Часть 5
18 июня 2025 г., 09:25
Джисон думает об этом на следующий день. Пока мчится за добычей на всех четырех лапах, а холодный зимний ветер вонзается в его пушистую морду. Думает, пока острые зубы разрывают упругую плоть бедра оленя, а свежая кровь заполняет его пасть. Думает, пока они тащат добычу на кухню, чтобы сегодня Феликс приготовил незабываемое тушеное мясо со своими фирменными специями.
В какой-то момент Джисону даже кажется, что он близок к разгадке последних слов Минхо, но она, словно юркая мышь, ускользает прямо у него из рук.
Может ли быть такое? Возможно ли вообще представить, что омега сам намекал, что хотел бы провести с ним течку?
Звучит так абсурдно, что невозможно поверить. Они практически незнакомцы.
Эта пара недель, что они провели в одном доме, просто не могла их настолько сблизить. С другой стороны, Минхо прямо сказал, что ему для этого вовсе не необходимо быть близким с альфой.
Но Джисон… У него совершенно другое отношение. Да, именно так. Но почему эти мысли, словно саранча, вгрызаются в его мозг и неизбежно ведут к тому, что он мог бы согласиться?
Хана ужасает эта простая истина, но, судя по всему, есть в Минхо что-то особенное – что-то, что привлекает его.
– Чёрт, Джисон, ты можешь перестать летать в облаках и выгрузить эту тушу на стол?! – Феликс вырывает его из бесконечной череды размышлений своим далеко не омежьим голосом. Громкий лязг упавшей кухонной утвари ещё больнее бьет по ушам, и Хан, пытаясь скрыться от всех раздражающих звуков, зажмуривает глаза.
– Как же я задолбался. Этот Чан, – не ожидая ни от кого ответа, продолжает причитать Феликс, – забрал всех хрен пойми куда, и теперь я один на этой чёртовой кухне. От Хёнджина проку мало, но мясо освежевал бы он отлично, да и поговорить с ним было бы о чем. А теперь он бегает по этим вашим «важным делам» и появляется только, чтобы пообедать вместе с остальными. Придушу Чана, как вернется, – омега задевает разделочную доску, и она стремительно летит на пол.
Джисон ещё какое-то время возится с мясом, когда его мысли наконец-то более менее собираются в кучу, и он способен оглядеться по сторонам. Кухня действительно выглядит так, будто по ней пробежало семейство диких кабанов. На что рассчитывал Чан, оставляя Фелиса одного заниматься приготовлением еды на целое поселение, – загадка. Он осматривает погром, замечает темный дым, идущий от одной из кастрюль, и обреченно вздыхает.
– Кстати, – прямо перед ним снова материализуется Феликс, – чем занят твой омега?
– Кто? – Хан не сразу понимает, о чём идет речь.
Ах точно, у него же теперь есть омега.
– Минхо, кажется? Он поправился? Может у него есть желание помочь мне на кухне? – Феликс лепечет так, что его голос становится чуточку выше.
Джисон не может не признать, что эта идея кажется ему хорошей. То немногое, что Минхо успел приготовить из его скудных разнообразием запасов, – было вкусным. Уж точно вкуснее, чем когда-либо смог бы приготовить Хёнджин, до этого работающий на кухне. А значит запросы Феликса были не так уж и велики. Минхо также был физически крепким, и смог бы помогать с тяжелой работой, а что самое главное – им нужно будет чуть меньше находиться наедине. Чем чаще они оставались вдвоем, тем больше мозг Джисона приходил в негодность. Может, таким способом у него получится отвлечься. Всегда можно прийти на кухню, где как минимум Феликс будет соучастником их неловкого молчания.
Когда Хан приходит домой с этим предложением, Минхо встречает его с энтузиазмом, тут же восторженно проговаривая себе под нос названия каких-то блюд, которые смог бы приготовить. Если честно, Джисон впервые о них слышит, но надеется, что это действительно что-то стоящее, иначе Ли придется столкнуться с суровой стороной главного повара – жёсткой критикой любых новых блюд.
