Im 'agnus immolabit

*** Уилл поднял взгляд. Показалось, что даже прорезь голосов в голове вдруг стихла. Мысли об облике мужчины были куда ярче уродливого, приевшегося шепота. Это не было восхищение. Юноша смотрел спокойно, бездвижно. Он любовался. Не фанатично, умеренно, но ценно. Как если бы завидел в утренней туманной роще благородного оленя с широкими, мощными рогами. Миг. Драгоценный миг. Пар возносился над пышущими силой мышцами. Каждый рельеф оживал в размеренно-непреклонном движении горячего тела. Ганнибал выглядел особенным в отдаленной роскоши природы. Уилл сморгнул, отводя взгляд. Голосам вернулась прежняя назойливая громкость. — Мне нужно вернуться в город. Легче сделать вид, что ничего не происходило. Не придавать значения. Чем погружаться в болезненные чувства. — Я благодарен, что ты помог мне справиться этой ночью. Но теперь мне лучше. И у меня много дел. *** — Может быть. Холоден. До чего хорош в своëм притворстве — не подозревай Ганнибал о нëм, разве понял бы, что мальчишка так крепко и чутко к нему привязан? — Я воспитал тебя свободным в рассуждении, не позволяя себе подавлять тебя более, чем надлежит рамкам приличий… Тем не менее, ты не справился. Вереница образов пронеслась перед глазами: покрытое засосами тело, пьянство, обилие препаратов. Провал. Уилл, как результат его долгого труда — провал. Будь он нормальным, а не сбитым с толку неожиданным обострением сумасшедшим, Ганнибал не смог бы простить этого ни ему, ни себе. — Мне стоило взять тебя под контроль раньше, чем ты исчерпал весь лимит доверия, что заслужил за все эти годы. Расстояние между ними сокращалось: Ганнибал подходил медленно, не сводя с Уилла напряжëнного взгляда. — Ты не способен помочь себе сам, — взгляд сверху вниз, столь же леденящий, как и вода в колодце. — Ты нуждаешься во мне. И теперь ты в моих руках, вне зависимости от того, какие у тебя могут быть дела. *** «Не способен, не способен…», «Не справился, хахаха.!», «Жалкий!», «Бесполезный!», «Ты должен сдохнуть!» Голоса хихикали наперебой, упиваясь торжеством. «Я говорил тебе: нельзя», — недовольно констатировал маленький Уилл. «Не мог потерпеть, слабак. Теперь он считает нас никчемными и откажется от нас.» Мальчишка стиснул зубы, его затрясло. Теперь он не скрывался, обращая на мужчину взгляд, полный непомерной, глубокой боли и злобы. — Не ты решаешь… способен я или нет. Ты не смеешь обесценивать мои способы, ты не смеешь обесценивать мою боль. Не ты решаешь, в чем я нуждаюсь. Резкий вздох. — Если тебе так претит мое общество, зачем потакаешь своим извращенным принципам контроля? Чтобы самоутвердиться? За прекрасным, сладостным обманом следует треск осколков реальности, что разбитыми стеклами вонзаются в твою душу со смачным звуком разрывающихся тканей. Зачем Уилл позволил этому свершится? Теперь его презирают. И это гораздо хуже безразличия. Но самое главное то… что голоса и Ганнибал были правы. Он не справился. И Уилл сам знал это. Знал и чувствовал свое бессилие. Но он справлялся как мог. Это его ошибки. Он боролся за жизнь. Так чем он заслужил, чтобы сейчас его ранили еще глубже, чем есть? *** «Извращëнным принципам контроля? Мой бедный мальчик, понимаешь ли ты всерьёз, насколько они извращены на самом деле?» Ганнибала отчëтливо полоснуло кислотой где-то внутри — и согласие, абсолютное согласие, не позволяло отделаться от этого даже в мыслях. — «Я взял ответственность. Контролирую ситуацию. Хватит трепыхаться после каждого чиха». Вот, что ты говорил мне, Уилл. Холодная ладонь перехватила