То, ради чего я живу

Чистилище

      Я нервничаю. Руки слегка дрожат, когда высыпаю снеки в глубокую большую тарелку. Здесь чипсы, орешки и сухарики с разными вкусами. Совершенно не полезная еда, но Кениг любит жевать это за просмотром фильмов, поэтому я не возражаю. На самом деле я хочу, чтобы этот вечер принес ему хоть какое-то подобие удовольствия. Да и мне не помешает расслабиться. Потому что я отчаянно боюсь, что то, что я задумала, не получится. Но я также чертовски устала быть сломанной. И все эти чувства смешались во мне в такой адский коктейль, что я наверное просто взорвусь, если не предприму хоть что-нибудь.       Я должна попробовать что-то изменить. Я не могу больше его мучить. Мои сеансы гипнотерапии приносят положительные результаты. Я стала более уравновешенной и надеюсь, что этого достаточно для того, что я собираюсь сделать.       Вдыхаю несколько раз глубоко, чтобы перестать трястись, и возвращаюсь в гостиную. Кениг уже открыл несколько бутылок пива, и я ставлю рядом с ними на журнальный столик закуски, пока он выбирает фильм, который мы будем смотреть. На нем свободные серые брюки и такого же цвета майка. Светлые волосы растрепаны, и у меня перехватывает дыхание от его слегка хулиганистого вида.       — "Крик"? Ты серьезно? — я фыркаю, переводя взгляд на экран, и залезаю на диван возле него.       Я постоянно мерзну в это время года, поэтому надела теплую пижаму мятного цвета и вязаные носки. Но Кениг все равно оборачивается и накидывает мне на ноги плед, укутывая им почти до талии.       — Может быть я просто хочу, чтобы ты запрыгнула ко мне на колени, когда испугаешься Гоустфейса.       Я улыбаюсь, отпивая пиво.       — И почему бы мне его бояться? У него милая маска.       — Лучше, чем у меня?       — Не-а... С твоей ничто не сравнится.       — Я знал это. — он самодовольно хмыкает, и я посмеиваюсь.       Напряжение отпускает. Как же хорошо сидеть вот так с ним. Смотреть старые добрые ужастики, даже если успела уже увидеть их до этого раз сто и выучить наизусть все реплики персонажей.       — Давай потом еще "Кошмар на улице вязов" посмотрим... — говорю тихо, пока Кениг обнимает меня за талию, притягивая себе под бок.       — Лучше "Поворот не туда".       — О, нет... Там все такие уродливые... Тогда уж лучше "Куклу".       — Из-за Брамса, да? Ты определенно любишь мужчин в масках, Эви.       Кениг смеется.       — Тебя люблю...       Я шепчу и опускаю голову на его плечо, делая еще глоток из бутылки. Мне нужно больше алкоголя.       База Рахара утопала в огне и выстрелах, когда КорТак все же смогли обнаружить мое местонахождение и пришли за мной. Вместо стука часов я теперь считала автоматные очереди и взрывы. Наверное я должна была испытывать удовлетворение, когда те, кто удерживал меня там, умирали в муках, но мне было все равно. Я водила пальцем по трещинам на облупившейся грязной стене и пересчитывала их в такт выстрелам, которые доносились из-за двери. Я слышала, как она распахнулась, гулко ударившись об стену. Я узнала его шаги и его запах кедра и малины. Я не могла реагировать на его присутствие. Больше нет.       Поздно. Поздно. Поздно.       Вместо щелканья стрелок у меня в голове теперь билось это слово. Волосы упали на мое лицо и закрыли мне обзор, когда я согнулась к коленям, сидя на полу у дальней стены. Я хотела обхватить себя руками и хоть как-то удержаться в реальности. Вместо меня это сделал Кениг. Я почувствовала его ладони на своих плечах и заорала, срывая связки. Мое тело выгнулось дугой. Я хотела, отчаянно хотела спрятаться у него на груди, но меня выворачивало от прикосновений. Я не могла разобрать, что он говорил мне и не помнила, что было после. Только темнота и боль. И белые стены госпиталя, где я пришла в себя через какое-то время.       В моей квартире теперь только электронные часы. Я смотрю на синие цифры, светящиеся в полумраке комнаты. Пол ночи прошло, а я так и не уснула. Мне понадобилось гораздо больше времени, чем я думала, чтобы собраться с духом. В голове шумит от алкоголя, и я знаю, что хочу покончить с этим. Кениг спит в гостевой спальне. После моего возвращения домой он остается там постоянно. Не в моей кровати. Я не могу отпустить его в его собственный дом, потому что боюсь находится одна. И я не могу позволить ему лечь рядом, потому что боюсь прикосновений.       