Омега приступает к работе на следующий день. Восторг, с которым его встречает Феликс, не поддается никакому описанию. И уже спустя меньше, чем неделя, они больше напоминают старых друзей. Минхо часто болтает о том, какой повар замечательный и какое неописуемое количество сплетен он знает. Хан уверен, что в их число входят сплетни и про него, но не рискует лезть в это.
Когда Минхо становится полноценной частью поселения, их отношения тоже меняются. Он более болтлив дома, будто какие-то его внутренние барьеры спали. Омега взбудоражен и разговорчив, что временами напоминает непоседливого Чонина. Джисону даже начинает казаться, что он понимает, почему тот самый «Чанбин» так сильно заботился о Минхо.
Мало-помалу, альфа сам почувствовал, как огромный ледяной булыжник внутри него начинает таять. Если так задуматься, то он никогда раньше ни с кем рядом не чувствовал себя так беззаботно. Минхо не излучал в его отношении никакой предвзятости – и это было поистине непривычно.
Долгими вечерами они всё больше болтали обо всём и ни о чём. Минхо делился какими-то умопомрачительно нелепыми историями из жизни своей деревни, а Хан хотел бы быть так же разговорчив, но его жизнь проходила в куда более уединённом режиме. Чонин, кажется, тоже очень привязался к Джисону, до такой степени, что иногда засыпал у него на руках. С тех пор, как он освободил для него давно заваленную всяким хламом дальнюю комнату, поставил в ней детскую кроватку, которую отправил к ним Чан, мальчик почему-то до последнего не хотел ложится спать.
Доходило до того, что он засыпал в любом месте дома. Но самое любимое – забраться на колени Минхо или Джисона, рассказывать, как прошёл день в садике, и незаметно заснуть. Иногда он был так взбудоражен проведённым днём, что превращался в волчонка и засыпал на шкуре, свернувшись калачиком. В такие моменты в доме разгорался жаркий спор о том, кто же отнесет ребенка на кровать, и часто Минхо давал Джисону одержать верх.
Странно думать так о вчерашних чужаках, но Хану казалось, что они та семья, которой у него никогда не было.
Джисон вынужден признать – он заинтересован в Минхо. И Минхо – первый омега, в котором он заинтересован. Ли же, напротив, никаким образом не выражает свою заинтересованность по отношению к альфе. Кроме этого странного вопроса про гон, и вообще того факта, что он остался жить с Ханом, – ничего такого, что можно было бы трактовать двояко, не происходило. Этих случаев определённо мало, чтобы о чём-то судить. Джисон мог придумать им, по меньшей мере, сотни других объяснений.
А вот его интерес к Минхо, кажется, заметили все, кроме самого омеги.
На очередной охоте, увлечённый тысячной фантазией о том, как он каким-то смелым поступком впечатляет своих гостей, Джисон загоняет большого зайца. Основная добыча уже поймана, так что эта скорее послужила отвлечением от бурного потока мыслей, чем необходимостью накормить стаю. Когда они возвращаются с тушами на кухню, один из альф подшучивает над ним:
– Сегодня ты был очень продуктивен. Гонялся за подарком для своего омеги? Поздновато для ухаживаний, если верить тому, что я слышал, – в этих словах нет ни капли злобы. К удивлению Хана, это звучит как дружеское поддразнивание. С появлением в его жизни Минхо все начали относиться к нему несколько иначе.
Однако за «ухаживания» его слух зацепился. Он даже не думал, что можно прибегнуть к таким простым и допотопным методам. Удобно, что предки придумали выражать некоторые чувства для всех понятными действиями, а не словами.
Феликс тоже хихикает над ним в стороне, и только в этот момент Джисон понимает, что не увидел на кухне Минхо.
– На самом деле этот заяц мне не нужен, – улыбается повар. – Ты правда можешь отнести его Минхо. Он сегодня чувствовал себя неважно, и я сразу отправил его домой. Может его взбодрят твои устаревшие подкаты и вкусное мясо, – глаза его блестят озорством, когда он это произносит.
