То, ради чего я живу

" — Скажи мне, ты бы хотел летать, как птицы?

— Это очень странный вопрос, ты знаешь?

— Почему странный? Хотел бы или нет?

— Наверное нет.

— Ну и зря. Они же счастливы всегда. Просто от того, что летают. Есть только небо и они в бескрайних облаках. Небо — это все, что им нужно. Это их жизнь, их свобода, их любовь. То, ради чего бьются их сердца.

— Ты очень странная девушка. Очень.

— Но только в такую ты и мог влюбиться..."

Ад

      Циферблат часов круглый, с гладкими белыми краями и черными цифрами, нелепо большими для такой маленькой поверхности. Я смотрю на него, сидя в удобном мягком кресле с деревянными подлокотниками. Он отмеряет время на противоположной от меня ядовито-зеленой стене, стуча тонкими острыми стрелками. И это странно похоже на биение какого-то чудовищного сердца. На маятник, гипнотизирующий мозги. На извращенный и сюрреалистичный метроном.       Тук. Тук. Тук. Тук.       Раз. Одна секунда. У меня пересыхает во рту. Я не хочу вспоминать. Не хочу. Но я не могу совладать с собственной головой.       Тук. Тук. Тук. Тук.       Два. Еще одна. Пространство сжимается до размеров спичечной коробки, в которой существуют только чертовы часы.       Он любил старые древние часы. Мог наверное позволить себе какой-нибудь Rolex или Patek Philippe. Но предпочитал швейцарские наручные Cyma. Он держал меня одной рукой за волосы на затылке, а вторую упирал в железную столешницу прямо перед моим лицом. Я могла видеть как двигаются стрелки на циферблате, украшающем его запястье, отмеряя минуты моего ада. Я слышала этот ввинчивающийся в мозги стук и его тяжелое прерывистое дыхание.       Тук. Тук. Тук. Тук.       Я закрывала глаза. Не хотела смотреть, как дергается пространство вокруг меня в такт его толчкам. Но стук оставался. Чтобы не сойти с ума, я пыталась вспоминать все об известных числах, которые знала. Три. Как три мушкетера. В мире больше не осталось благородства. Пять. Пять стадий принятия. Наверное я находилась на отрицании. Семь. Как семь чудес света. Я бы хотела увидеть Вавилонские сады. Девять. Девять кругов ада. Я проходила их снова и снова.       Одиннадцать дней в плену. За это время я сполна поняла, почему Джамала Рахара зовут Мясником. Остальных членов моей команды он буквально выпотрошил у меня на глазах. Я же была ему нужна для информации. Которую я ему упорно отказывалась давать даже после того, как он разукрасил мое тело шрамами. И конечно же он сделал то, что сделал бы любой больной психопат на его месте.       Когда он насиловал меня в первый раз я кричала и звала Кенига. Не знаю почему. Я считала себя тренированным солдатом, способным пережить все, что угодно. Наверное я ошибалась в себе. Я была всего лишь маленькой девочкой в тот момент, и сильнее всего на свете я хотела, чтобы человек, которому я доверяла и которого любила больше жизни, пришел и спас меня из этого кошмара.       Никто не пришел.       Одиннадцать дней насилия. В последний раз я просто смотрела на стену напротив себя, покрытую облупившейся серой штукатуркой, и считала на ней трещины. В такт щелканью стрелок на его часах и его рваным жестким толчкам внутри меня. Три. Пять. Семь. Девять. Обычно он кончал на шестом десятке. И я могла вдохнуть воздуха, избавившись от веса его тела, вжимавшего меня в стол. Могла сползти на пол и натянуть на себя штаны. Пока он разваливался рядом на стуле и закуривал вонючие едкие сигареты без фильтра, выдыхая дым на меня. Мне было плевать на дым. Единственное, от чего меня выворачивало, — это стук стрелок в его долбанных часах.       Тук. Тук. Тук. Тук.       — Мисс Волкова... Вы меня слышите?... Эвелина...       Я вздрагиваю и судорожно втягиваю воздух сквозь зубы короткими рваными вдохами. Сердце колотится, будто сумасшедшее, и я обнаруживаю, что сжимаю пальцы на подлокотниках кресла так сильно, что у меня болят ногти. Перед взором туманная дымка из серых точек. Перевожу взгляд на психотерапевта, которая смотрит на меня сейчас обеспокоенно. Серые глаза обжигают сочувствием через круглые стекла изящных очков.       — Да, — я сглатываю. Выдыхаю медленно через рот, и глубоко вдыхаю носом воздух, который кажется мне сейчас зловонным и затхлым. — Я прекрасно вас слышу, доктор Вудс.       — Я думаю на сегодня мы закончим сеанс. Я хочу провести дополнительные тесты на следующей неделе. И для более тщательной проработки травмирующего события я рекомендую обратиться к моей коллеге гипнотерапевту Амелии Райс. Я пришлю вам ее контакты на почту.       — Спасибо. — мой голос не дрожит.       Получается взять себя в руки. Наблюдаю, как делает отметки у себя в записях. Даже не заглядывая туда понимаю, что ничего хорошего она там не фиксирует. Работа в поле мне не светит еще очень долго. Если светит вообще. Не с моими триггерами и паническими атаками. В любой момент рандомный стук часов может ввести меня в транс, и я потеряю концентрацию и подставлю себя и команду заодно под пули. Поэтому лучше мне остаться перебирать бумаги в офисе. Аналитические и статистические задачи тоже нужно кому-то выполнять. И плевать бы на это. Вот честно. На все плевать. И на чертову службу. И на весь этот гребанный мир. Я бы все отдала, лишь бы только получилось снова позволить моему парню лечь рядом со мной в постель спать.       