойдут уже к утру. Девочка в изголовье кровати тихо канючила, но Лектер целовал только крепче: скользил языком в расслабленный во сне рот да вжимал сильнее обнажённого мальчишку в себя. Он не станет. Нет.