Последние снега

Макс сверился по часам. 19:30. Опаздывает вечно пунктуальная Ангелина Юрьевна. Интересно ей там, видимо. Нравится. Было бы удивительно, если бы не нравилось. Она и в школе-то могла не пить, не есть, одними знаниями быть сытой. Не то что здесь, за Новосибирском, в красивом загородном доме по типу тех, о которых жутко мечтается, когда лижешь жопу очередному возомнившему себя хозяином жизни простаку. Чтобы мрамор, чтобы всё вокруг сверкало и чтобы можно было ни о чем не думать. Только о глупостях всяких, не больше. Потому что Макс вообще-то редко позволяет им забивать себе голову. Реже, чем ему бы хотелось. Других дел полно. Как бы вот с ними разобраться и вечерком перенестись вот сюда, к самой умной глупости, о которой только доводилось думать. 19:34. Опаздывает. Он осторожно подходит к четко обозначенной границе и касается невесомой ткани защиты. Крутая. Кружевная, сложная, такую ему не распутать даже если сильно постараться. Знаний не хватит, а таланта для такого маловато. Надо учиться, но это как-нибудь потом. Сейчас только прощупать и хотя бы предположить. Ебанет или не должно. Домов тут в округе достаточно, все жилые, кое-где еще дети на глянцево-новых велосипедах ездят и восторженно визжат, когда колеса неудержимо несет по ровно выложенному асфальту. Все такое благообразное, что не верится в засилье ведьм и колдунов, а еще не верится, что это вообще существует. Вот только пару часов назад он буквально отстрелялся, отталкивающие чары стащил с себя, чтобы Ангелина не заметила, облился с ног до головы одеколоном — жуть как воняет, зато не кровью и порохом. Только чары новые не наложил: все-таки неуважение так в лоб наебывать. Нет, защита здесь не простая, на негатив и деструктив настроена, явно не на детские шалости, о которых здешним малолеткам никогда в жизни не узнать. Не тотально-непробиваемая, как в Колдовстворце. Маленький камушек ложится в ладонь так, будто ему семь, а гандону, который всякую херню нес о том, что Макс ненормальный, слишком жирно будет с целым окном жить. С одним исключением: он этот крошечный булыжничек пальцами в магию оборачивает как в подарочную бумагу, и тот вмиг становится тяжелее, увесистее. Замахнуться — и попасть ровно во второе окошко слева. Стекло звенит так оглушительно, что доходит даже на огромное расстояние, с которого он кидал. Но… не разбивается. Только пыль от камушка разметывается. 19:40. У Ангелины сердитая тяжелая поступь по выложенной тысячами таких камушков тропинке и грозный взгляд из-под ресниц. По крайней мере, ей так скорее всего кажется. — Ты придурок, — безапелляционно замечает она, перешагивая через границу, и это, пожалуй, всё. Потому что так вдруг совпадает, что Макс тоже у самой кромки, и расстояние между ними — сантиметров тридцать. Слишком мало, чтобы не поймать тонкое запястье в воздухе и не дернуть, впечатывая в себя. Волосы мешаются, лезут везде, хоть это самые красивые волосы на свете, и от них по-родному пахнет полынью и хмелем. Можно сжать в ладони и прихватить так, чтобы было удобнее, но портить легкие локоны не хочется. По крайней мере пока. Так что он целует нежно и спокойно, неспешно, осторожно убирая длинные пряди за плечи, а второй рукой придерживая за талию. Ангелина не отвечает, лишь улыбается в губы, но и не отталкивает, и это единственный раз, когда ее смех хочется стереть. Кажется, самое светлое чувство в его арсенале — желание, чтобы она не улыбалась, а показывала то, что на самом деле чувствует. Потому что эмоции Ангелины сравнимы с деньгами, и Макс ими избалован донельзя, а всё равно всегда мало. Сколько бы раз она ни сорвалась с напускного равнодушия — зачем она вообще себя скрывает, кто сказал, что ей к лицу холодная строгость и каменное выражение лица? — ему мало. Хочется довести еще, почти неважно для чего, хотя он честно старается фильтровать и вытаскивать лишь хорошее. Не выходит: Ангелина живая, злая, добрая, она радуется, она грустит, она плачет, она смеется. Никогда не знаешь, с чем повезет сегодня. Что ж, Максим везучий, и пытать счастье ему не впервой, поэтому можно и рискнуть. Слизать плотный слой помады и толкнуться языком, размыкая упрямые губы и углубляя поцелуй. Дождаться насмешливого выдоха, поделенного на двоих, огладить ровный ряд зубов быстрым движением языка. Дать им предупреждающе легко его сжать. Скользнуть ладонью по спине, вжимая в себя еще плотнее, и исчезнуть, оставляя задний двор абсолютно пустым. Она не разменивается на доли секунды, едва ноги чувствуют под собой твердый асфальт вместо травы, с силой отталкивает, упираясь ладонями в грудь. К ее чести, помада абсолютно не размазывается, и выглядит Ангелина так же безупречно, но теперь еще и с искорками возмущения в больших зеленых глазах. — Ты не придурок, ты идиот, — раздраженно заключает она, приводя в порядок растрепавшиеся волосы. На взгляд Макса — сизифов труд. — Просто непроходимый. Из-за твоей самоуверенности нас могло расщепить. — Договаривай. Но из-за твоего исключительного мастерства не расщепило, — медленно и почти по слогам произносит Максим, самодовольно улыбаясь. Без этой самой уверенности в себе происходят все накладки, несостыковки и проебы. Зачем ее стыдиться? И зачем принижать свои и правда выдающиеся навыки? Тем более, что он на самом деле хорош. — Макс, ты самый лучший, и с тобой как минимум не скучно. Ангелина фыркает, закатывая глаза. — Вот уж что-что, а скучно действительно не бывает. А насчет мастерства… мог бы и не бросать его ради Силы знают чего. Наша песня хороша, начинай сначала. — Иди сюда. За аркой становится совсем темно, луна не светит, фонари не добираются, но он все равно перед тем, как оставить, наложил чары, скрывающие от лишних глаз. Потому что сокровище, сейчас — тем более. Целым никто не купит, а вот на запчасти разобрать, как у них в Петербурге принято со всем делать, — на раз-два. — Силы не помогут сделать это. А работа помогла, — завороженно, как ребенок, выдыхает Макс. Еще бы. Долго копил, потому что купить детскую мечту за бесценок — это баловство. Намного выгоднее детские мечты перерабатывать, совмещать, чтобы они отвечали и взрослым потребностям тоже. Вот результат. Сверкающий космическими деньгами, отданными за него, и новизной. Мотоцикл. Ничем не напоминающий отцовский «Восход», но будто отдающий папкиным низким смехом в рокоте мотора. Ангелина должна оценить. Любит она его или нет, в конце концов? Ее скепсис можно потрогать. Вот так же, как осторожные пальцы поглаживают кожаное сиденье. — Нравится? — скорее для проформы спрашивает Макс, хотя и знает уже, что нет. Это же не качественный артефакт от хорошего мастера с гравировкой и персональной настройкой только на ее магию. Это только в планах. Через два месяца у нее день рождения, и Макс в курсе, что ничего не обрадует ее настолько, насколько это может сделать какой-нибудь серп, или веретено, или колечко, за которое в ломбарде дадут только пососать, а в парочке екатеринбургских подворотен свернут шею. Проблема в том, что мастера у них — глубоко охуевшие, и стоит это неслыханных денег, вполне себе рублей, только недостижимо много, сука, рублей. Хотя учитывая, что у него в планах в ближайшие дни, это перестанет быть проблемой. Но мотоцикл отложить было нельзя. До слез и детского «хочу». Ангелина молчит секунд пять. — То есть миллионы лет эволюции… И то самое хваленое мастерство перемещения в пространстве… Чтобы вот… — ей не стыдно показать отсутствие восторга, но она очень долго подбирает слова, не скрывая замешательства на лице. — Чтобы купить мотоцикл. Это… невероятно, Макс. А ведь она правда пытается не переборщить с сарказмом. Он все причины ее придирок и недовольств знает наизусть, да и забыть она не даст. Сложно только объяснить. Такое чувствуется лишь на своей шкуре, а он, именно чтобы Ангелину в ту же пропасть не затащить, предпочитает терпеть ее хроническое непонимание и работать дальше. Она права в каждом своем слове, каждой мысли и каждом требовании. Просто не осознает, что Путь у всех разный. Кому короче, кому длиннее. И пусть дальше не осознает. Ни к чему ей, умной и красивой, о всяком таком думать. — Сейчас поймешь, — обещает Макс, обнимая ее за плечи и быстро целуя в висок. Интересно, если надышаться хмелем от ее волос, что покажет алкотестер? Он никогда не узнает. Она смотрит на него долго и внимательно, с немым вопросом и почти жалостью в глазах, пока он снимает шлем и надевает ей, сминая локоны. Его личная совесть с тяжелой рукой и такой же серой моралью. Совесть не говорит «ты делаешь плохо», совесть говорит «ты делаешь неправильно». — Откуда деньги? — щурясь сквозь отверстие для глаз, спрашивает совесть. Пока спокойно, не припирая к стенке и не приставляя к горлу нож. Макс показательно задумывается и почесывает отросшую щетину на подбородке. — Думаю, из Центробанка. Настоящие, не переживай. Садись. Ангелина не верит ему ни на грамм, и он это знает как дважды два. Она снова закатывает глаза, но больше не задает вопросов, потому что на самом деле тоже хочет поскорее сесть и уехать из непривычно душного ночью летнего Питера. Хотя скажи ей это — больно ударит в плечо и уйдет. Пешком, на одной заводящейся молниеноснее, чем мотор самого навороченного мотоцикла, злости и безо всяких перемещений в пространстве. Но перед тем, как сесть, Ангелина шепчет что-то, ладошками разглаживая ткань куртки на его плечах. Все тело оплетает теплая, плотная вязь из защитных чар. Понадежнее, чем шлем, но ответную услугу Макс не оказывает, хотя всё нутро затапливает щемящая нежность. Если что-то случится, уж среагировать и подстраховать своими силами он сумеет. Просто ничего