Джисон чувствует себя одновременно нелепо и окрылённо, когда тащит к своему порогу увесистую тушу, будто букет весенних цветов. В волчьей форме его хвост сейчас сходил бы с ума, вращаясь из стороны в сторону. Хан правда надеется, что омега оценит этот жест, а если нет – всегда можно сделать вид, что ему разрешили пополнить собственные запасы. Что, конечно же, глупо по отношению к свежему мясу, но Минхо отлично научился игнорировать все глупости, которые извергает Хан.
Когда альфа открывает дверь собственного дома, в нос ему бьет необычный запах. Так пахнет ранней весной, когда ветер становится свежее, а на деревьях набухают первые почки. Джисону кажется, что он уже чувствовал этот сладкий аромат, но он был в тысячи раз невесомее. Сейчас же, он буквально заполонил собой всё пространство.
У Хана кружится голова. Из-за опьяняющего аромата он с неимоверным трудом дотаскивает зайца до обеденного стола и опирается двумя руками о столешницу, чтобы дать себе отдышаться. Это выходит плохо, легкие заполняет густым ароматом, и на лбу выступает пот. Джисон ещё на пороге хотел позвать Минхо, но рот будто бы склеило тягучей патокой, и всё, что ему остается – тяжело дышать и надеяться, что эта агония отступит.
Джисон содрогается всем телом, когда чувствует, как что-то упирается ему в поясницу. Когда он с неимоверным трудом поворачивает голову, то видит перед собой белого волка с прижатыми к голове ушами.
– Минхо?
Волк продолжает тереться лбом о его бок, не поднимая глаз, и тихий скулеж доносится из его пасти.
– Минхо? – снова зовет Хан, и на этот раз это срабатывает. Волк останавливается, делает пару шагов назад и переводит взгляд сначала на него, а затем на тушу, лежащую на столе. После чего делает еще пол шага назад, и его тело начинает трансформироваться.
– Это мне? – первое, что говорит Ли, как только принимает форму человека.
Джисон краснеет, бледнеет и практически теряет сознание. Его губы плотно сжаты, он боится, что всё, что выйдет из его рта, если они разомкнутся, – пронзительный визг. Полностью обнажённый Минхо с растрёпанными волосами и ярким румянцем, покрывающим всё тело – это картина, к которой он определённо не был готов. Хан очень старается смотреть в одну точку, где-то чуть выше головы омеги, и вообще не двигаться, будто пытаясь спастись от опасного хищника.
Впрочем, не получая никакого ответа, Минхо воспринимает дрожь его тела за кивок и расплывается в слегка болезненной улыбке.
– Ты типа ухаживаешь за мной?
По правде говоря, Джисону хочется ответить так как оно есть на самом деле, но взгляд его всё же предательски падает на чужие обнажённые бёдра, и от мгновенной остановки сердца его удерживает только чудо.
Так и не получив ответа Минхо переступает с ноги на ногу и прикусывает нижнюю губу.
– Я… – голос Хана срывается, когда он пытается ответить, но сил даже на то, чтобы просто прокашляться, у него нет. – Я просто, – пищит он, и с этими словами ощущается, как феромоны ещё больше окутывают его, заполняя легкие. Низ живота пылает, а виски пульсируют от того, как сильно он сжимает челюсть. Минхо опять болезненно улыбается и с усилием отворачивается, направляясь к двери.
– Пойдем.
– Куда?
– В спальню.
– Зачем? - Джисон знает зачем. Он прекрасно понимает, что происходит, но не может поверить в то, что это действительно происходит. Минхо доходит до двери его комнаты, той самой, которую он давно пожертвовал омеге, и уже постепенно стал забывать, насколько мягкий у стоящей там кровати матрас. Ли снова поворачивает к нему голову в ожидании. Но Хан не сдвинулся с места ни на миллиметр. В его душе прямо сейчас ангел ведет беспощадную войну с демоном – искушение слишком велико, чтобы его игнорировать. Он в исступлении пялится на голую спину Ли, опускает взгляд ниже вдоль позвоночника и едва успевает задержаться на его восхитительно округлых ягодицах, как замечает, что внутренняя сторона бедер блестит от влаги.