чужое лицо, контрастно горячее, как из горнила печи. — «Я больше не нуждаюсь в твоей опеке», — большой палец мельком порхнул по губам, собирая крохи чужого дыхания. — И ты показал мне, как ты можешь. Злобу в чужих глазах он погасит силой: ладонью, секундой раньше коснувшейся в ласке, влепил звонкую пощëчину. Выплеснет злобу собственную. — Я ждал от тебя того, что ты будешь знать своë место. Уилл, раздетый, покрытый мелкими синяками, Уилл, пьяно рвущийся за поцелуями, Уилл, разодетый легкодоступно. — И после всех этих слов ты, словно в пику мне, с высоко поднятой головой делал всë, что угодно, как слепой щенок, не понимающий, куда приткнуться, лишь бы не просить о помощи. Неблагодарность? — Неблагодарность. Я вычистил из тебя всю эту дрянь — и ты убежал снова, чтобы принять ещë, — голоса надрывно верещали, и Ганнибал почти рычал, схватив чужие волосы в охапку, чтобы за них притянуть поближе к своему рту. Чтобы на этот раз Уилл услышал всë. — И всë равно, стоит тебе забыться, как ты вновь приходишь ко мне. Стоит тебе забыться, как ты ищешь то, что тебе на самом деле нужно. Не то, что ты пихаешь в себя, Уилл. Задорные таблетки, весёлые порошки и приправы — всадить в свой рассудок, лишь бы не было того, что пугает, когда как сам прекрасно знаешь, кто способен тебя защитить. Разве ты не хочешь? Разве ты не скучал без меня, Уилл? *** Нервы накалены до предела. Все тело, весь разум — один сплошной оголенный провод. Первая искра. И в ласке от чужого касания откликается глубокая тоска. Вторая искра. Пощечина, но боль от нее едва ли ощутима. Куда сильней жалят срывающиеся в несгибаемой жесткости тона слова. И обида с примесью ярости разгорается ярче. Третья искра. И Уилл, обездвиженный чужой хваткой в волосах, поджимает губы до побеления, впиваясь разрушительным буйством волн в темную, пропащую бездну глаз напротив. А волны беспощадно мечутся, разливаясь за пределы, топят берега — слезы бегут быстрыми дорожками по распаленным от злости щекам. Давление достигает своего пика. И оголенный провод вопит треском бесконтрольных искр, и пожирающее пламя вспыхивает к небесам. — Потому что я не нужен тебе! Не рычание, надрывный рев вырывается из глотки, кулак сжимается, каменея. Раскаленный удар приходится в чужую челюсть, и они оба теряют равновесие, падают в пожухлую, мокрую траву. — «Пусть это будут твои ошибки», — замах, и кулак другой руки бьет по лицу Лектера снова, пока тот придавлен сверху телом сидящего на нем мальчишки. — «Плакать ко мне не приходи», — свободная рука со всей силы вжимается в широкую шею, а следом на нее давит вторая. — Ты говорил это. Ты говорил мне это! Уилл приподнимается, и давление на горло Ганнибала становится много больше. — А я повелся. Не хотел разочаровывать. Но знаешь что? Оказывается, это бессмысленно. Потому что тебе все равно. И было все равно всегда, — мальчишку трясло от силы, с которой он впечатывал в мужчину свою боль. — Возведение идеалов, безупречная картинка, семья, которой не было никогда. Видимость тепла, однообразная размеренность, за которой было лишь бездушие. Но что самое интересное: я верил, что так и должно быть. Я стремился к безупречности, которую ты требовал. Верил, что так ты будешь гордиться мной. Верил, что я важен тебе. Но правда в том… что тебе важны лишь твои идеальные принципы. Хватка ослабла. Горячая влага слез разъедала оголенную грудь мужчины. — Ты ничерта не знаешь, что творится со мной. Ты не знаешь, как мне больно. Винишь меня, потешаешься над моей беспомощностью перед тобой. Твердишь