Я устала от ада, в который превратилась моя жизнь. Я встаю с кровати и достаю из тумбочки нейролептики, которые остались у меня после самых первых сеансов психотерапии. Тогда мне было настолько сложно контролировать себя и свое состояние, что лишь препараты помогали поддерживать хоть какое-то подобие нормальной жизни. И сейчас самое время для повторного приема. Вытряхиваю из желтого пузырька на ладонь пару таблеток. Подумав, добавляю еще. Глотаю, не запивая водой. Закрываю глаза. Скоро должно подействовать.       Ноги мерзнут на холодном паркете. Стою босиком у кровати в одной футболке. Голова начинает кружиться. Спотыкаюсь пару раз, пока иду, держась за стены, к его спальне. Кениг спит на животе в одних боксерах, и я забираюсь к нему в постель, прижимаясь к твердому горячему телу.       Мне хорошо. Мне хорошо. Мне хорошо.       Он возится, чувствуя мое присутствие.       — Эви, ты что?... — шепчет тихо, поворачиваясь ко мне.       — Все хорошо... Мне хорошо... — я сглатываю и обнимаю его за шею, притягивая ближе. Он опирается рукой возле моей головы, удерживая себя надо мной. — Я хочу вернуть все. Пожалуйста...       — Эви... Не надо. Я не думаю, что ты готова.       В моей голове туман и блаженное отупение. Нейролептики начинают действовать, и я словно парю в облаках. Ощущаю, как немеют пальцы, когда провожу ими по его скулам. Я знаю каждую черточку его лица. Тонкий шрам на его правой щеке и еще один на подбородке. Легкую морщинку между бровей от того, что он часто хмурится. Изгиб его губ, сейчас сжатых в упрямую линию. Я люблю его. Больше, чем себе можно представить.       Мы не разговаривали о том, что случилось. Конечно он знал. Я видела в его глазах боль каждый раз, когда он смотрел на меня. И еще вину. Он винил себя за то, что не успел. За то, что не защитил меня и не спас. Он не должен был. Я говорила это ему снова и снова, потому что он точно не был виноват в том, что случилось со мной. Я была солдатом. Это был мой выбор и закономерные риски. Отправляясь на миссию, мы все осознавали, что можем погибнуть или попасть в плен. Там, в поле, каждый отвечал сам за себя. То, что случилось, не было его ответственностью.       Но в моих глазах тоже была вина. Только в отличие от Кенига я винила себя и свою чертову психику за то, что не могла вернуться к нормальной жизни. За то, что оказалась слишком слабой и позволила травмам управлять мной. Полгода ушло на то, чтобы снова привыкнуть к его прикосновениям. Чтобы перестать вздрагивать и отшатываться, когда он наклонялся, чтобы поцеловать меня. Еще полгода на то, чтобы научиться обнимать его снова, не словив паническую атаку. Внешне все вроде бы пришло в норму. Но засыпать рядом с ним я все еще не могла. Сон — это чересчур уязвимое состояние. А я все еще была слишком травмирована. И наверное слишком эгоистична, чтобы отпустить его.       Кениг был нужен мне. Чтобы та прежняя я веселая и жизнерадостная не исчезла окончательно. Чтобы напомнить мне о том, что жизнь может быть счастливой. Чтобы дать мне надежду на то, что все будет хорошо. И он не уходил. Я не знала почему. Как много мужчин выдержали бы, что их девушка шарахается от них и не пускает в свою постель? Я не знала. Но я знала, что очень хочу, чтобы он оставался со мной.       Я целую его и чувствую, как напрягаются мышцы его спины под моими руками. Спускаюсь ладонями к пояснице и сжимаю их на его ягодицах. Кениг выдыхает мне в губы.       — Эви, не надо...       — Я не могу так больше... Пожалуйста...       Перед глазами плывет. Я почти не ощущаю своего тела. Алкоголь смешивается с нейролептиками у меня в крови и делает меня заторможенной.       Мне хорошо. Мне хорошо. Мне хорошо.       — Du siehst jetzt nicht mehr wie du selbst aus. Schnucki, ich flehe dich an, damit aufzuhören (Ты не похожа на себя сейчас. Детка, я прошу тебя, остановись).       