Перед глазами загорается красный свет. Бедный, за секунду обезумевший Джисон, изгоняет из головы все порочные мысли, будто бы проведя обряд экзорцизма. Его тело также срывается с места и мчится к выходу. Прямо сейчас всё, что движет Минхо, – природные инстинкты, и если Хан пойдет у них на поводу, то разрушит даже малейший шанс на те отношения, которые он действительно хотел бы иметь с омегой.
Да даже быть с ним просто друзьями куда более притягательный исход, чем навсегда разрушить их связь из-за невозможности противостоять соблазну.
Джисон не знает, с каким выражением лица Минхо смотрел ему вслед, когда он, хлопнув дверью, выбежал на мороз, на ходу перевоплотившись в волка, чтобы быстрее на четырёх лапах убежать подальше от парализующего аромата омеги.
Хан спотыкается, падает мордой в снег, потом снова встаёт и продолжает бежать, пока не упирается в порог дома вожака. К удивлению, в его окнах горит свет, но у Джисона нет времени думать об этом: секунда, и он уже запирает дверь с обратной стороны, разворачивается и встречается взглядом с изумлённым Хенджином.
– Я присматриваю за домом, пока Чана нет, – почему-то оправдается тот, попутно роясь в шкафу, чтобы достать для Хана какие-то вещи. – А ты что тут делаешь?
– Эээ, – запинается Джисон, – мы с Минхо немного повздорили.
Хенджин смотрит на него с подозрением, но никак не комментирует. Оно и к лучшему, Хан понятия не имеет как объяснить то, что только что произошло и как он позорно сбежал, в буквальном смысле поджав хвост.
– Феликс сказал, что Минхо плохо и он попросил родителей Сынмина присмотреть за Чонином пару дней.
Пару дней. Он попросил присмотреть за ребенком всего пару дней. Если омега проводит течку в одиночестве, то она длится заметно больше «пары дней». Если Минхо так уверенно обозначил даты, то не сомневался в том, что Джисон согласится? Или же у него были ещё варианты? Может ли вообще быть такое, что он нашел себе кого-то, пока работал на кухне?
Хан знает как никто другой, что все эти мысли – чушь. Каждая душа в этой деревне уверена, что Ли – его омега. Даже если бы Минхо захотел найти кого-то другого, здесь нет никого настолько глупого или отчаянного, чтобы пойти на это.
Джисон уже практически верит в то, что омега на самом деле хотел провести с ним течку, однако никакими путями не мог прийти к пониманию, что его на это сподвигло. Они неплохо общаются, можно даже сказать хорошо. Минхо смеется почти над всеми его шутками и почти терпеливо выслушивает все размышления ни о чем. Возможно, Джисон иногда замечал, как Ли искоса наблюдает за ним, когда он играет с Чонином и, вполне вероятно, что не мог упустить из виду милую улыбку омеги в эти моменты. Но все это – мелочи, недостаточные для того, чтобы доверить кому-то свое тело.
Хан остается в доме Чана до самого позднего вечера, пока яростный стук в дверь не вырывает его из бесконечной спирали рассуждений.
– Ебаный Хан Джисон, я надеюсь ты уже мертв, или я убью тебя сам к херам собачьим! – низкий голос сотрясает стены. – Хенджин сказал, что ты здесь отсиживаешься, конченный ты идиот!
Джисон в недоумении оглядывает разъяренного Феликса, буквально ворвавшегося на порог дома.
– Из-за какой бы хуйни вы там не поругались, ничего не оправдывает того, что ты оставил своего омегу терпеть такое.
– О чём ты? – Джисон ни слова не понимает. Да, скорее всего Минхо больно, но разве переспать с незнакомцем не больнее? Особенно, если учесть, что тебе потом ещё оставаться с ним под одной крышей. Но если обычно милый и приветливый Феликс пришел в такую ярость, что добрался до дома вожака и теперь орет на Джисона своим устрашающим голосом – значит дело пахнет жареным.