возвращаться в безразличие к тому… к кому я не безразличен. *** Боль была ожидаема — Ганнибал битый час нарывался на то, чтобы Уилл сорвался и показал клыки, — однако иллюзия слабости и то, насколько Ганнибал погрузился в неë, сыграли свою злую шутку. Челюсть заныла — Уилл неожиданно правильно бил, а слова красиво наложились на общую картину, сбивая с толку достаточно, чтобы навалившаяся тяжесть ощутилась болезненно. Безразличен? Разве его отношение не очевидно? Разве он выглядит как человек, который лицемерно улыбается при встрече и… А разве нет? Это он притворяется перед всеми вокруг, притворялся перед Уиллом всю его жизнь. Разве не он построил свою личность так, что Уилл теперь заблуждается в том, что он и так должен был скрыть? Ганнибал не должен был переступать черту, и в пору ему радоваться, что Уилл понял всë именно так, как он хотел. Но только его желания резко расходились с тем, что он делал. Ибо он не способен отказаться? Мужчина сбросил с себя чужой вес и перекатился, чтобы прижать к земле уже самого Уилла — теперь сбежит только с боем, и отчасти Ганнибал хотел зажечь его ещë сильнее. Чтобы вытравить из мальчишки эту напускную, фальшивую слабость. Злость требовала выхода, и начинающая промерзать земля стесала кожу с костяшек пальцев — кулак грузно ударил где-то рядом с чужой головой. И даже через боль и одной рукой Ганнибал душил лучше — сказывались многие годы практики. — «Возвращаться в безразличие», где я хранил и лелеял тебя? Бегал за тобой по притонам, как малолетний идиот, лишь бы ты не принял чего на смерть — это ты представляешь, как безразличие? С шеи ладонь сместилась на чужую челюсть, сжимая гораздо сильнее. Он привлëк юношеское лицо к себе и без лишней мысли укусил — не поцеловал, не мог целовать, когда внутри всë кипело от ярости, возмущения и позабытого ненадолго отвращения к себе. — Отпустить тебя и вышвырнуть… было бы милосерднее. Моë безразличие пошло бы тебе на пользу куда больше, чем то, как я выразил свою привязанность. *** — Не… пошло бы, — сипло вышептал мальчишка на рваном, резком вздохе. — Не пошло бы на пользу. И наконец. Кусочки мелкого, едва ли не в крошку перемолотого стекла начали потихоньку собираться воедино. Голоса бунтующе зашипели, создавая больше хаоса, но звенья разбросанных, изорванных мыслей соединялись друг с другом напролом. Уилл нырнул в самую глубину. Недышатьнедышатьнедышать. Легкие закололо. Ясность. Ганнибал боялся. Они оба боялись. Выстраивая незыблемую систему, стремясь создать равномерный бесперебойный поток, страшно представить, если все рухнет в одночасье. Нельзя сказать точно, когда. Наверняка, они оба не знают этого — не знают, когда возникли чувства, — но с ними отлаженная система начала разрушаться, и поэтому нужно было предпринимать меры. Вполне себе объяснимые, здравые меры в попытке уберечь, не допустить больше, чем положено. Если бы не одно «но». Они оба заведомо были обречены. Они сопротивлялись, но сопротивление лишь исказило истинность намерений. И в сути проявления симпатии возникли бурлящие уродством кровоподтёки. Недопонимание — следствие. Причина — страх признаться себе, что они не способны бежать друг от друга. Замыкаться и отторгать, изламывать чёткость, держать дистанцию, прятаться в ледяной непоколебимости — бессознательная попытка избежать сближения, ведь так быть не должно. И кто это придумал? Контрмеры, для обоих приемлемые, от своего начала являлись абсурдом. «Безразличие не пошло бы на пользу», — оно уже их чуть не уничтожило. Но если и суждено кануть в