не случится. Если и есть капелька фатализма в его мировоззрении, так она отвечает за то, что с ним Ангелине никогда не будет плохо. И никогда ничего страшного не случится. Права такого нет, отец ее не дал. Не серьезным разговором, а своим отношением. Макс просто не может тоже ее разочаровать. А впереди — лишь много-много свободы. Кажется, даже он не в силах столько ее объять, чего уж говорить об Ангелине, не вылезающей из наставленных для нее рамок. Ветер бьет в лицо, свистит в ушах, и хочется орать глупо и громко. Вот так хорошо. Когда всё, что ощущаешь, — скорость, свобода и горячие ладони, сцепленные на солнечном сплетении. Горячее тело, вжимающееся в спину. Горячие эмоции ее, потому что захватывает дух, и страх дразнящий, возбуждающий. Вокруг только прохлада, продувающая насквозь, а они — горячие. Вместе. И прошлое больше не рокочет в рычащем звуке мотора. Отдает только ее неудержимой магией, вырвавшейся наружу. Вот так правильно. Когда она не сдерживается, когда она ведьма во всей красе. Когда его самого сжимает от давления воздуха и этой мощи чистой энергии. Макс в это влюблен. В стрелку спидометра, летящую к пределу, в опасность влюблен, в свое умение проскакивать опасные повороты так, будто это плавная змейка на автодроме, в адреналин этот, заставляющий кровь кипеть. В Ангелину влюблен. В то, как она ничего не боится в пылу своих эмоций, в то, что она настолько сильная и такая потрясающая. В то, что она и есть Сила по своей сути. Прекрасная в своей разрушительности и чуткая в созидании. Полное недостатков и противоречий совершенство. Петербург пролетает мимо смазанным пятном психанувшего художника, сводится в бесконечный темный пейзаж. До места Силы минут тридцать чистого, незамутненного кайфа. Никакие наркотики не сравнятся. Он тормозит недалеко от пустынного берега. Здесь и днем почти никого не бывает, а уж ночью… только Силы и ничего кроме. Ангелина снимает шлем, даже не поправляет волосы. И ничего не говорит, хотя Макс не может обмануться: ей ведь понравилось. И он знал, что ей понравится. Это не значит, будто она перестанет упрекать его в том, что он что-то делает не так, но они оба будут прекрасно понимать: она не до конца честна. Так намного проще игнорировать ее уверенность в том, что она знает лучше, как ему поступать. Макс ее ужасно, ужасно сильно любит, но она не права. Хоть это ее и не портит нисколько. Ангелина буравит взглядом спину, пока он ставит мотоцикл. Чары решает не кидать, не для кого. Разве что для нее. Для Ангелины. У которой в глазах черти и что-то темное, непонятное разливается нефтью. Сложно разобрать ее, проще разобрать свое. Что тут может быть сложного в том, что он просто до жути снова хочет ее поцеловать? Бесцельно, не чтобы выразить что-то высокое, тонкое и ломкое. Когда она смотрит вот так, лишая всякой более или менее осознанной мысли. Просто приблизиться как можно быстрее и поцеловать. Уже без игр в самообладание и иронию с ее стороны, без желания пошутить и вывести с его. Ангелина больше не сдерживается, льнет как самая блядская и своенравная кошка, и ее острые ведьминские ногти впиваются в загривок, притягивая к себе, до прошивающего колким возбуждением удовольствия. Макс придерживает ее за талию, на каком-то подсознании понимая, что станет удобнее, если позади будет хоть что-то. Если бы он подумал о том, что будет целоваться с ней так, кусаче и одуряюще жадно, на этом самом мотоцикле, усадив на сиденье и касаясь острых разведенных коленок с молчаливым обещанием подняться выше, он отдал бы за него вдвое больше и вообще не пожалел. Но подумать об этом он не может, потому что очень занят: старается каждый случайный вдох, вырванный в секундной передышке, поделить ровно пополам, отнимая живительный кислород. Ангелина, впрочем, не противится, даже согласна, взамен вытаскивая энергию по своей же вязи защитных чар, рассыпанной по плечам. И ей такая наглость прощается, потому что за возможность быть с ней связанным Макс отдал бы и гораздо больше, нежели эти обрывочные, хоть и плотные куски своей магии. Но точно не всё. Свободу бы не отдал, волю принимать те решения, которые казались единственно верными, не отдал бы. Благо, не та любовь, в которой перестаешь себя ощущать как отдельного человека и рассыпаешься на атомы. Что-то намного лучше. Что-то, в чем любви абсолютно не мешает тот факт, что Ангелина полна недостатков. Она в них — удивительная. Самая прекрасная. Он, может, за то, что и на солнце есть пятна, ее любит. Солнце больно кусается, когда понимает, что он уплыл куда-то на волнах философского бреда, отвлекся и думает о ком-то другом. Об Ангелине из своих мыслей — к ней тоже, оказывается, можно ревновать. И отталкивает от себя, одергивая юбку. Он прилипает взглядом к губам — помада нисколько не смазалась. Почти оскорбление. — Допустим, это было лучше, чем в межпространственном и непостоянном. Как минимум, безопаснее, — ровно оценивает Ангелина, ухмыльнувшись, и обходит, не задевая плечом. Дыхание у нее не сбивается, но Макс бессовестно пялится на спокойно вздымающуюся грудь и готов поспорить, что воздуха в легких нет, и только она отвернется, вся спесь слетит, и вдох будет судорожным и жадным. Ее аккуратные ботинки вязнут в песке, и это почему-то красиво. Классика ей идет, несовершенства — идут еще больше. Кажется, ее отец, думая, что он не слышит, говорил, что Макс ее испортит. Кажется, он высказал ему в ответ всё, кроме возражений и оправданий. — Еще какие-то виды перемещений и транспорта есть в программе? — язвит Ангелина, подойдя к самой воде, и скрещивает руки на груди. Ботинки неумолимо мокнут от набегающих волн. — Может, поезд. Или слишком банально? Давай попробуем в ступе. Ковер-самолет, думаю, пообещать не сможешь. Макс набирает горстку песка и пересыпает половину в другую ладонь, нашептывая самые простые слова. Несколько движений руками, заплести утекающие сквозь пальцы ниточки, затянуть потуже, добавить лишнего кружева: ровное полотно, обильно сдобренное волшебством и отдающее теперь холодным бежевым, ложится поверх того же самого песка. Плотное и широкое, чуть подальше, чтобы не дошла вода. — Пока только ковер. — Жаль, — легко сетует Ангелина, — самолет сейчас в большей цене. Сука она у него. Просто невыносимая. Макс и сам как этот ковер, все ниточки в нем — сознательно и скрупулезно сведены. Ангелина просто знает, за какие нужно дергать, чтобы распустить всё одним движением. Правда, он с ней давно знаком, навязал запасных узлов. Должно помочь, как минимум отсрочить. Она садится на самый краешек, обнимает свои колени и смотрит на воду. Неудивительно. Она же девочка. Всех девочек тянет к Воде. Локоны свисают красивыми завитками и касаются мокрого песка. Макс садится рядом, невесомо скользит ладонью по спине, искря остаточной магией, и пуговицы мягко выскакивают из петелек. Хмелем пахнет еще сильнее, если поцеловать шею вот здесь, у плеча. Влажно и солено. — У тебя кожа горячая. Мы полчаса ехали на огромной скорости, а у тебя горячая кожа. — Это магия. Он качает головой, пробегается пальцами по ребрам, потянув блузку вверх. Хочется вплавить ее в себя, спаять с собой воедино. Прохладный питерский ветер лижет обнаженную спину — Макс ревнует. — Это не магия. Это я. Оказывается, с ней можно и так: без издевательской лености, без вышибающей пробки страсти. Сколько бы раз ни узнавал, каждый ощущается открытием. Она смеется, она зло шутит, она долго смотрит в глаза так, что становится всё на свете ясным. Ей сложнее признаваться, но в одном ее взгляде неприкрытой честности больше, чем в каждом его слове. Поэтому она обходится без слов, а Макс не перечит: в сущности, сейчас в них никакого смысла. Всё дело в том, как она позволяет себя раздеть, как не спрашивает разрешения, прежде чем мягко подтолкнуть, заставляя упасть спиной на светящуюся от неестественности ткань. Как расстегивает рубашку — он совершенно упускает этот момент, потому что Ангелина целует. Мягко, идеально-медленно. Всего секунд пять или шесть, а растягивается на маленькую вечность. Как раз достаточно, чтобы осторожно перекатиться вбок, утягивая за собой. Волосы густо рассыпаются — не собрать. В сравнении гипотеза подтверждается в сотый раз: дышать друг другом гораздо правильнее, чем пустым кислородом. Или ему просто хочется без остановки целоваться, тут не разобрать. Ясно одно: чертова юбка здесь точно не к месту, но, чтобы ее снять, нужно сделать кучу лишних движений. Слишком много. Проще вспомнить, что совсем недавно они еще были подростками и последнее, что их волновало — размеренность происходящего. Проще скользнуть ладонью от податливо разведенных коленей к бедрам, нетерпеливо сжимая нежную кожу. Проще не дать резкому выдоху затеряться в ночном воздухе. Ангелина сложная, но иногда лучше упростить. До низменного. У них всё взаимно: она сжимается на пальцах, кусая губы, он сжимает зубы на острой ключице. Больно и охуенно-хорошо. Не будь Ангелина такой правильной, это было бы слышно. Тем ценнее выбить первый стон, неожиданно замедляясь, лаская подушечками бархатистые стенки влагалища и зализывая слишком ощутимый укус. Можно продолжать бесконечно, пока ей нравится. Если перестанет — она возьмет то, что ей нужно, сама. Свое удовольствие, как ни странно, заботит мало, хотя, наверное, это ложь. Просто приоритеты чуть другие: до Ангелины хотелось кончить. С ней хочется смотреть, как ей хорошо. Как она отпускает свой вечный контроль над эмоциями. Кто-то подумает, что она не следит за собой вовсе и срывается и так почаще многих, но Максу известно чуть больше. У нее внутри бесы воют от восторга. Не прогадали. Искали медь, нашли