Поднимаюсь с кресла, не дожидаясь, пока доктор закончит с бумагами. На улице осень, поэтому на мне плотные серые шерстяные брюки и черный свитер с воротом под горло. С вешалки у двери забираю свою кожанку и выхожу под пепельно-свинцовое небо ноября, застегивая молнию на ходу. Городок, возле которого находится наша база, не очень большой. Я бы могла проехать его весь из одного края в другой на машине менее чем за час. Доктор Вудс принимает в центре. До моей квартиры всего минут десять пешком. Но меня все еще слегка потряхивает от флешбеков, что накрыли меня там, в офисе психотерапевта, поэтому я сворачиваю в небольшой парк напротив здания.       Большинство деревьев уже без листьев. Но ели все такие же зеленые, да и фонтаны еще не законсервировали на зиму, так что гулять здесь даже приятно. Хотя, по большому счету, мне все равно. Мне бы только воздухом подышать прохладным да немного проветрить мозги, чтобы не словить паничку уже в квартире.       Шагаю по центральной аллее, засунув руки в карманы и подняв вверх воротник куртки. Ветер треплет мои темные волосы, запутывая их вокруг меня, и я жалею, что не заплела косу, или не завязала пучок.       — Du wirst krank, wenn du dich weiterhin so anziehst, Evie (Ты заболеешь, если продолжишь так одеваться, Эви).       Меня окутывает теплом. Напряжение отпускает, и я улыбаюсь. Вдыхаю глубоко его запах. Он пахнет кедром и немного малиной. И я знаю, что это наверное странно для мужчины пахнуть малиной, но это мой самый любимый аромат в мире. Потому что это его аромат. Кениг обходит меня, становясь впереди. На нем синие джинсы и куртка болотно-зеленого цвета. Капюшон из черной ткани с оранжевыми потеками под прорезями для глаз скрывает лицо. Не помню, когда в последний раз видела его вне дома без этой маски. Первое время даже смеялась, когда дети на улице тыкали в него пальцами и громко удивлялись чудному дяде, носящему футболку на голове. Продолжаю улыбаться, смотря на него снизу вверх, и он ворчливо вздыхает, доставая из-за пазухи свернутый в несколько слоев вязаный ярко-оранжевый шарф.       — Это что это? — смотрю в его голубые глаза своими карими, пока накидывает шарф мне на голову на манер платка и обматывает концы вокруг шеи.       — Ты потеряла свой старый. И в течение недели не удосужилась приобрести замену, а просто ходишь вот так и мерзнешь. Поэтому я зашел в магазин и купил тебе сам. — Кениг поясняет, расправляя пушистые края с кисточками у меня на груди.       — Он морковный. — я фыркаю.       — Оранжевый.       — Морковный.       — Wie die Sonne, Evie. Ich möchte, dass es diesen Winter bei dir ist (Как солнышко, Эви. Хочу, чтобы оно было с тобой этой зимой).       Мое горло сжимается спазмом. Почему этот двухметровый безжалостный профессиональный убийца должен быть таким трогательным иногда. Наверное я никогда не смогу привыкнуть к этой его стороне. Я шмыгаю носом, и Кениг косится на меня, очевидно подозревая, что у меня начался насморк. Не могу удержаться от улыбки. Дома он точно заставит меня выпить литр горячего чая с медом.       Кениг качает головой. Берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Раньше я дергалась и отстранялась даже от такого простого прикосновения. Первые полгода после плена не могла выносить и случайных тактильных контактов. Сжималась от страха и впадала в истерику. Сейчас уже реагирую более-менее сносно. Может быть сеансы у психотерапевта все же помогают немного. А может мне просто чертовски не хватает этого. Тепла своего мужчины. Возможности ощутить себя нормальной. Почувствовать ласку от любимого человека и подарить ее взамен. Я знаю, что Кенигу тоже этого недостает. И я стараюсь. Я очень сильно стараюсь снова стать прежней собой.       — Ты же должен быть на полигоне. — говорю, пока шагаем с ним неспеша по аллеям парка, сворачивая к центральному выходу.       — Риджбек отправил Никто.       — Ты опять отказался ехать. — утверждаю, не спрашиваю.       Не впервые он встречает меня вот так после сеанса.       — Просто хотел прогуляться с тобой.       — Хорошо... Будем тогда гулять. И за продуктами еще нужно зайти...       — Я знаю. У тебя вечно пустой холодильник.       — Кениг...       Тяну укоризненно и хмыкаю. Постоянно ворчит на меня. Даже смешно.       — Да, Эви?       — Хочешь пиццу на ужин? С ананасами.       — С ананасами? Du willst meinen Tod, kleiner Fuchs (Ты хочешь моей смерти, маленькая лиса)?       — А я куплю твой любимый шнапс.       — Ну если шнапс... Но я буду выковыривать ананасы.       Я смеюсь.       — Ладно, я закажу тебе Маргариту.       — Она же без мяса.       — Я нарежу тебе килограмм ветчины.       — Du liebst es einfach, mich zu quälen (Тебе просто нравится мучить меня).       — Нет...       — Да. Я знал это давно. И не спорь, пожалуйста.       Первые в этом году снежинки кружатся вокруг нас и сразу же тают, касаясь камней брусчатки на мостовой. Кениг тихо вздыхает, продолжая держать меня за руку, пока мы идем по улицам города. И я точно знаю, что мне удастся уговорить его гулять со мной так до самого вечера.