– Не строй из себя идиота. Вся деревня уже на ушах. Лекарь сказала, что никогда раньше не видела, чтобы кто-то мучился от такой сильной боли во время течки. Никакие обезболивающие отвары не помогут. Только альфа. Который, о чудо, у Минхо есть. Единственное, что совести у него не наблюдается.
– Я правда не понимаю, о чём ты. Тебе не кажется, что ты лезешь не в свое дело? Насколько мне известно, от боли во время течки ещё никто не умирал, – Джисон защищается, потому что это всё, что ему остаётся. Если тебя застигли врасплох – нападай – это та простая истина, которой он научился, общаясь с другими альфами. Спорная, но беспроигрышная стратегия.
Однако Хан подзабыл, что сейчас перед ним никакой не альфа.
– И с каких пор ты стал экспертом по течкам? – цедит сквозь зубы Феликс. – Мне насрать на твоё мнение на этот счёт. Прямо сейчас ты соберёшься и пойдёшь послушаешь, как Минхо воет на всю деревню, и я посмотрю, что ты мне на это скажешь. Я не шучу, я перегрызу тебе глотку, если ты этого не сделаешь.
Не шутит. Его клыки удлиняются, а на руках появляются когти. Джисон решает, что лучше сдаться. Он проведает Минхо и скажет, что ничем не может помочь. Не сбежит, как нашкодивший щенок, а трезво объяснит свою позицию.
Хан думал, что всё будет именно так. Но он заблуждался.
Скулёж Минхо действительно слышно за много домов до его собственного. Это душераздирающий плач, и у Хана волосы встают дыбом. Омега не издал ни звука, когда Джисон прижег его рану. Всё то время, что уродливый шрам затягивался, покрытый коркой, Минхо молча терпел и никогда даже рта не открывал, чтобы пожаловаться. Но сейчас он истошно вопит так, что волки на улице испуганно оглядываются, пытаясь определить источник звука.
Когда он подходит ближе к дому, ему кажется, что сама атмосфера вокруг здания – мрачная и тяжелая, он будто на собственной шкуре чувствует боль, от которой мучается Минхо.
Джисон заходит внутрь, и тяжелый воздух, переполненный феромонами, мгновенно окутывает его с ног до головы. Аромат настолько сильный, что в носу свербит, а глаза слезятся. Ему вдруг больше прежнего хочется бежать обратно, но громкий скулёж оставляет его ноги прикованными к полу.
Дверь в комнату приоткрыта, но разглядеть происходящее внутри невозможно. Джисон мелкой поступью крадётся ближе, будто грабитель в собственном доме. Он даже не может объяснить себе, почему боится быть замеченным. Чем ближе он подходит, тем тише становится плач Минхо. Наверняка он чувствует приближение альфы, и его организм смягчается, слегка уменьшая боль. Можно назвать это предвкушением. Которое, к сожалению, не оправдается. Воля Хана непоколебима, он не позволит себе воспользоваться положением Минхо.
Врочем, его решимость касательно данного вопроса рушится, когда он полностью открывает дверь, замирая на пороге, и видит то, что видит: все его вещи свалены на кровать, образуя какое-то подобие кокона, в центре которого, в позе эмбриона, лежит омега. Судя по свободному пространству в самой середине, изначально Минхо справлялся с болью в волчьей форме, но когда силы окончательно покинули его, обратился в человека. Иногда он прижимает ноги к груди, будто его скручивает от резкого спазма, и с силой зажмуривает глаза, тихо хныча. Ему так больно, что несмотря на то, что он безусловно чувствует присутствие альфы в комнате, он не сразу может поднять голову, чтобы взглянуть на Джисона. Когда же ему всё-таки удается это сделать, взгляд его совершенно пуст.
– Альфа… – всё, что срывается с его губ, прежде чем он приподнимается на локтях, принимая не самую целомудренную позу.