безызвестность, то куда приятнее падать, смыкая в зубах пышущее взаимной страстью сердце. Руки со сбитыми о челюсть мужчины костяшками лишь крепче, до крупной дрожи, сомкнулись у кисти, что продолжала сжимать лицо Грэма. — Я думал, что не нужен тебе. Прокусанные до крови губы поджались. К вискам беззвучно скатилось по паре слез. Уилл сглотнул. И почему ему так важно быть нужным? Почему Уилл боялся не оправдать ожиданий? Почему так необходимо чувствовать его? — Знаешь, я… Мне так страшно. Я думал, что справлюсь. И потом мы, и… и все подряд, — лицо мужчины начало расплываться, и Уилл спешно сморгнул созревшую вновь влагу, дыша чаще, тяжелее. — Так сложно было разобраться. Это все так странно. Говорили ли они когда-то так откровенно? *** Глупый мальчишка. Понимает ли сам, что Ганнибал всегда надеялся на лучшую для него долю? Как хотел не позволить ему снова погрузиться в эту боль. Возможно, следовало раньше направить его по другому пути? Возможно, они изначально были бесповоротно предназначены друг для друга? — Странно, — согласился, выдохнув смешок почти в чужие губы. Лучше его жизнь и не назовёшь. Чужие губы кровоточили, вызывая в голове какое-то отдалëнное горькое чувство, и язык слизал кровь, бездумно скользнув меж губ, превращая короткую ласку в нечто чуть более оформленное. — Ты — мой, и ты всегда будешь нужен мне, Уилл. Только попроси меня, и больше страшно не будет. Никто и ничто тебя не побеспокоит, пока ты со мной. *** Уилл закрыл глаза, выдыхая в сокрушительном трепете, и губы невольно дрогнули, раскрывшись чуть шире, когда по ним внушительно прошелся чужой язык. Волнительно. То, что казалось недосягаемым, оказалось ближе, чем можно представить. То, что не надеялся услышать никогда, было произнесено поразительно естественно. Нужен. Уилл нужен ему. Они действительно имеют на это право? Ледяная влага впитывалась в тонкую ткань спального костюма, въедалась в кожу. Тело легко колотило — то ли от холода, то ли от чувств. Еще не сформировавшихся в верные формы, но уже разрушительно потопляющих. Шепот голосов усилился, и Уилл болезненно нахмурился, не сводя взгляда с Ганнибала. — Помоги мне. *** Новый поцелуй — быстрый, грубый, собирающий новую толику крови. Ганнибал ведь обещал, что никто не побеспокоит Уилла? И Ганнибал питал желание запереть его, дабы исключить даже малейшую возможность беспокойства. Значит, если обещание с желанием едины, можно ли считать просьбу мальчишки согласием на это единство? Разве мог Ганнибал мечтать о чём-то лучшем, чем оставить Уилла по ту сторону каменных стен, наедине с собой? Что-то перещëлкнуло — крошечный замок на клетке с экзотической птицей, и теперь этой птице не получить смерти в острых прутьях. Ганнибал не допустит. Новый порыв ветра протащил холодок по спине и запутал его в сырых волосах. Уилл, в тонкой дышащей пижаме, наверняка успел прочувствовать позднюю осень во всей еë красе — и Ганнибал не помнил, чтобы он закаливался раньше. Он так подхватит пневмонию. Уилл был холодным, это ощущалось даже сквозь ткань, а сам Ганнибал холода будто не чувствовал, даже вжимая мальчишку в себя, чтобы подняться с ним на руках. — Идëм, — каждый шаг был быстрым и широким, и уже секунды спустя они пересекли порог. — Тебе не стоило выходить в таком виде в холод, на что ты только рассчитывал? *** Уилл позволил себе обхватить широкие плечи, сцепляя руки за чужой шеей. Взгляд уткнулся в мокрые пепельные локоны. Губы горели после поцелуя. Кажется, щеки тоже. И находиться на его руках вгоняло в некоторое смятение. Наркотики