золото. Вампиризмом он никогда не страдал, выходит, такая побочка. Жаловаться некому, Ангелина не из тех, кто станет жалеть. Или даже он нихера о ней на самом деле не знает. Хотя нихера — слишком уж нелестная оценка. Он знает, что ей не нравятся долгие прелюдии: слишком огненная для девочки магия не дает сладко возиться и растягивать удовольствие, требует большего. Он знает, что сегодня — особый случай. Что сегодня она ему доверяет. С первых секунд, когда позволила затащить себя в смертельно опасный перенос, не разрывая поцелуя, до момента с отметкой «сейчас», когда ногти неглубоко и лишь с предупреждением впиваются в плечи. Песчаное полотно вокруг навевает какие-то гадостные мысли и ассоциации. В ушах будто лежит по крошечному циферблату и тихо-тихо тикает. Ничего. Будет время в другой раз. Потом — будет очень много времени. Столько, сколько им обоим захочется. Пока же ей хочется одного, и она не медлит, с силой давит ладонью в плечо, плавно соскальзывая с пальцев и возвращая на прежние позиции: она сверху, и чертовы локоны серебрятся под лунным светом. Глаза эти ее, огромные, красивее, чем у любой другой ведьмы, настоящей или сказочной, зрачок в них никогда не топит ярко-зеленую радужку, зато в них топится Макс, и это та трясина, против которой бессильна ижорская кровь. Длинные ногти звенят, ударяясь о металлическую застежку ремня, с плеском волн играя что-то неритмичное и путаное. Она не торопится, но нетерпение чувствуется по едва ощутимым разрядам настоящего тока, рвущимся из пальцев. Когда они плотно касаются члена, размазывая выступившую смазку, почти вышибает пробки. Он шипит сквозь зубы, а Ангелина смеется излюбленно-сумасшедше, не прекращая даже не дразнить, а просто сводить с ума неторопливыми, но совсем не осторожными движениями. Это слишком хорошее, именно хорошее ощущение, и от него теряется ясность ума, которую хочется сохранять даже в такие моменты. Забываешься, а забывать про Ангелину кажется неправильным. Ее нужно любить так, чтобы она ни на секунду не теряла этого знания и никогда в нем не сомневалась. — Ты будешь нравиться мне больше, если перестанешь издеваться, — выдыхает Максим, и, хотя ни одного слова в повелительном наклонении не звучит, это все равно просьба. — Неправда, — улыбается Ангелина и наклоняется, чтобы снова поцеловать. Он гладит спину одним длинным движением от пояса ебучей юбки до белья и пытается одной рукой расстегнуть лифчик. Терпит поражение — вот для чего на самом деле нужна магия. — Невозможно больше. Блять. Она права. У Ангелины какая-то слишком официальная одежда для занятий на дому, почти школьная юбка, и абсолютно блядское белье, которое ничего не стоит просто чуть отвести в сторону. Адреналин возвращается, проходясь мурашками по спине: это его место, и здесь никто ни за что не появится, но что-то есть в том, чтобы делать это так, неловко и почти не раздеваясь. Возвращает на пару лет назад, когда перемены казались слишком короткими, обидно короткими, едва достаточными, чтобы успеть за запертыми чарами дверьми какой-нибудь подсобки хоть что-то, не то что раздеться, до звонка, потому что Ангелина никогда не пропускает уроки, Ангелина вообще примерная до чертиков. Просто сейчас она в своей правильной одежде и с идеальным контуром помады на губах опускается на член, и Макс напрягает бедра, чтобы ни единым движением ей не помешать. Слишком хорошее кино. Слишком ей идет эта порочность в сочетании с ангельским видом и именем. Есть четко определенный момент, после которого ей неинтересно думать даже о себе, не то что о нем. И он — вот сейчас, когда горячий выдох мешается с солью морского воздуха, а ближе быть уже просто невозможно. Она упирается ладошками ему в грудь, и когда одной раздраженно откидывает локоны за плечи, Макс видит, что пальцы у нее дрожат. Значит, хорошо. Правда, хорошо — это мало. Надо лучше. Ей лучше, если он снова окажется сверху, лучше, если начнет двигаться и не будет нарочито медленным. Ей точно лучше, когда толчок оказывается слишком резким, и ногти остро впиваются в спину. Макс знает: она стонет ему в губы, а он не целует, делясь этим звуком с заливом и Силами. Зато он прокладывает дорожку из поцелуев по влажной шее, прижимается губами к точеным ключицам. Ангелина обижается, и прохладные ладони ложатся на щеки. Теперь нельзя не поцеловать по-настоящему, размыкая губы и не встречая никакого сопротивления. Ангелина мягкая и сладкая, когда отпускает контроль и позволяет себе принять то, что он готов ей дать. Пусть даже этого на самом деле разрушающе много: магия вьется им одним заметными клубами и прошивает всё тело импульсом, когда ее энергия смешивается с его. Им друг с другом жутко повезло. Хотя бы потому, что не только магический энергообмен всегда равнозначный. Любви тоже немерено, но считать не приходится — она всегда отдает столько же. Оргазм похож на волну, ту, что самая смелая и напористая, накатывающая неумолимо и резко и топящая абстрактный маленький прибрежный городок. Ангелина захлебывается, и Макс тоже, едва не забывая о том, что тонуть приятнее, когда дышишь друг другом. Взметнувшаяся магия топит сильнее, и давление то же, что на глубине. С ней всегда так. Без полутонов охуенно. — Дай мне тоже, — лениво просит Ангелина, чуть всё отступает, и Макс находит в кармане пачку элэма. Он дурачится и играет бровями. — Не знал, что Андреевы курят что-то помимо трубок. — Иди… в баню иди. Ангелина балуется, ей хватает пары затяжек. Обычно, но сегодня она не спешит возвращать сигарету. Сидит, обняв колени и положив на них подбородок. Это красиво, но тревожит: Финский залив хорош в лунном свете, но не настолько, чтобы смотреть на него и думать о чем-то грустном. Тем более, что у них всё заебись. Макс прижимается лбом к плечу, поглаживая подушечками пальцев выступающие позвонки, — это триггер. Она протягивает сигарету обратно, но в глазах видится темно-серое небо перед дождем. Странно. У Ангелины же зеленые глаза. — Откуда деньги, Макс? Удовольствие, остаточно теплящееся на кончиках пальцев и заторможенное дозой никотина, исчезает окончательно. Это не секс, это тактическое отступление, и поимели здесь в итоге его. И продолжают иметь, как и положено вовремя и по уму тактически отступившим. — Ангел, я ненавижу бессмысленные вопросы. Ты же знаешь, откуда, — устало бросает Максим и затягивается в последний раз, чтобы достать следующую. Разговоры по душам — что-то сродни ответу на уроке, к которому ты не готов, хоть и учил днями-ночами. Неловко, блять. Словно наизнанку тебя эти глаза выворачивают по живому. Ангелина удовлетворенно кивает. Макс даже успевает порадоваться, что экзекуция закончилась, когда она начинает одеваться. Зря. Никто не отступает, чтобы выиграть бой за один кусочек, и так давно отвоеванный. — Зачем? Вопрос на засыпку, минута на размышление, уважаемые знатоки. Посмотрел бы он на них, если бы прислали такой вопрос. — Потому что получается только так. Кто-то живет так, как хочет, а кто-то — так, как получается, Ангелина Юрьевна. Не всем же трубки курить, да? — криво улыбается Макс. Он вообще-то ее понимает. Понимает, что она никогда не требовала от него золотых гор, дворцов и мраморных колонн. Ей же кажется, что от этого так легко отказаться, это так задолбало. Это и отец ее, сто раз высокопоставленный хрен с кучей денег и дохера благородным происхождением. Дворяне, чтоб их. Будто и не было никакой революции. Макс его ненавидит, но отдает себе отчет, что не только потому, что из-за него Ангелина плачет ему в плечо, а когда отстраняется, глаза у нее абсолютно сухие. Еще потому, что он чертова высота, которую не взять так просто. Силы есть, но толку от них никакого. Приходится изворачиваться и упираться всем, чем можно, чтобы не падать у самого подножия. Ангелине не понять никогда, она с этим родилась, и думать, как ее предки озолотились, — только нервы мотать. Что всё это такой же кровью добыто. Она не глупая, она просто думает, что всегда можно что-то придумать и что не требует от него ничего сверхъестественного. Так и есть. Макс просто и сам прекрасно знает, что с багажом в домик у Финского залива и горсть смехуечков ей не нужен. Он ее слишком любит, чтобы позволить жить вот так. Она вот этого всего достойна. Учебы у самой Голуновой, артефактов от лучших мастеров и пресловутых дворцов с мрамором. Он у Алексея Николаича. Красиво. Мертво, не то что в Колдовстворце, но у них с Ангелиной будет по-другому. Все будет дышать магией. Когда-нибудь — обязательно. Ангелина кусает губы. С обостренным чувством справедливости тяжело, Макс хоть и понаслышке, но знает. Но когда есть, на чем строить будущее, даже с ним терпимо. — Это того не стоит, ты же понимаешь? — бросив застегивать пуговицы на блузке, уточняет она. Не в последний раз, судя по интонации. Успокаивает. — Ты стоишь всего, — просто отвечает Максим и улыбается, потому что должно звучать пафосно, но не звучит. Ангелина все равно смеется, и волны подхватывают отзвук. — Это не ради меня, — не прекращая улыбаться, грустно замечает она и дергает бровью. Всегда так делает, когда уверена в своей правоте. — Конечно, это не ради тебя. У тебя и без меня всё есть, Ангел, — вздыхает он. — Ради нас, понимаешь? Чтобы тебе было со мной хорошо. Ангелина кривится и отворачивается. Ее пальцы медитативно гладят полотнище из песка, минуты две-три, пока она придумывает ответ. — Дурак ты, Максим. Ду-рак. Он довольно улыбается. Это поражение. У нее никогда не оказывается достаточно аргументов, чтобы его переспорить. Эмоции — вот главное оружие, но она и им редко пользуется. Поэтому вины нет. Он же прав. Или все-таки нихера ее не знает.