Я целую его. Я не хочу останавливаться. Я не могу остановиться, потому что я хочу вернуть нормальную себя. Не сломанную. Не разрушенную. Ту, которую он заслуживает. Я чувствую его возбуждение. У нас слишком давно не было секса. Кениг сдается, забираясь пальцами мне под футболку. Легкое прикосновение к ребрам, будто перышко проходится по впадинке у солнечного сплетения. И немного выше, где он очерчивает край груди.       — Сделай это... Пожалуйста... — я шепчу и слышу его прерывистое дыхание. И еще шелест простыней под нашими движениями и скрип кровати. — Все хорошо...       Шум крови у меня в ушах становится все громче и громче. Вскоре он заглушает все остальные звуки, и остается только мое собственное сердцебиение.       Тук. Тук. Тук. Тук.       Руки Кенига у меня на бедрах. Разводят их шире, ласкают кожу. Я закрываю глаза. Его поцелуи жадные и горячие. Я хочу отвечать, но чувствую, как начинает кружится пространство вокруг меня. Глупое сердце, не стучи, пожалуйста. Не сейчас. Не надо. Моя футболка отброшена в сторону. Тело Кенига между моих ног. Толчок внутрь меня. Еще один. Я же этого хотела, правда?       Тук. Тук. Тук. Тук.       Я слышу свой собственный крик. И потом темнота. Меня выбрасывает из реальности в тот кошмар, который я так хотела забыть, но не получается. Я переоценила себя и действие лекарств. Меня колотит, когда я прихожу в себя, забившись в угол между дверью и стеной. Горло болит, потому что я несколько минут орала без остановки, и я надеюсь только, что соседи не вызвали полицию из-за шума. Вдох. Выдох. Я сижу на полу и пытаюсь успокоиться. Это никогда не закончится. Я никогда не смогу стать нормальной. Я хочу исчезнуть. Умереть. Раствориться.       — Ты должен уйти от меня... — мой голос хриплый и сбитый. Я провожу рукой по лицу, стирая с него холодный пот. — Просто уходи и живи дальше... Пожалуйста...       Кениг не отвечает. Я вижу, как он сидит на краю кровати, оперевшись локтями о колени и опустив голову. На предплечьях царапины от моих ногтей, и кровь стекает по его коже. Я всхлипываю. Слизываю соленую влагу с губ, и меня начинает трясти от безысходности.       — Уходи! Уходи, пожалуйста! Ты слышишь?!       — Нет.       — Да!!! Не нужно тонуть вместе со мной! Я не могу! Ты разве не видишь?! У меня не получается! Ты так хочешь жить?! — я продолжаю кричать, смотря на него, не отрываясь. Кениг поднимает голову, и его глаза кажутся сейчас мне омутами, полными боли. — А если я не смогу никогда больше?! Если у нас никогда больше не будет секса?! Не будет близости, семьи, детей... Это не жизнь, Кениг...       Я пытаюсь вдохнуть. Грудь словно тисками сжимает, и я понимаю, что не могу. Хватаю воздух открытым ртом и не могу протолкнуть его в легкие. И сердце наверное сейчас просто сгорит от перегрузки и остановится. И я даже хочу, чтобы это случилось, потому что так будет намного лучше. И для него, и для меня.       Кениг опускается на колени передо мной. Протягивает мне руку. Я дрожу, все еще пытаясь дышать. Мои ногти царапают дерево на полу, и я всхлипываю еще раз.       — Ну же, Эви... Просто возьми меня за руку...       Он ждет. Он не трогает меня, только смотрит. Не могу отвести от него взгляда. Наши пальцы переплетаются. Голова кружится от гипервентиляции, когда я обхватываю его ладонь и наконец вдыхаю.       — Я не смогу уйти, Эви... Мне все равно, если ты не захочешь больше заниматься со мной сексом. Мне все равно, если я не буду спать рядом с тобой, или целовать тебя... Ты спросила меня тогда о птицах, помнишь? Когда мы поехали на побережье летом. Наш первый отпуск вместе... Ты постоянно таскала меня на холмы наблюдать за песчанками, гагарками и этими наглыми чайками... И я до сих пор считаю тебя странной, если честно... — он улыбается горько, и я выдыхаю, пытаясь перестать плакать. — Но я не смогу уйти. Потому что ты мое небо, Эви... То, ради чего бьется мое сердце. Ты мое небо...       Кениг сдвигается и опускается на пол рядом со мной. Наши плечи соприкасаются, и меня все еще потряхивает, но я продолжаю держаться за его руку. Я знаю, что не смогу отпустить его ладонь. Не сейчас. Я бы очень хотела, но я не смогу. Потому что он то единственное, ради чего я живу.