и алкоголь здорово притупляли трезвость и без того больного рассудка, рамки размывались, а теперь… осознание становилось чётче. Они были знакомы так давно, но сейчас узнавали друг друга заново. Так, как до́лжно было. И теперь следовало привыкать к тому, что они принадлежат друг другу. — Может быть, я рассчитывал на то, что происходит сейчас? — Уилл вернул взгляд к лицу Лектера, заглядывая в его глаза. — Может быть, я знал? Может, мы оба знали? Пальцы коснулись разбитой скулы, оглаживая в сожалении. И в конце концов, хмурясь вновь, на выдохе умоляюще коснулся лбом чужого. — Я слышу их. Пожалуйста… у тебя есть таблетки? *** Насколько это может быть мучительно? Ганнибал привыкал к ним годами — отчасти благодаря Мише, которая в какой-то момент перетянула на себя всë его внимание достаточно, чтобы кто-то другой на контрасте с ней выглядел нереальным. Это помогало. С самой Мишей было справиться сложнее. — Есть, потерпи немного. У Уилла же не было Миши. Он был один, и лишь этого хватало, чтобы его пожалеть. На самом деле, он справлялся неплохо — если не оценивать его, как специалист. Мужчина отнëс Уилла в ванную(*) на втором этаже — небольшую, но уютную, «дамскую». Он уже знал, что она точно была прибрана, а у Чио абсолютно точно есть аптечка. А уж лекарства в эту аптечку он сам ей выписывал — их всегда было в достатке, и она не обеднеет от того, что поделится с Уиллом парой пилюль. — Будет горько, но разжуй, так быстрее. Потом подберу для тебя лично, и посмотрим, чем буду купировать. Вода из крана неожиданно чистая, будто ремонт Ганнибал сам не оплачивал. Мелкие детали, что он подмечал годы спустя, помогали ему не свихнуться, учитывая, что Миша постоянно где-то испуганно хныкала, умоляя его поскорее убраться отсюда. Почти как при жизни. *** Зубы сомкнулись, таблетка глухо надломилась. Горькая вязкость осела во рту. Неприятно. Уилл поскорей сглотнул, впрочем, теперь горечь ощущалась еще и в глотке. Не то, чтобы это сильно докучало, скорее, напоминало о безуспешности процедуры. Юноша уже перепробовал достаточно того, что у него имелось на случай обострения, но ничего не помогало. Но ему хотелось надеяться, что теперь, когда Ганнибал знает, есть шанс. Ему хотелось верить, что он не безнадежен. И точно в подтверждении колышущиеся тени в углу вдруг перестали надоедливо копошиться. Надолго ли? — Мне плохо помогают таблетки. В начале я старался придерживаться того, что было отложено тобой для меня. Потом… потом пришлось импровизировать. Небольшая комнатка оказалась чрезмерно светлой, но не вычурной, олицетворяя собой уютную чистоту. В ней, как и во всём антураже дома, местами присутствовал вкус Ганнибала, прослеживаемый в оставленных им городских апартаментах. Но едва ли это можно было назвать загородным домиком отдыха. — Это родительский дом? Юноша провел пальцами по тонкой, прозрачной тюли, ограждающей ванну от основной комнаты. *** — Да. Что-то со звоном упало где-то позади: Миша игралась с плафонами старых светильников, но бросивший на неё короткий взгляд Ганнибал проблемы никак не показал. — Давно не навещал могилу сестры и посчитал, что выдался неплохой случай. О том, что закопано под могилой сестры, он старался не думать. Он приехал не для этого. Он должен был задержать Уилла. Ганнибал едва не потерял его прошлой ночью, и ему требовалось… Убедиться, что мальчишка всë ещё жив. Убедиться, что он ему не кажется. — Я уехал вскоре после еë смерти и был здесь… только когда родных признали умершими, и я приехал вступить в наследство. Здесь живëт