***

Нераспечатанный блок того же элэма нашелся в верхнем ящике кухонного шкафа, у самого балкона. Быстро нашелся, будто Ангелина своими руками его туда и положила, хотя эта крошечная квартирка на окраине была ей вовсе не знакома. Но место было рабочим, своим, дышало Максом — уж он-то не пренебрегал возможностью уйти из школы домой. Интересно, для чего? Не к жене же. Не было у него никакой жены, а проституток вполне сносно трахать в бане, не притаскивая домой. Хотелось нервно смеяться, но от чего — не разберешь. Во-первых, ситуация располагала самым явным образом. Она сидела в незнакомой квартире, веки смыкало отсутствие сна неполные двое суток, взгляд фокусировался только на зажженной сигарете, выцепляя яркий тлеющий жар. Все было старым и привычным, как извилистая тропинка ночью в Светлом лесу. Если не знаешь — обязательно споткнешься и останешься там надолго, если не навсегда. А вот если ходила не раз, каждая ямка и кочка ощущаются родными. И в этой точке было, в общем-то неплохо. По крайней мере, Ангелине хотелось здесь уснуть. Просто закрыть глаза и приткнуться куда-нибудь комочком. Здесь было безопасно, и в этом весь парадокс. Не может место быть родным, если ты его видишь впервые, если Максим уже совсем не тот, что прежде, да и сама она — не та Геля больше. Во-вторых, помимо нервного смеха только смертельная усталость не позволяла ей устроить истерику, кидаться вещами и орать во все горло, потому что обиды было ровно столько. Вместо этого она меланхолично кляла себя последними словами и гипнотизировала взглядом сигарету. Левин снова сделал какую-то херню и по волшебству, механизм которого был ей не знаком, вернул ее ту. Молодую, живую и глупую. Эта глупая Ангелина была уверена, что Макс не лучший человек на свете, но есть границы его беспринципности. Он может идти против законов, но он не сможет убить человека. Не станет. Умная Ангелина спустя почти тридцать лет совершала ту же ошибку. Потому что Макс мог. И вот за себя было ужасно обидно. Не должно было быть так. За ошибки отец смотрел на нее разочарованно и пренебрежительно, так что она чувствовала себя еще меньше, чем есть на самом деле. За ошибки, которые повторялись, отец смотрел на нее с отвращением. И хотя отца давно не было, этот взгляд продолжал давить, отражаясь от несуществующих зеркал. И взгляд этот был ее, с малахитовой укоризной и хризолитовыми прожилками брезгливости. Довериться, когда тебя даже не убеждали, — еще унизительнее. — Зачем? Левин вздрогнул. — Что зачем, Ангелин? — устало переспросил он и моргнул несколько раз. Его буквально развозило до такой же сонной массы, в какую Ангелина не позволяла себе превратиться. Учитывая, как здесь все заряжено и какой он вернулся из-за границы барьера хоть и не совсем безнадежно, но все-таки прохладно-пустой, это не удивляло. Эффект как будто после крепкого январского мороза залез на печку. Морит. Она сдержала желание запустить в него остатками догоревшей до фильтра сигареты. Вот это раздражало больше всего. Строить из себя дурачка… перед кем угодно, но не перед ней же. Она в это не верила даже тогда, когда он и правда был молодым и дурным. — Зачем ты убил Федорова? — терпеливо переспросила Ангелина. Хотелось получить какой-то ответ, хотелось получить обоснование произошедшему и придумать на его основе оправдание себе. Чтобы она не просто так как идиотка поверила в святую левинскую невинность перед законом. Смешок вырвался, самый смелый из тучи таких же. — Проститутку не поделили? — ядовито выплюнула она. Макс вскинул брови, и на его лице отразилась странная смесь из изумления, недоверчивого осознания и искренней улыбки, почему-то не смотрящейся чужеродно в этом ансамбле. Он не выглядел опасно, не ощущался таковым, да и не был бы, наверное, если бы Ангелина сама себя достаточно хорошо не знала. Но она отлично понимала, откуда берется выпад про проституток. Расщепление — настоящая гадость и полный бред, нельзя делить себя на Гелю в розовом летящем платье и с жизнерадостной доверчивостью улыбкой на лице и на Ангелину, которая знает мир чуть лучше и предпочитает ему максимум скалиться. Нельзя, но очень хочется, когда осознаешь, что, будучи взрослой, не хочешь смотреть на него и ждать того же, что и в юности. Что душа болит, и так однозначно, без полутонов, что от себя самой противно. Печально признавать, что ты взрослая продолжаешь на что-то надеяться и ощущать гадливую, невыносимо настоящую нежность. И абсолютно ебано видеть, что надежды не оправдываются. И хотя он был сейчас похожим на котенка, подобранного на улице, голодного и почти жалкого, Ангелина скрепя сердце согласилась с вопящим инстинктом самосохранения: что-то у нее к нему живое. Не сдохло за столько лет, только росло и пряталось, когда им случалось столкнуться вдруг и вспомнить, как хорошо всё начиналось и как плохо закончилось. Не ожидаемо нисколько, тогда она не думала, что будет так, но спустя годы всё казалось простейшей загадкой для первоклассника. Никакого второго дна, история стара как мир. С хорошими парнями — хорошо, с плохими — плохо. И неважно, насколько хорошая при этом ты. И судя по тому, как это живое снова поставили под удар, надо было добивать его изо всех сил как можно скорее, а не пялиться на хитрую ухмылку. Как была антидотом к ее критическому мышлению, так и осталась — Ангелина тряхнула головой, сгоняя морок без капли магии и сдула упавшую на глаза прядь с легким завитком. Левин не спешил отвечать. Улыбка сползла с губ, а лицо приняло озадаченный вид, который так сильно нравился ей еще несколько дней назад и так тревожил сейчас. Что-то не так. — Нет, в проститутках дефицита нет, — задумчиво сыронизировал он. — А значит, и убивать мне его было незачем. — Но ты убил, — криво усмехнулась Ангелина. Было противно. Сидеть с человеком, так цинично и спокойно относящимся к смерти от своих рук, — замутило так, будто сигареты кто-то вымочил в молоке. — Я сказал, что помню, что было в тот день, — он покачал головой, не отрывая взгляда от прикрытой какой-то дешевой страшной клеенкой столешницы. — И я… может, и убил. Я не знаю. Ангелина сощурилась, кусая губы. Она не понимала. Вообще ничего. Он был каким-то жалким сейчас, будто припертым к стенке стальной хваткой на горле и отчаянно, но безнадежно сопротивляющимся, скребущим слабыми пальцами по удерживающему предплечью. Он не контролировал ситуацию, но явно пытался, скорее по привычке, чем чтобы впечатлить ее. Хотя она всегда считала его сильным, умным и изворотливым достаточно, чтобы не стоять провинившимся перед совестью. Пусть даже он плакал однажды у нее на коленях. Она не спрашивала, почему, а он в благодарность больше так не делал — может, это было страшнее, чем срок в тюрьме, и лишь ради того, чтобы этого не повторилось, она давила, вынуждая отказаться от криминала. Времени оказалось меньше, чем она рассчитывала: к тому моменту, когда срок кончился, Макс уже не умел плакать вовсе. Он тогда казался ей готовым горы свернуть, но взросление — парадокс. Ты растешь, а горы меньше не становятся. Как минимум, он никогда не говорил: «Я не знаю». Он говорил: «Разберемся». Буквально несколько дней назад, а теперь он уже ничего не знал. Она вздохнула. Жалость грозила желанием безудержно спасать. Нет, он не притворялся — не перед ней, — но, в сущности, они уже давно никем друг другу не были. Илье она не солгала. Так что всё это было странно и нелогично, но по-другому не моглось. Не могла она сегодня не приехать, а еще не могла считать долг сочтенным только из-за своих формально честных показаний. Понимание пришло в комнате, у зеркала и с шепсовским током в плечи, принятие врастало сейчас и ныло, как первые зубки у малыша. — Раз что-то помнишь, почему следователю не сказал? — Закрыли бы совсем. Там ничего оправдывающего. Так… туман помню. Серый такой, знаешь? Вокруг медиумов такой вьется. Мертвые, короче, только он обычно светлый и прозрачный, а тут как дым от взрыва. Черный, — медленно, словно припоминая всё максимально четко, проговорил Макс. Он не боялся, но растерянности не скрывал. — Везде. В глазах, в ушах, в легких, блять. Ангелина выждала полминуты, но продолжения не последовало. — И всё? Похоже на белочку. Обдолбанную белочку, если тебя интересуют подробности. Ситуация скатывалась в провинциальную драму. Муж-алкаш и жена-терпила. Сейчас бы вызвать полицию, а потом самой же их сковородкой отхерачить, потому что какой-никакой, а мужик. Максим скривился как от боли, без ехидства и клоунады. — Я не пил. Ангелина рассмеялась. Нет, она точно дура. Вместо сна слушать вдохновенный пиздеж, сдобренный театральным отыгрышем — так сильно любить она не умела. Даже в шестнадцать. — Ты прав, не надо было рассказывать Илье. И на смех бы подняли, и по почкам отпиздили, и посадили бы. Со всех сторон плохо. — Я не пил, — упрямо повторил Левин, сжав губы в тонкую жесткую линию. Как ребенок, который раз в жизни не был виноват в опрокинутом горшке с землей. — Девчонке только заказал, чтоб не так тошно. Нахуя мне пить перед тем, как трахаться? — Ты меня спрашиваешь? — ледяным тоном поинтересовалась Ангелина и смяла пачку сигарет, протыкая картонку ногтями. Оказывается, Левин умеет быть неприемлемо наглым. Выше ее порога терпения. Хотя с чего ее порог вдруг так понизился? Она ему не жена. Макс растер ладонями уставшее лицо и взглянул уже чуть более живым взглядом. В карих глазах спрятался комок нервов, уголки губ дернулись вверх, обозначая смену настроя. — Вроде того. Тебе же не похуй. И ты здесь. Значит, есть смысл. Ангелина выдержала незлую усмешку, сощурилась снова, примериваясь и прицеливаясь. — Кто-то же должен. Что-то я не заметила толпы у ворот. — И обрадовалась, — без особого запала ответил Левин. Так, наугад. Авось повезет. Всегда был везучим, сука. Вопрос, вызывающий тревогу: а как так вышло, что Левин больше никому не нужен? Вопрос, вызывающий панику: как так вышло, что Ангелине больше не о ком переживать? — Если это магия, должны остаться следы. — Если там работают такие, как Ларионов, неудивительно, что нихера они не нашли, — напряженно бросил он и потянулся к мятой пачке, но передумал. Возможно, потому что она все еще была в руке у Ангелины. — Надо самому смотреть. Она пожала плечами. — Так посмотри. — Нет. Тогда точно повяжут. Преступники всегда возвращаются на место преступления и все такое. Брр, — наигранно поморщился Макс и выжидательно уставился на нее долгим взглядом. Она задумалась: что, опять стрелки потекли? Надо сменить подводку. Пока не поняла, что он имеет в виду. — Ты хочешь, чтобы я туда пошла? — не веря своей догадке, уточнила Ангелина и с упавшим всем заметила, как карие радужки вспыхнули янтарным довольством. — Нет, ты совсем ебанулся, — обреченно выдохнула она и закрыла глаза, чтобы не видеть хитрый ебальник. Это было невыносимо. Ниже падать просто некуда. — Ты сама сказала, что у меня больше никого нет, — парировал Левин. — У тебя нет совести и инстинкта самосохранения, — ощущая, как бьется ток на подушечках пальцев, заметила Ангелина и сжала ладонь в кулак, отрезвляюще впиваясь острыми ногтями в кожу. — Вот что самое страшное. — По сути, я не могу тебя заставить. Ты можешь и не идти, — напомнил он. Ах да. Точно. Не идти в бордель, не пиздеть Илье, не допускать бесовских мороков у себя под носом. Может, конечно. — И не пойду. — Ладно. Прошло минут семь полусонного раздумья. Совместного, если Левин не пропил последние мозги. — Останешься? Ангелина расхохоталась, открыв глаза и сбросив дрему, мурчащую в уши с плеч. — Нет уж, Максим Николаич. Тут вам сами Силы велели в блядушник идти, — улыбаясь, съязвила она и подавила желание истерически хихикнуть. Седина в бороду, бес в ребро, член в ширинку. Что-то не меняется с годами вопреки основам физиологии. — Скажи спасибо, что я прилично устала. Иначе бы так легко не обошлось. Левин благодарить не спешил, только сверлил изучающе-серьезным взглядом. Ангелина закатила глаза. И исчезла, мстительно разорвав плотную ткань защитного волшебства.

