Последние снега

На этот раз никто не стоял позади, и было почему-то так бесконечно страшно, так неуверенно-глупо идти по направлению к воротам. Стук в них всегда грозил неизвестностью, но она никогда ее не боялась, потому что знала: она же лучшая. Сильная. И очень-очень многое умеет. А теперь какие-то сущие мелочи выбивали из колеи, и винить в этом было некого. Потому что этот выбор – только ее. Сжечь то, что могло если не решить проблему, то хотя бы предоставить на это маленький шанс, испепелить свое же спокойствие из-за призрачных моральных принципов… Она себя не обманывала – это было дуростью. Негибким соблюденным законом. Когда все правильно, но так паршиво на душе. Посох, крепко сжатый в ладони, казался абсолютно полым и подозрительно легким. Ангелина любила магию, любила свою религию за ощущение тяжести, основательности, пудовых ладоней Сил на плечах. Ощущение собственной значительности и твердости. Но сейчас она казалась себе тенью, всего лишь дрожащим отзвуком. Не Ангелиной, которую годами строила по кирпичикам. Она сама и выбила себя из колеи, собственноручно, и теперь не могла вернуться обратно. Что-то делала по инерции: шла, запахивала от ветра накидку, шептала заклинание и не видела перед собой даже энергетических потоков. Все слилось в единое тихое гудение, и одна лишь паника циркулировала по венам, не позволяя взять контроль над эмоциями и даже физическим телом. Она будто со стороны смотрела, как ровно вздымается грудь, а сама не могла успокоить судорожное, неровное дыхание. Воздух здесь, в низине, не был разреженным ни на грамм, но его чертовски не хватало. С ударом посоха оземь что-то произошло, как самая верная догадка в измученный сомнениями мозг, она моргнула – и всё прояснилось. Густые ряды елей, заиндевевшая изгородь, режуще-белая земля, расчерченная случайными розово-желтыми бликами рассветного солнца. И сама она прояснилась, даже ощутила, как от порыва ветра заслезились сонные глаза. Легкая боль в уставших веках успокоила. Мир снова принадлежал ей. Потому что она себя чувствовала. Пусть даже чувствовала плохо. Ворота, вопреки ее действиям, открываться не спешили. Оно и ясно: крепость живая, и кому попало не подчиняется. Марату пришлось изрядно потрудиться, перерыть библиотеку, включая рассыпающиеся от старины дневники, чтобы провести несколько ритуалов, расположить к себе своенравный замок и получить минимально приемлемое количество власти над этими стенами. Необходимое для того, чтобы те перестали его выживать. А теперь крепость не слушалась Ангелину, и та ее отлично понимала. Она секунду назад – не внушающая никакого уважения кучка страха и слабости. Сейчас ситуация тоже была не лучшей, но технически она привела себя в порядок, вытерла щеки тыльной стороной ладони, возвращая румянец и немного тепла, и снова ударила посохом о землю. Медленно, с тяжелым скрипом ворота поддались, снег под ними крепко захрустел и некрасиво собрался в две небольшие горки у краев. Мужчина у границы купола заинтересованно ткнул пальцем невидимую стену. Ангелина едва не задохнулась от возмущения. Ладно бы он тронул защиту где-то в другом месте, в чужом доме, да хоть в милиции своей, но не здесь же! Этим чарам было столько лет, что святостью дышало всё вокруг, что каждый раз возвращаясь в школу, она не могла успокоить учащенное биение сердца и скрыть восторг от ажурно-частого, давящего древней силой волшебства, оплетающего могучий, удивительный Колдовстворец. А теперь какой-то невежа, пятилетний ребенок в двухметровом теле позволял себе такое неуважение. Замок колыхнулся вдруг, мужчина отдернул палец и удивленно рассмеялся. Злости она не почувствовала, ни от крепости, ни от него. Поразительная благосклонность от старейшего и порой жутко противного и склочного творения Сил. Но упрекать его было не в чем – Ангелина и сама передумала что-то выговаривать, едва заметила блеск погон на солнце. Она бы ощутила это. Дежавю. Обязательно бы ощутила, будь за плечами Левин и робкое чувство своей вины без проступка. Но ни того, ни другого не было. Сейчас