Тусклый свет из окна проходится по его телу, поблескивая на смазке, что сочится по внутренней стороне бедер, оставляя влажные пятна на простынях прямо под коленями.
– Пожалуйста, альфа… – голос его тихий и умоляющий, Джисона моментально бросает в жар, внутренности скручивает так туго, что он теряет ощущение твердой почвы под ногами.
– Тебе больно? – самый глупый вопрос, который можно вообще задать в данной ситуации, но Хан понимает, что сейчас его разум начинает уступать инстинктам.
– Пожалуйста.., – снова мольба вместо ответа. Минхо сильнее упирается щекой в простыни, его спина прогибается и Джисону открывается ещё более удушающий вид. Дырочка Минхо жадно пульсирует, источая влагу.
Тело альфы против его воли движется вперед, оказываясь совсем рядом с кроватью. Он сглатывает, пытаясь выдавить слова.
– Джисон-а, – Хан на мгновение приходит в себя, услышав звуки собственного имени.
Он сомневается, но возможно Минхо нуждается сейчас именно в нём. В конце концов, слова и действия омеги помогли навести его на эту мысль. Или же Джисон просто пытается оправдать то, что, сразу после сказанного, у него окончально сносит тормоза. Он делает несколько шагов, дугой обходя кровать, как хищник, готовящийся на прыгнуть на добычу из зарослей. Глаза темнеют, а тело прошибает мелкими электрическими разрядами.
Запах Минхо, вид Минхо, его голос – всё это провоцирует гон, время для которого на самом деле ещё не подошло. Джисон теряет разум, животное желание заполняет его тело, контролируя его движения. Он подходит ближе, опуская руку на разгоряченную ягодицу Минхо, и отодвигает ее в сторону, жадно облизывая губы.
– Чего ты хочешь? – говорит он низким, рокочущим голосом.
– Я хочу альфу. Узел альфы, – задыхается Минхо так, что кажется, что он готов расплакаться от прикосновения.
– Хорошо, – Джисон дергает омегу на себя, от чего одежда сваливается с кровати, его тело съезжает по простыни, и ноги оказываются на полу. Хан вжимается в него своим каменным членом, скрытым под одеждой.
Он ненавидел себя в гоне за то, что не мог контролировать. Ненавидел Чана, который пользовался этим, но на данный момент ни чувство вины, ни сожаления, ни какие-либо отголоски здравого смысла не могли достучаться до него.
Минхо хнычет и умоляет дать ему узел, и это полностью соответствует тому, что Джисон может и хочет ему дать. Его штаны темнеют от смазки омеги, пока он продолжает тереться о него в забытьи. Хан слишком увлечен этой мелкой разрядкой – настолько, что не может заставить себя снять одежду, и отвлекается только тогда, когда бессвязные мольбы Минхо становятся слишком громкими.
Он отстраняется на секунду, чтобы практически порвать на себе одежду. Его твердый член пульсирует в ожидании, и в это мгновение последние проблески разума помогают ему осознать, что происходит. Он немного отшатывается назад в ужасе, но стоит Минхо повернуть голову так, чтобы они встретились взглядом, и гон берет верх.
Непременно, Джисон будет сожалеть. Но сейчас, когда его член медленно проникает в тело омеги, он испытывает самое большое блаженство, которое когда-либо успел испытать в своей жизни. Он забывает о сожалениях. Минхо обволакивает его, поглощает, не выпуская, и Хан еле толкается внутри, не желая терять эту теплоту ни на секунду.
Это наваждение, бесконечная плеяда восхитительных ощущений. Джисон теряет счёт времени, пока их тела переплетены на местами влажных простынях и хаотично раскиданных вещах. Хан заполняет его, получая в ответ самые мелодичные всхлипы и стоны. В момент, когда разум возвращается к Минхо, спускающемуся в вершины наслаждений, он зовет Джисона по имени – и это звучит как настоящий подарок небес.
Хан дает ему то, что он так просит – целует его плечи и шею до изнеможения, убаюкивает тихим рычанием на ухо, притупляя боль, и замирает, сцепленный с омегой плотным узлом.