***

На первом уроке у нее одиннадцатый и Женя. Женя заполошно дышит, неуверенно рассказывая о свойствах шалфея в ритуальной магии — Ангелина в курсе, что в рот он ебал теорию. Он хорош в практике, и у него всё давно готово: Алексей Николаич одним вкрадчивым тоном и напускной добродушностью эти свойства в дурную голову вбивает, и на результаты в аттестате ему все равно. Но Женя всё равно каждый раз учит и рассказывает, задыхаясь так, как будто у него русалки были в роду, хотя это со всех сторон невозможно, если только в бандитском Петербурге не принято одну единственную почти русалку — Николь — по очереди трахать. Ангелина ставит ему пятерку из снисходительности к талантливым мальчикам, которые ненавидят свою слабость, и из разлитого плотным масляным слоем на поверхности барского спокойствия. Всё решено: Левин из тюрьмы вытащен, а дальше пусть вертится сам. Ангелина этим похуизмом так гордится, потому что он временный и надо успеть. Это кислая неотвратимость с надеждой на лучшее. Вдруг в этот раз повезет. Иногда магия разочаровывающе бесполезна. На втором пятиклассники лязгают серпом по жестяной пиале, каждый в своем ритме, и довольно лыбятся, будто на ксилофоне что приличное сыграли. Писк в затылке, с которым по-хорошему надо идти к мозгоправу, вторит и в секунды тишины тоже согласно замолкает. Раззадорили — теперь он громче, и от барского спокойствия ни следа. Отец когда узнал, что вместо множества путей, которые ей открыты, она идет преподавать в Колдовстворец, даже не ругался, просто коротко рассмеялся и махнул рукой. Прав был, Ангелина ненавидит детей. Тупых детей — втройне ненавидит. Так уж выходит, что в одиннадцать все дети туповаты, если они нормальные, а не затюканные родителями. На третьем уроке все сидят подозрительно тихие. Причина выясняется к середине урока: кто-то проклял Валеру. На скромный взгляд Ангелины, Валера таким родился, но оказывается, что поверх кто-то наложил всякой всячины и бантик, и теперь Валера блюет в туалете, выплевывая внутренности вперемешку с черно-красной слюной и странного вида зелеными сгустками, в которых по едва слышному остаточному аромату угадывалась дурман-трава. Додуматься жрать дурнопьян из Светлого леса скорее всего Валера смог и без порчи, а вот пахло от него помимо тошнотворного амбре чем-то знакомым. Отчитав болезного и отправив к медсестре, Ангелина вернулась в класс и тут же обнаружила виновника рвотного торжества. Виновника звали Максим, виновник проникновенно рассказывал что-то на ушко Василисе, еще неделю назад жаловавшейся на Валеру, и виновник заслуженно получил наказание помимо закономерного отката: пошел к медсестре выблевывать внутренности подобно Валере. Терапевтические проклятия как концепт звучали жестко, но в конце концов можно было и не попадаться. Поднасрать сопернику — святое дело. Спалиться при этом — позорище. Ангелина их такому не учила. Это стало последней каплей, хотя Ангелина заметила: ее стакан слишком часто начал переполняться. Еще и Максим этот… Как назло. Надо будет спросить у Ольги, нет ли в ее натальной карте пункта, что Венера зациклена на имени Макс? И не время ли для какой-нибудь ретроградной гадости? Особой веры в это, конечно, нет, зато можно себя оправдать. Ретроградная Венера, страстно засосавшая ретроградный Меркурий, виновата в том, что, отведя положенные три урока, Ангелина перенеслась в один из спальных районов на краю Екатеринбурга и теперь с крайне заинтересованным видом разглядывала со вкусом и гармонией выставленный ассортимент антикварного магазинчика площадью четыре на четыре. Лысый усатый мужик в мундире и с терминалом в огромной мозолистой ладони сидел в уголке и не беспокоил. Ему бы в «Золотом яблоке» работать с такой клиентоориентированностью: Ангелине очень импонировало то, что необходимые для душевного равновесия пять-семь минут он не отсвечивал и не мешал. Когда она наконец к нему повернулась, он радостно вскочил и улыбнулся во все тридцать два, чуть не выдирая терминал вместе с проводом. — Это все, что у вас есть? Анна Константиновна совсем обеднела? Мужик резко погрустнел, хотя разноцветные искры, вырвавшиеся из пальцев Ангелины, показались ей весьма забавными. — Анне Константиновне всегда есть что предложить искушенной гостье, — кисло и заученно пробормотал он и открыл дверь подсобки, зияющую чернотой. Терминал остался одиноко лежать на стекле и ждать следующего гостя. В подсобке, раздавшейся раз в десять вопреки крохотной площади магазинчика, ее встретило торжество того же антиквариата и архаики, пошлой, несмотря на отменный вкус хозяйки. Все-таки когда годами выбираешь в основном проституток, чутье начинает барахлить. Темно-красный бархат и ослепительно-белый шелк в интерьере чередовались и создавали атмосферу, которую ни с чем нельзя было перепутать. Красивое, изысканное, дорогое блядство. Сама Анна Константиновна сидела неподалеку в таком же старомодном, но чудо как ей идущем платье и пила чай из фарфоровой чашечки. Увидев, что кто-то пришел, она нацепила дежурную сладкую улыбку без капли заискивания и отставила чашечку. Походка ее, плывущая и с легким покачиванием бедер, выдавала подробность, о которой мало говорили, но были осведомлены: Матушка и сама знает толк в том, чему учит своих дочерей. — Дорогая, здравствуй. Так давно тебя не видела. Да уж. В последний раз они пересекались несколько лет назад. Одним днем Матушка изъявила редкое желание выйти в свет — посетить бал по случаю закрытия Олимпиады и более их не пропускала. Ангелина бы ей приглашение ни за что не сделала, если бы та не пришла плюс одной с сейчас уже бывшим мужем. Что в целом было очень странно, потому что бывшего мужа Анна Константиновна всю жизнь ненавидела и травила раз восемь из известных общественности. Еще более странным было то, что муж всегда возвращался, несмотря на то что с каждым следующим отравлением задерживался в клинике на несколько дней дольше, пока наконец не выдержал и на очередном подобном балу не выдернул из загребущих ручек Анны Константиновны Лиду, дочку какого-то относительно высокопоставленного мента. Развод оформили быстро, брак еще быстрее — если выбирать, под кого ложиться, лучше лечь под одного власть имущего, чем под тысячу всяких разных. Правда, ничего с разводом не поменялось, кроме того, что муж теперь с отравлением в клинику попадал не чаще раза в год. Анна Константиновна с пугающей беспринципностью продолжала пользоваться властью супруга, заставляя его делать выбор в свою пользу, а не в пользу Лиды (Ангелина подозревала, что это выгодный обмен, и Матушка держит бывшего мужа за яйца в обмен на возможность периодически потрахивать девочек втайне от жены), наведываться на балы и обещать юным идиоткам золотые горы вплоть до момента, пока четыре года назад Олимпиаду не отменили к херам собачьим по причине гибели участника. Дело Матушки, впрочем, не перестало процветать, и публичный дом, если его так можно было назвать с учетом прикрытия и волшебной верификации снопом искр, был рад каждому гостю, располагающему средствами. Даже Ангелине. — И еще бы не видела, правда? — насмешливо хмыкнула Ангелина, принимая легкие приветственные объятия. Подругами они никогда не были. Матушка тонко улыбнулась. — Не без этого. Юная белокурая девочка, похожая на купидончика, которого Ангелина несколько дней назад запустила во Влада, принесла еще одну чашку с чаем и увесистый фотоальбом. На вид ей было лет четырнадцать, в робкой улыбке угадывались все двенадцать. — Это моя дочка, Леночка, — умиленно сообщила Матушка, усаживаясь на диванчик. Девочка потупила взгляд. На дочку она была не похожа как минимум потому, что своих детей у Анны Константиновны не было и беременной ее никто никогда не видел, хотя знакомы они были с самой школы. — Это пиздец, — констатировала Ангелина, когда Леночка убежала в одну из множества комнат. Матушка закатила глаза и перешла на общий тон: — Не пиздец. Она просто прислуживает по мелочи. А так еще учить и учить, — раздраженно ответила она и поправила выбившуюся из сложной прически темно-рыжую прядь. — Она не ведьма. — Ну так и вкусы у всех разные. Зачем было идти за обычной девчонкой в этот конкретный бордель оставалось загадкой. Что было очевидно точно: всё это отвратительно до ужаса. — Не морщись так, а то состаришься раньше времени, — ухмыльнулась Матушка. — И так видно, что ты об этом не думаешь. Зато я знаю верное средство помолодеть. Вот там, с тридцать четвертой страницы, — и указала на фотоальбом. Хотелось огрызнуться, потому что Анна Константиновна была младше ее на год и выглядела примерно так же, но тогда бы пришлось вспомнить ее мужа, а это грозило вылиться в смертельную обиду. Использовать она его использовала, а простить не смогла, поэтому охранником и служил бедный мужик, подозрительно напоминающий и стрижкой, и мундиром бывшего. — Я сюда не за этим. — Да понятно, что не за этим, — ласково пропела Анна Константиновна и придвинула альбом еще ближе. — Открой хоть, а то спросят, чего ты пришла, а я и ответить не смогу. Пришлось открыть альбом и методично листать, с каждой новой фотографией очередной проститутки вспоминая, в каком классе она училась. — Приходили к тебе, говорят. — Каждый день приходят, дорогая. Ты о ком? О Максиме? — И не только. — О, ничего себе. Рискну заметить, что ты не сменила место работы и сидишь здесь не потому, что тебя следователь прислал. — Не по-то-му, — вздохнула Ангелина и перевернула очередную страницу. Миловидная брюнетка с родинкой на щеке и гордо вздернутым подбородком. Ксюша Носова. Вот как раз четыре года назад и выпустилась. — Нашли что-то? — Не нашли. И ты не найдешь, — угадала намерения Матушка. — Ничего не осталось, кроме шамана. Еле вытащили, так в землю вмерз. Задний двор у нас открыт, так что концов не отыщешь, кто угодно мог. Но Левин, конечно, подозрительнее всех выглядит. С его-то прошлым. — Точно ничего не осталось? Матушка посмотрела осуждающе и оскорбленно. — Ангелин, вместе учились, чай не дурочка. Вот уж кем-кем, а дурой Ангелина ее не считала. — А что Максим Николаич? — А что Максим Николаич? — игриво повторила Матушка, улыбнувшись до милых ямочек на щеках. — Надеюсь, ты не космы моим девочкам драть пришла за него. Ангелина отвлеклась от фотографии Стеши Федоровой — родственница что ли? — и закатила глаза. — Хоть ты-то можешь эту херню не нести? — А что я? — ни капли не смущаясь фыркнула Матушка и отпила из чашечки, пряча очевидный смешок. — Я помню, как ты на свиданки бегала от Голуновой. — Это было тридцать лет назад. — От самой Голуновой, — уточнила она и гадко улыбнулась. — А теперь ты здесь. Тоже из-за него. — Ну так мне и не двадцать сейчас, на свиданки-то