воспитанница моей тëтушки, присматривает за делами, руководит ремонтными работами — содержать еë здесь меня не затрудняет. Волна знакомого аромата защекотала нос — тема была на грани допустимого, и мозг Ганнибала заставлял его «отвлечься». — Мне же здесь делать нечего. *** Присутствие другого человека несколько огорчило, облепляя скованностью, будто скорлупой. Было бы слишком идеально, окажись они здесь одни, да? Тогда Уилл бы куда сильнее засомневался в том, реально ли происходящее. В какой-то степени наличие посторонних удерживало в настоящем. Юноша слушал, не перебивая, не спеша огибая отдельно стоящую ванну, что наполнилась уже достаточно. Усевшись на ее край, Грэм вытянул руку, закрывая кран. Последние капли жалобно разбились о водную гладь. Они желали быть необходимы настолько, что смерть стала для них блаженством. Чувство показалось тревожно-знакомым. — Однако же, вопреки подчеркнутой незначительности о том, что делать здесь нечего, это место, потеряв однажды, приобрело новую весомость. Уилл говорил о них. Пальцы бессмысленно всколыхнули воду. Грэм вдруг понял, что они никогда и не говорили толком о прошлом. — Если ты захочешь рассказать еще что-то… — юноша поднял взгляд на мужчину, неопределенно пожимая плечами. — Простой знай, что я готов слушать. *** Очаровательно. Он готов слушать, но готов ли на самом деле услышать что-то, что хотя бы отдалëнно напоминает правду? — Это будет во всех смыслах интересный разговор, однако не думаю, что сейчас самое время для него. Миша снова захныкала, а Ганнибал, игнорируя, шагнул к Уиллу ближе, внутри поражаясь тому, что… ему можно это сделать? Они на самом деле пытаются что-то сотворить с этими чувствами, или же мальчишка уже ищет пути отхода? Глубокая алчность, с которой Ганнибал осмотрел его, вдруг приобрела какой-то неопределëнный горячечный оттенок. — У меня самые серьëзные намерения, Уилл, так что не думай, что сможешь сбежать, — вдруг вырвалось у него, и он склонился над мальчишкой, говоря вполголоса. — Где бы ты ни был, как бы ни прятался от меня, я найду тебя и верну. Туда, где ты на самом деле жаждешь быть. Язык пробежался по собственным губам в скрываемом предвосхищении. Не сбежит. Он не настолько хорош, чтобы избежать его взгляда. — Хочешь принять ванну со мной? *** Дыхание замерло. Но вопреки повелительно укрывающему давлению, юноша оставался непоколебим, не сдвинувшись. Лишь пальцы в легкой взволнованности на миг крепче стиснули края ванны. Затруднительно предположить, когда именно Уилл стал нуждаться в его отклике, в его снисходительности, выражении чувств. Еще труднее понять, когда необходимость разрушила все допустимые рамки, выдвигая потребности куда откровенней. Это напоминало крупные, резкие мазки, совершенно хаотично обрушавшиеся на холст. Он еще не осознавал, но оно уже было, оно уже рождалось. Он уже хотел этого. Хотел, не видя итогового образа, не вдаваясь в последствия. Потому подобные заявления от мужчины не укладывались в голове. Ганнибал заинтересован в нем. Это так… необычно. Уилл молча поднялся. Кофта, снятая с легкой руки, бесшумно упала к ногам. Юноша несколько замялся, опуская взгляд. Делать подобное без постороннего воздействия, ощущая себя, осознавая себя, осознавая их вдвоем, было беспокойно. И все же Грэм приблизился почти вплотную, со стучащим в ушах сердцем сосредоточенно расстегивая ремень на мужских брюках. Он не думал о вульгарном, это было… щемяще-желаемо. Вот так просто быть друг с другом. — Считаешь… мы действительно допустимы? То, что происходит.