Это повторяется раз за разом. Опустошённый Джисон, и Минхо, переполненный его семенем. Они едва ли могут отлипнуть друг от друга, утопая в прикосновениях. Боль омеги проходит, заменяемая безграничным удовольствием, и способность мыслить полностью возвращается, но не к Хану. Он, наоборот, всё сильнее грязнет в инстинктах, пока его легкие переполнены ароматом омеги, который он может чувствовать лишь сейчас и никогда раньше и, может так сложиться, что никогда позже. Феромоны Ли слишком сильно влияют на него, не давая и шанса выбраться из колеи потребности.
Даже измождённый, он входит в Минхо снова и снова, не давая ему покинуть пределы кровати.
Когда же, к середине следующего дня, голод берёт на ними верх и приходится оторваться друг от друга, Хан чувствует себя по-настоящему потерянным.
Минхо пытается вести с ним диалог, передвигая тарелку с едой как можно ближе, но все его слова растворяются в воздухе, так и не обретя смысла для Джисона. Он смотрит на омегу так, как бы никогда не хотел посмотреть в трезвом уме. Словно он самый большой деликатес в его жизни, сервированный прямо на обеденном столе.
Так оно и происходит. Посуда летит вниз, когда Хан нагибает его над столом и берет сзади, терзая шею. Только чудо не дает ему впиться в неё клыками и навсегда оставить на коже свою метку.
Утром третьего дня Джисон окончательно приходит в себя. Он просыпается, поворачивается и с ужасом осознает, что находится в собственной постели. С момента, как Минхо и Чонин появились в его доме, он спал только на шкуре в центральной комнате, а значит всё, что обрывками возникает в его памяти, – не было сном.
Он не решается открыть глаза, чтобы ещё один орган чувств не мог подтвердить его ужасающую теорию, но вдруг отчетливо чувствует, как чья-то рука опускается ему на голову. Так же, как тогда, когда, перевозбужденный, он обратился в волка, и Минхо пришел утешить его.
– Я знаю, что ты проснулся. Ты знал, что можешь выглядеть напуганным даже с закрытыми глазами? – Минхо продолжает почёсывать кожу его головы. Голос звучит одновременно весело и нежно.
– Прости, – единственное слово, которое способно вырваться наружу, когда Хан открывает рот. Он всё ещё не в силах открыть глаза.
– Тебе точно не за что извиняться, ты сделал то, на что я рассчитывал, – рука в волосах замирает.
– Рассчитывал? – Джисон наконец-то поднимает взгляд и тут же замолкает, изумлённый: на омегу надеты только нижнее белье и его рубашка. Он не был готов увидеть такое в трезвой памяти.
– Прости, я хотел обсудить с тобой это в более располагающей обстановке. И заранее. Но у природы оказались другие планы. На самом деле я пытался обсудить это ещё тогда, когда… ты сказал, что не спишь ни с кем во время гона.
– Ты хотел предложить мне…
– Скорее попросить о помощи, – рука в волосах Джисона замирает. – Меня озадачил твой ответ про чувства. Честно говоря, знай я об этом заранее, то воспользовался бы предложением Чана и переехал.
Хан чувствует себя так, будто олень ударил ему копытом прямо в грудь и откинул на несколько метров.
– Что ты имеешь ввиду?
– Почему ты принес зайца? – вместо ответа выпаливает Минхо.
Вопросы, которые, скорее всего, останутся без ответа. У Джисона даже нет уверенности в том, что кто-либо из них на самом деле хотел бы услышать ответ.
Рука Минхо всё ещё покоится в его волосах, и это в совокупности с образовавшейся тишиной начинает приносить дискомфорт. Хан слегка ерзает на месте, размышляя, как выбраться из постели, и Минхо отодвигается в сторону.
– Прежде чем ты опять сбежишь и будешь прятаться от меня, – кончики его ушей розовеют, – я хотел сказать, что давать омеге во время течки узел – не самая лучшая идея.
– Я- я правда это сделал?