бегать, — криво усмехнулась Ангелина и оторвалась от альбома. Смотреть на юные красивые лица, обреченные продавать свою молодость, жизнь и энергию прежде всего, было невыносимо. Почти каждой из них она в свое время поставила хотя бы одну пятерку. И почти каждую помнила совсем ребенком. — А не расскажешь, так придется. В места не столь отдаленные. Там романтики, говорят, мало. Матушка кивнула и тяжело вздохнула. По этой реакции стало ясно, что с Анной Константиновной Максим Николаич был дружен не первый год. Как и с предоставляемыми ей услугами. Не то чтобы Ангелина была удивлена, но радости особой это знание ей не доставило. — Пришел с другом, уединились каждый отдельно, потом, видимо, пошли курить. На кой черт они пошли на воздух — не знаю, у меня не запрещено в комнатах, никто обычно туда не ходит. Максим вернулся, друг нет. Нашлись в итоге оба. Пока не понятно, кому повезло больше, — заключила она. — Хотя судя по тому, что ты здесь, все-таки Левину. — И всё? — Ну, знаешь, у щелки я не сижу и не подглядываю. Можем позвать девочек, которые с ними были. Таточка сейчас занята, а Ксюша, кажется, свободна. Меньше всего Ангелине сейчас хотелось смотреть на Ксюшу, но другого не оставалось. Нужно было уточнить кое-что, и правду знала лишь она. Белокурая Леночка привела Ксюшу. Та порозовела щеками, когда увидела Ангелину. Ангелина с неожиданной злостью подумала, что при Левине она, наверное, так не краснела, хотя он такой же учитель. Ксюша была молодой и красивой, нисколько не потеряла за годы такой жизни. Ксюша выглядела как Ангелина тридцать лет назад, только в ней было больше напускной невинности и томной манкости. Но этого уже хватало для ревности, неловко зашевелившейся где-то за ребрами. Так глупо. Как будто он не перетрахал кучу баб за эти тридцать канувших в Лету лет. Да и Ангелина верность ему не хранила — с чего бы? Вот если бы Ксюша была блондинкой в рванье… тогда бы это не бесило. Но перед ней стояла светлоглазая брюнетка в закрытом черном платье и смущенно смотрела в пол. Никакой вульгарности, такого у Матушки не найдешь. И поэтому Ангелина ревновала. Будто после нее Макс должен был забыть о существовании брюнеток со светлыми глазами. Точнее так: не вспоминать. — В п-подробностях? Матушка прикрыла глаза ладонью и махнула другой рукой. — Не надо в подробностях, мне это помещение еще пригодится. Ксюша, по ходу повествования превращающаяся в помидор и сводящая на нет эффект косметики, придавшей лицу благородную бледность, быстро рассказала, что помнила. Помнила она мало: пришел, трахнул, ушел, вернулся, уснул. Звучало благообразно настолько, насколько бордельная история вообще могла так звучать. Ангелина выслушала без особого энтузиазма и уткнулась в альбом снова. Видеть виноватое лицо Ксюши не хотелось. То ли из-за вины на нем, то ли просто так. Уж лучше на парней смотреть: заветная тридцать четвертая страница порадовала очередным отдаленно знакомым лицом. Имя вспомнить она не смогла. Оставался единственный вопрос. — Он пил? Ксюша громко сглотнула и испуганно выдохнула: — Нет. Пришла пора Анне Константиновне удивленно вскидывать брови. — Как не пил? Водку же заказал, милиция и чек забрала. Ксюша несчастно помотала головой и сжалась в комок. Грозно сведенные брови Матушки, в противовес ее же словам про морщины, заставили едва ли не задрожать. — Н-не пил, трезвый был. Это он мне заказал… — пискнула она. — Мужчины вроде Максима Николаевича, они… они не пьют, в их возрасте… — Замолчи, — простонала Анна Константиновна, прикрыв глаза рукой. — Иди с глаз моих. Сколько лет учу, всё без толку. Что ж. Толк был хотя бы в том, что Максим ей не соврал. И правда не пил. Зато ситуация теперь усложнялась тем, что он умудрился напиздеть Илье. Ничего хорошего за такое не обещали. Матушка откинулась спиной на подушки и устало вздыхала, прислонив ладонь тыльной стороной ко лбу. Она казалась без притворства вымученной. И постарела, точно постарела. Красота осталась, но увядала слишком явно. Магия со времен их совместной учебы потускнела, будто поизносилась. Не годы брали свое, нет, что-то другое. Болезнь?.. — Бархат, золото… к чему это? — слабо пробормотала она и закрыла глаза. — Чтобы они потом говорили, что у мужиков под водкой не стоит. Пиздец. Как будто я придорожных шлюх продаю. Ангелина пожала плечами. — Не придорожных, но все-таки шлюх. Красивая обертка ничего не меняет. — Ошибаешься. Одно дело, когда тебе отдается какая-то проститутка, она отдается всем. А другое, когда скромная достойная девушка вроде Ксюши. Мужики любят самообман. Женщины тоже, но им сложнее в него поверить. Ангелина кивнула без особого согласия и захлопнула альбом. Пора было уходить, ловить здесь было нечего. Задняя корочка на пружине отскочила и снова раскрыла альбом. На последней странице. Ангелина почти физически почувствовала, как пульс летит к отметке сто двадцать. Анна Константиновна профессиональным чутьем почувствовала то же и сменила печальный настрой на рабочий, пододвигаясь ближе. — Понравился кто-то? Ангелина ткнула в фотографию, не отрывая взгляда. — Это кто? Матушка сдулась, растеряв энтузиазм. — Этого сегодня нет. Если хочешь, приходи по понедельникам и средам вечером. Может, еще в воскресенье забежит. — По понедельникам, говоришь? — недобро сощурившись, уточнила Ангелина. — Поверь, я бы тоже была рада, если бы этот мальчик жил тут постоянно. — Так что ж не живет? — Работа. — Ты так мало платишь? — Я даю кров и защиту, этого достаточно. Но не всем. — Фотографию дашь? — Конечно, не дам. А ты заплатишь за час потраченного времени? — Да иди ты к черту, — рассмеялась Ангелина, поднимаясь из-за столика. — Ты у меня с балов детей в проституцию тащишь, считай, что я уже заплатила. Матушка ухмыльнулась. — И этого мальчика я тоже у тебя на вечере нашла, представляешь? Ангелина вздохнула. — Представляю. Потому что с фотографии, которую не вышло забрать в качестве доказательства, на нее смотрел Артем Краснов собственной персоной.

***

Артем пришел к ним в сверкающий закатным золотом август, когда Ангелина выпустила Влада, выпустила, наконец, Шепса-младшего и рассчитывала вздохнуть спокойно и пожить так хоть годик. Пришел из Шармбатона, что поначалу грозило воздушностью волшебства и его пузырьково-перламутровой направленностью: добро и ничего кроме добра. За всё хорошее, против всего плохого. У них в Колдовстворце было принято не так. Лучшая защита — нападение, если бы потребовалось описать исключительно афоризмом. Чтобы с этим плохим бороться, нужно знать о нем как можно больше. Нужно уметь плохое самому делать. Артем гадости делать умел — тут и вскрылась причина опереженного уходом отчисления. И удивлять умел. Вместо будто обещанного изящества в методах Артем предпочитал работать с кровью, зачем-то тащить в ритуалы герани и другие несчастные цветы в горшочках, заливать тренировочных сущностей бетоном и рычать на латыни. А еще был полиглотом. Как оказалось впоследствии, в абсолютно всех смыслах. Куда его распределять стало вопросом животрепещущим и не имеющим правильного решения. Вампиров в целом было очень-очень мало, потому и направления соответствующего не было. Ангелина поступила очень мудро и зрело: отправила к колдунам, чтобы Левин, пришедший на должность всего месяцем ранее, вкусил всю сладость учебного процесса с первого дня. Обозленно пыхтели оба, но как итог Артем, морщась поминутно и закатывая глаза, все экзамены сдал и даже всеми правдами-неправдами умудрился выиграть Олимпиаду. Не при помощи уроков Левина, но все-таки. Два года после Ангелина отдыхала, всем тревожным нутром чуя надвигающуюся бурю. И буря свершилась. Артем пришел устраиваться учителем. Зачем это было нужно вампиру, обладающему идеальной внешностью и неидеальными знаниями о магии, оставалось загадкой по сей день. Но работу он выполнял педантично и безукоризненно, тем более что уж в чем-чем, а в вопросах латыни он был предельно квалифицирован. И до сегодняшнего дня у Ангелины к нему не было ни единого нарекания, исключая слишком уж смелые для учебного заведения наряды. — Чем могу быть обязан? — с привычной манерностью тона поинтересовался Краснов. На его бледных щеках никогда не бывало румянца, но он все равно казался холеным и отдохнувшим не в пример тремору в день допроса. Теперь-то было ясно, почему его так резко сморило, несмотря на повышенную физическую выносливость. Артему Краснову было о чем волноваться и было что скрывать. — Смотри, мой хороший, — вздохнула Ангелина, пододвигая два листа плотной бумаги ближе к нему, сидящему напротив. — Стоит перед тобой камень. Написано: налево пойдешь — я отправлю вот эту чудесную фотографию из дома Анны Константиновны куда нужно, и придется тебя уволить; направо пойдешь — надо подписать заявление по собственному; прямо пойдешь — расскажешь, как проходит твой обычный понедельник. Куда идем? Вечная неприятная улыбка во все ровные белые зубки сошла с лица, но потерянным и потрясенным он не выглядел. И нервно выдавать информацию не спешил, только приподнял бровь с явной иронией. — Я так понимаю, слева тупик и справа тоже тупик, — утвердительно констатировал Артем. Ангелина пожала плечами. — Я могу относиться к тебе как угодно, но вот глупым никогда не считала. — Сочту за комплимент, — бесстрастно ответил Артем и посмотрел куда-то в потолок, закусив губу. С полминуты он что-то мысленно рассчитывал. Может, шансы. Их не было. Ангелиной теперь двигало не желание помочь Левину, как минимум оно было не первостепенным. Любопытство, пряное и раздражающее. Подначивающее. Сложная загадка для умного ребенка — проще отказаться решать, чем остановиться, нащупав разгадку. — Ну окей, — поморщившись, решился Артем. Не без труда, судя по едва заметной черточке между бровей. — Это… что-то среднее между хобби и реальной необходимостью. Вы же сначала думали, что я пришел детей жрать и их высушенные тушки отправлять на каникулы перезарядиться? — невесело хмыкнул он, упирая напряженные пальцы в виски. — Нет, там другое. Но взаимодействовать с детьми, перманентно голодая, проблематично. Выдержка — это хорошо, но сытость намного лучше. Зато у Матушки мне никого не жаль. Все довольны, все счастливы. Если вас интересует моя мотивация, а не что-то другое. Ангелину интересовало именно что другое. По сути никакого дела до того, чем Артем занимается в свободное время, ей не было. Саша Шепс тоже в целом занимался тем же, только не в борделе и на своих условиях. Что-то предъявить никто не мог: все знали о существовании Матушки и ее дочерей, все ходили и все пользовались. Но официально все было запрещено, и рисковать ради какого-то мальчика и какой-то там справедливости своей магией и жизнью никто не хотел. Разве что… бывший муж Анны Константиновны, если аккуратно намекнуть, что Артем и жене его помогает справиться с нервным напряжением и страхом за благоверного, одолеваемого ядами авторства Матушки. Запрос был совсем другой. И судя по гадливой ухмылке Артем прекрасно это понимал. Ангелина по ней тоже кое о чем могла судить: он не боялся, значит, не собирался молчать. — Ну, конечно, меня твоя мотивация волнует, — ласково кивнула она, улыбаясь почти так же. — Конечно. Что ж еще? Осталась, правда, капелька любопытства. Почему именно понедельники? Расписание тяжелое? Артем оскалился. — В понедельник происходит все самое интересное. Вот давеча пришла женщина, как это обычно бывает? У женщин нет члена, а у ведьм нет машин, — со смешком заметил он и продолжил, — поэтому они деньги просто копят, когда магии Силы не дали. Слабая женщина. Не в моем вкусе, — недовольно цокнул он. — Потому что слабая, а не потому что женщина, если вас это опять же интересует. Максима я не принимал, кстати. Оно же кстати? Он был похож на импортную куклу. У него дергались брови, растягивались в улыбке губы, работала мимика, не заедая, но всё казалось то ли восковым, то ли пластиковым. Вампиры не мертвые, вопреки сказкам. Но и живым бы она ни за что его сейчас не назвала. Его настоящие, ощутимые эмоции — страх и неуверенность сутки назад. Всё остальное выглядело подделкой, идеальной копией. Шутка ли? Художник практиковался лет двадцать, не меньше. Его подъебка не задела. Может, всё дело было в том, что она и сама свыклась с этой мыслью. Левин — кстати. Ангелина усмехнулась. — Надеюсь, что кстати, потому что звучит так, будто тебе есть что сказать. — Есть, — пробормотал Артем, как-то слишком быстро теряя уверенность в разыгрываемой роли. Почти до того, что Ангелине стало жаль. Ей всегда было их чуточку жаль, этих дурных мальчишек. — Она ушла, а я ждал вторую и не дождался. Выхлоп нулевой, а жрать-то хочется. Пошел покурить на задний двор… — Разве там курят? — быстро спросила Ангелина, хмурясь. Это начинало пахнуть даже не жареным, а безнадежно протухшим. Артем махнул рукой. — Я там курю. Мне со двора переноситься к Лесу проще, чем с улицы. — И что там? Он пожал плечами. — Ничего. Какие-то мертвые, чья-то магия. Я подумал, защита отслаиваться начала, ну, та, что от побегов. Несанкционированных. Хапанул машинально все вот это, ну а че? Лежит же, никому не нужное. А потом смотрю. Федоров валяется, — отрешенно выдохнул Артем. Блять. По крайней мере вопрос с отсутствием следов оказался раскрыт. Следы просто сожрал Артем Краснов. У них никогда не было как у людей, но это выходило за рамки. Совпадение на совпадении, которых просто не могло быть. — Забавно линии вероятностей сошлись, да? — хмыкнул Артем, будто прочитав ее мысли. — Мы все в одном месте в один вечер. Ну, кто знает. Может, порадоваться надо? Спас Николаича от тюрьмы. В нем почему-то не было той муки, которая ныла несерьезной поганой раной еще пять минут назад и была видна несмотря на то, что внешне Артем был как всегда безупречен. Теперь он был расслаблен и чуточку обречен. Кажется, состояние на троих-четверых-пятерых. Сколько их уже этим миром помазано? Если дерьмо случится — что ж, в каком-то смысле все они виноваты. Проблема была лишь в том, что дерьмо уже случилось. Но если оно будет расти снежным комом и покатится прямо к подножию Гор — какой-то смысл в их не всегда верных решениях был. Ни к чему винить себя, что втянула. Левин скорее всего себя не винит. У каждого этот смысл свой, но главное, что всё было сделано не просто так. — Что ты следователю сказал? — внезапно вспомнила она. Пауки смолчали. Они никогда не врут, но и Илья не прост. — Напиздел. Он слабый, я слабый. Подъел немножко, он и не заметил. Замкнутый квадратик большого кроссворда был разгадан. Вот почему Илья ей так просто поверил, вот почему морок Влада лег буквально за пару часов. Как алкоголь на голодный желудок. Значит, Илью теперь точно нельзя недооценивать. Он совершил так много ошибок сразу — по теории вероятности больше их быть просто не могло. Больше такого ждать не стоит. Илью не хотелось ставить в позицию врага, она ему ужасно не шла. Ангелина так и видела эти разочарованные карие глаза. Дескать, серьезно? А я вам доверял. Это могло бы быть методом, если бы не острая выверенность в каждом случайном движении и взгляде. Наивность и ум в тандеме пока не работали, отставая на несколько шагов. Она была уверена на сто процентов: это изменится. Это морок от судьбы. Опаснее всего, что может наложить Владик. — Мельчает милиция, да? — хохотнул Артем, но глаза остались серьезными. — Становится полицией, — задумчиво ответила она и перевернула листы. Пустые. Артем успел дойти до двери, когда его догнал вопрос: — Тебе настолько дорого это место? Он застыл и не оборачивался лишь спустя секунд пять. — Это фикция, — серьезно и сумрачно произнес он. Без привычного ехидства даже, хотя до сих пор оно казалось хроническим. — Вы бы всё равно из меня это достали, и неважно, как. Угрозы — это просто красиво. Он замолчал, но продолжал стоять на месте, не уходя. — А еще? — А еще вам нужен крутой латинист. Я вам нужен.

***

Долго Максим не спал. Положенные человеку шесть часов, точно по будильнику. Возможно, тому, кто не дремал ни минуты трое суток, нужно больше, но сейчас было явно не лучший момент для приличного восстановления. Делов накопилось — с наскоку и не разобрать. А времени мало. Ангелина ничего об этом не сказала, блаженный Илья — тем более, и именно поэтому предчувствие перманентного опоздания везде и всюду усиливалось. Выпустили формально до выяснения обстоятельств, что с языка милиции переводилось как то же самое, но с частицей не. Не выяснят, что это кто-то другой, — вернутся к самому очевидному варианту. Что было реальной причиной, Максим никак не мог взять в толк. Илья был так явно настроен не мытьем, так катаньем вытащить из него эти воспоминания, и упрекнуть его в ветрености как будто было нельзя, хоть они и не сблизились настолько за трое суток, но он вдруг сменил профессиональный азарт на глуповатую наивность. Странно, но не самое интригующее из произошедшего. Видали и поинтереснее. Например, Ангелина. Он поймал себя на мысли, что она — все его преступления. Вся грязь, что в нем копится в отчаянно-нарциссичном желании быть плохим и жестоким. Тогда есть простое объяснение тому, почему встретила его не жена, не ребенок, даже не друзья, а бывшая, так давно ей ставшая, что глупо придавать этому значение. Но он всё равно об этом подумал, о какой-то роковой закономерности. Как там было? «Я — часть той Силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.» С ней в точности наоборот. Она — Добро с издевательской неуклюжестью. Она внушала ему все эти мысли о совести, о высоком и чистом, о правильном. И всегда была рядом, когда он делал самое худшее. Ему всегда такие нравились. Ангелы с опаленной чернотой по краям крыльев. Он не подумал об этом дольше только потому, что критическое мышление с легкостью нашло бы, почему она пришла. Хотелось подольше остаться в чувстве собственной нужности. Особенно, учитывая, что дело касается Ангелины. В свое время она сделала всё, чтобы он был уверен в обратном. Тем более что Ангелина никуда не девалась, у нее впереди было еще лет сто, ну, может, восемьдесят. В любом случае много. У Максима было несколько дней и ворох проблем. Странно. Он их не копил. Он разложил всё по полочкам, пока споласкивался и хоть немного пытался привести себя в божеский вид. Что он имел? Кружку пива в бане, ночь с проституткой, которая из рук вон плохо играла довольство жизнью, туман в башке и отсутствие каких-либо разногласий с Максимом Федоровым. Время, когда он мог убить спокойно и будучи уверенным в том, что это оправдано, прошло, осталось в шальной безбашенной молодости. Сейчас он бы ни одно свое убийство не считал достаточно мотивированным, кроме, пожалуй, бедняги, зацепившегося за него в момент переноса. Он не планировал убивать, он был уверен, что мужик не успеет или не утянется по той же линии, а он попал. Да не весь. Стыдно не было: сам виноват. За те, другие, тоже. Если так случилось, значит, было нужно. Что себя терзать? Все это походило на подставу, качественную такую, без следов, хотя как можно было избавиться от них — он не представлял. Он этого просто-напросто не умел, не знал, что это возможно, вот за что впору было пристыдить. Век живи, век учись, дураком помрешь. Если он этим не владел — значит, не мог совершить. Все просто. Почему пришлось допрашивать, а не выдвигать обвинение сразу после показаний самого Федорова, Максим тоже слабо понимал. Для перерождения рановато, суицидников разговорить мастера умели, затыкать души он тоже к пятидесяти годам не научился. Посему и выходило, что подстава была виртуозной, а он, Максим Левин, был дураком последним. Область незнания расширялась подобно площади поражения лесных пожаров, стремительно и неотвратимо. Единственное, что было относительно понятным, — мертвые. После кружки пива не просыпаются с дикого похмелья, зато от некрятины организм чувство, будто били палками. Неудивительно, что масштабы восстановления оказались неконтролируемыми: после двойной дозы зелья пришлось влить в себя еще и алкоголя, и то не помогло. Только Светлый лес восстановил — что ж, и Ангелина иногда приводит к хорошему. Но откуда столько мертвых? Насилие в своем заведении Аня запрещала и без сожаления расставалась с теми, кто это правило нарушал. Жестить можно, портить нельзя. Убивать тем более. Ее девочки — не расходный материал, а штучный продукт. Неоткуда было стольким душам там взяться. Максим даже предполагать не рисковал, сколько их должно было быть для такой дикой плотности: вместо обычного белесо-сероватого туман походил на дым от тех самых горящих лесов. Так откуда их столько могло взяться? Этот вопрос он и задал Каталычу. Каталыч особыми знаниями в области магии похвастаться не мог, зато прекрасно направлял и отражал. И был другом. А Максим сейчас слишком остро ощущал потребность в друге. Потому что, когда за тобой в милицию приходит Ангелина, стоит задуматься, все ли в твоей жизни сложилось правильно? А так как признавать обратное не с руки, нужно попытаться опровергнуть. Убедить себя прежде всего, хотя больше ни от кого упреков нет. Только от Ангелины, но это не упрек. Ядовитая правда со щепоткой жалости — кажется, будто она выросла, повзрослела, прожила эти тридцать лет по-настоящему, а Макс промотал и ничего не нажил: ни ума, ни привязанностей, достойных борьбы, ни счастья, ничего. Всё стройно сложилось в забавное, но не имеющее смысла стечение обстоятельств. Ну пришла она, зачем — он больше не тешил себя уверенностью в ее мотивах и мыслях, он ее больше не знал, да что уж там, он ее никогда так хорошо, как думал, не знал. Была, наверное, причина, не грозящая стать проблемой и не сулящая ничего особенного. Разве могло быть что-то, когда она доросла до настоящего, оставив его в прошлом? С концами, так качественно и без вариантов, что он даже сам перенестись не смог. Хотя умел. Правда, умел. Каталыч со вкусом затянулся какой-то кислотно-розовой поеботой и выгнул бровь, выглядя еще более помятым, чем Максим. — А я ебу? Ни здрасте, ни насеру. Пришел философские вопросы задавать. — На философские ты б ответил, — хмуро пробормотал Максим. Каталыч осторожно толкнул снифтер по стеклянному столику, но пить не хотелось. — Видно, дело совсем плохо, — заметил Андрей со свойственной ему флегматичностью, больше похожей на обыкновенный похуизм. — Раз ты даже не пьешь. Хотя тебе, брат, надо. Я б нажрался как в последний раз. Тем более, что так и было бы. Он не сюсюкал, и это отрезвляло. Достаточно неприятно, потому что надежды утекали сквозь пальцы. Зато проблема становилась более животрепещущей, и хаотично снующие мысли требовали порядка. Какой-то логики, чего-то похожего на путь решения. Тревоги не было, страх ощущался болотом. В них он не вяз ни разу в жизни. Максим криво усмехнулся. У него ведь тоже было впереди столько же, те же сто лет или немногим меньше. Хотелось как минимум за них, за возможность что-то успеть и сделать побороться. — Нажраться я и один могу. Ты мне вариантов накинь, чтоб башка заработала. Каталыч пожевал губу и прищурился, подхватывая уже свой снифтер с коньяком. — Массовое убийство. — Точно нет. — Чей-то призыв. Медиум, ведьма, колдун, вся хуйня. — Следы бы остались. — Ой бля, — оправдывая фамилию, Андрей закатил глаза. — Тебе че, пять лет? Мишин уже сколько лет вампира держит для такого. И все гадают, как это всё так естественно выглядит, будто без магии мужика грохнули. Профессор, хули. Кто б еще додумался. Максим почувствовал, как лицо само приобретает выражение ахуя. Проще было не придумать, но раз не пришло в голову никому, кроме, — Профессора не зря так звали. — Хуя себе, — он присвистнул, привычно оценивая способы применения нового знания. Вампиров только знакомых было раз-два и обчелся, а так перспектива вырисовывалась грандиозная. С точки зрения науки — достойно парочки нервных срывов тщетно трудящихся ученых. — Вот хуя себе, да. Че, решили задачку? В два действия? Он покачал головой. — Не. Вампиры у нас пока не Боги, души не жрут. Каталыч моргнул. — Этого в условиях задачи не было. А че, ты еще и душу по пьяни умудрился умять? — Нет, может, и не умять, — почти спешно возразил Максим. Нельзя было прикипать к простым предположениям. Пойдешь по пути, ведущему нахуй. И повезет, если нахуй — верное направление. — Но походу там и с этим какие-то проблемы, раз никто не в курсе, я, не я. И я, кстати, не пил. — Смотри трезвенником не стань, — хохотнул Андрей и глотнул коньяка. — Много потеряешь. Значит, про белку тоже можно не говорить. — Ну, только если белка приходит на кружку пива в бане. Каталыч отмахнулся. — Оно у тебя выпарилось всё там же. Делать больше белкам нечего, кроме как на твои полградуса прискакивать. Максим вдруг понял, что незнание не было так уж хуже знания. Обрывочные воспоминания, всплывшие в последние сутки в участке, не сделали легче. Даже по ним нельзя было однозначно сказать, что он не виновен. Он оперся локтями на колени и коснулся ладонями лба. Мысли бегали подобно разогнавшимся молекулам, мозг кипел. Магия своим строением, изученным, казалось, вдоль и поперек, не обнаруживала ничего нового и нужного. Тупик. И странная смерть Макса, толпой отморозков пинающая в живот. Каталыч тяжело вздохнул. — А вот если артефакт какой? Чтобы там мертвых держать. Артефакт. Такое существовало и образовывалось стихийно. Семейные реликвии, старые родовые гнезда, какие-то абсолютно случайные вещи вроде детских игрушек и распашонок. Люди слишком много чувствовали и привязывали или привязывались к чему-то, имеющему настоящую духовную ценность. Умирали, скорбели. Вечный круговорот. Но не так много. Любой предмет от такой концентрации некроса разорвет. Поместье развалится на глазах. Можно было бы поколдовать. Хотя такого пункта в прайсе у мастеров Максим не встречал, он вполне мог представить, как такое сделать, и в порядке индивидуального заказа это представлялось возможным. Вот только причин заказывать подобный артефакт он не видел. Проще наложить морок, чтобы заставить потерять сознание и сознательность, чем таскать с собой непонятно что, скорее всего нестабильное и опасное даже для счастливого обладателя. Такая штуковина не была нужна никому: у медиумов была своя этика и культура общения с мертвыми, считывающая это как насилие, а колдуны и ведьмы предпочитали работать с природой, а не со Смертью. Хотя бы с бесами. Всегда был способ проще. Нет, артефакта здесь быть не могло. Слишком замороченно и бессмысленно. — Значит, судьба такая. Подарок от магии, считай. Парадокс на парадоксе. Такой ответ Максима не устраивал. Поэтому к концу дня он стоял у знакомых ворот и ждал другого, почему-то не отпуская мысль об артефактах. Однозначно отмести вариант не получалось. Слишком уж много дорог порой могла открыть магия. Даже с учетом того, что больше половины Силы предусмотрительно заканчивали пропастью, оставалось еще примерно дохуя. Послышался характерный стук посоха о землю. Ангелина вскинула аккуратные брови и как-то до боли знакомо убрала едва завитые на концах волосы за плечо. Он вдруг понял, что очень много лет не видел ее простоволосой и без строгого пучка. Двадцать? Наверное, даже больше. — Какими судьбами, Максим Николаич? — она склонила голову и посмотрела насмешливо-мягко, ласково. Как на глупого, но смешного и милого котенка. В ней что-то изменилось — в конце концов, это было в ее стиле: явно меняться, пока он сидит. — За вещами пришел, Ангелина Юрьевна. У нее в глазах мелькнула эмоция, такая быстрая, что распознать не вышло. Хотя он, наверное, ради нее и сказал это так равнодушно и прохладно. Ангелина теперь любила себя сильнее, или больше не любила его, поэтому эмоциями делилась реже. Надо было постараться, но эта Ангелина старания и подначку встретила без энтузиазма. Ты стараешься недостаточно. Мать так говорила, Ангелина так молчала. Самый ебаный наркотик, потому что от него и кайфа-то нет. — Отправлю тебе домой, можешь не переживать. Там скорее всего еще прорвана защита после меня. Она не пригласила войти и забрать, а Максим и не спрашивал. Путь сюда теперь был закрыт, и замена, наверное, найдена. Оставалось только говорить чуть ли не через порог. Плохая примета — наверное, поэтому она и не дала прочувствовать эту свою эмоцию. Надо было что-то сказать, потому что иначе двери закроются. Двери в Колдовстворец. А за пределами школы он волшебства будто и не знал, за пределами были только проблемы и грязь. Грязь, от которой изо всех сил хотелось убежать даже сейчас… что это? Ему ведь не двадцать. Он всё ему данное принял. Бежать некуда, когда ты коробочка с семечком, а не круглый яркий апельсин. Только сюда. В аномальную зону, временной парадокс, где промежуточная остановка — детство в разрезе с настоящим волшебством. Магическая Россия была немаленькой, а Силы как будто поселились только здесь. Проститутки-ведьмы не в счет, это дешевый дженерик. Чистая химия там, за чертой. Чистая химия в качестве дури прельщает гораздо больше. — Следы вампир сожрал, — сообщил Максим и сам смутился, усилием воли удержав лицо. Какое ей нахуй дело? Сейчас она скажет что-то вроде: «Еще какие-то оправдания придумал или это всё? Слабенько, Максим Николаич». И он от этого стыда пойдет и сам сдастся, пусть даже скорее всего никого не убивал. Он сощурился, жадно разглядывая ее непроницаемую маску на лице. Небось, придумывает, как побольнее задеть. И ведь придумает. Это она всегда умела. Но Ангелина не засмеялась и не съехидничала с усталостью от вечной лжи, она только кивнула: — Знаю. Но тебе это не поможет, потому что вампир тоже ничего не знает. Максим сглотнул и почувствовал непреодолимое желание изумленно осесть на землю на слабеющих коленях. Наверное, скрыть не получилось: Ангелина улыбнулась так, что каждый, кто с ней не знаком, считал бы это смущением, но ему было очевидно — вежливое превосходство. — Давно ты в курсе? — пораженно выдохнул он. — И как ты?.. Ангелина не сразу ответила, сначала задумалась, не скрываясь, огладила взглядом ровный белый снег. — С утра, — не поднимая глаз, произнесла она наконец, — увидела Краснова, и пришло в голову, что это возможно. Ей стоило лояльнее относиться к криминалу и выбрать Профессора, а не Голунову. Она бы добилась большего, и Максим бы ходил мимо нее, и к ней, и, может, даже под ней, и боялся ляпнуть лишнее, хотя и без уроков Алексея Николаевича всё было примерно так же, просто без унизительного страха. Детский страх перед Ангелиной было проще прятать, потому что она не обращала на него внимание. Как Максим сейчас проигнорировал интригующую паузу — что бы она могла значить, если не ложь? — Это всё, что ты хотел? — внезапно спросила Ангелина, и резкость в ее тоне заставила ветви, нагруженные снегом, всколыхнуться, роняя драгоценную ношу. Максим поймал ее взгляд, выжидающий и пронизывающий до костей. Холод тут был совсем ни при чем. Он должен был что-то ей сказать, просто обязан, но ответа не было. Он и сам не знал, зачем пришел. Не ради вещей — разве там было что-то ценное? — Да. Ее губы изломались в улыбке, злой и чуть ли не презрительной. Двери скрипнули и начали сходиться, а она обернулась, не попрощавшись. Паника затопила легкие, поглотив кислород. Нужно было что-то сказать, пока ворота не захлопнулись. — Ангелин… Снег перестал хрустеть под сдвигающимся деревом. — Да? Максим прищурился и ухмыльнулся возникшей мысли. Не иначе как бесы крутят — он с ними на ты и на «брат». Он с ними только Ангелину не разделил, потому что когда она была рядом, в них не было нужды. — Зачем ты пришла вчера? Она закатила глаза, мол, серьезно? Из-за этого задерживать. И почему-то ужасно напомнила юную Ангелину, смешную и важную, не допускающую всяких глупостей. — Я тебе уже всё сказала. Больше некому было приходить, разве нет? И, может, мне стало тебя немножечко жалко, — мстительно улыбнувшись, ввернула она. Он скептически вскинул брови, зеркаля ее же. Что ж вы непунктуальная какая, Ангелина Юрьевна? Вечно опаздываете. — Жалко, говоришь? — уточнил Максим. Уловил в своем голосе что-то… подозрительно напоминающее обиду. Хреново сросшийся перелом, ноющий на погоду. — Ну и как? Закрыла гештальт?