она знала, зачем они пришли, только удивилась, что так поздно. Мелькнула мысль: на стыке ночи и мучительного утра, как и положено рудименту опричнины и советских репрессий. Идеально подгадав момент, будто не только Шепс украл что-то у следователя, но и тот не упустил возможности его наебать. Оставалось только надеяться, что Александр с годами не теряет хватки вышколенного бультерьера. Фора в отсутствие ловушки была бы им всем очень кстати. Ангелина даже не удивилась тому, что пахнущий опасностью следователь так легко повелся на старшего Шепса. Сам водянисто-пустой, угодил в концентрированную магию, обворожительную, путаную и загадочную, не в пример простой и бесхитростной мощи Олега. И будет счастлив падать с покатых стенок ямы. – Войду? – Войдите, если не собираетесь тыкать меня пальцем. А то я ведьма. От меня тоже искры сыплются. Илья Ларионов, а это определенно был он, смущенно пожал плечами и шагнул внутрь. Ангелина снова отметила это сходство с ребенком. Ребенком любимым, которому дают понять, что мир не опасен, а полон возможностей. Которого не ругают за то, что он прыгнул в лужу и обляпался с ног до головы. – Извините, – нисколько не обидевшись, сказал он и протянул ладонь. Ангелина не подала в ответ. Она в правой руке продолжала сжимать посох, вот и вся причина, а вовсе не злость и раздражение. Хотя он больше не был нужен, ворота затворились сами, пустив молчаливых коллег Ильи в форменной одежде. Их лиц она не вспомнила, даже когда только-только отвернулась и зашагала к дверям самого замка. Невыразительные и незаметные, похожие на тени, как она сама несколько минут назад. Разве что для них это было преимуществом, а для Ангелины – рецидивом давно забытой болезни. Отрыв в несколько быстрых шагов, чтобы не показать напряжение на лице. Допрашивать пришли. А на допросах принято отвечать. Правду, как правило. Под зельями другого не подразумевается. Илья догнал ее и без видимых усилий пошел рядом, подстраиваясь под ее стремительный темп и густую кашу под ногами. – Я вас чем-то обидел? – Дорогой мой, чем вы можете обидеть? – вымученно вздохнула Ангелина. Она соскрёбывала остатки воли со дна и с обреченностью понимала, что не хватает. Потратила невозмутимость на Влада и Сашу, а надо было копить. – Сутки без магии в камере – не лучший досуг. Так что ничем. Он проигнорировал выпад. Если бы Ангелина не была в этом уверена заранее, она бы ни за что его себе не позволила. – Но вы же не боитесь, – проницательно заметил Илья. – Вы нервничаете. Это другое. Есть что скрывать? – со смешком, почти риторически спросил он, не стыдясь профессионального клише. Она оперлась о посох, не дойдя до дверей несколько метров, тяжелым взглядом смерив высокую фигуру. Отчаянно захотелось спать. В последние дни она предпочитала радоваться бессоннице и работать, а теперь мечтала о подушке и одеяле, которое скроет ее от всех кошмаров. Несуществующих и вполне настоящих, с блестящими умными глазами-бусинами. – Вам бы в школе поработать. Когда привыкнете к объему работы и начнете высыпаться, убрать двух преподавателей, а третьего отправить работать где-нибудь в другом месте. И оставить с этим возиться. Вы такой спокойный будете. Живее в гроб кладут, – вкрадчиво уточнила Ангелина, честно пытаясь не закрыть глаза. Такая смертельная усталость навалилась. Как будто пока она это не озвучила, та не так сильно давила на плечи. Конечно, она не боялась. Страх – это чувство для подготовки. Когда всё начинается по-настоящему, на него просто нет времени. – Извините, – на всякий случай еще раз сказал Илья, разводя руками. – Такая работа. Он казался очень добрым, этот Илья. Не масляно-сладким, как крем на советском торте, а чутким и милым человеком. Такого было не жаль уберечь от Влада и его разрушающей магии. Тот будто чуял, что она о нем думает: подпирал стену в коридоре и при появлении Ильи стрельнул глазами в его сторону, плотоядно оценивая жертву. Ангелина невпопад мотнула головой, надеясь, что он поймет: не надо. Он обязательно должен был увидеть это раньше, чем догадается, что прозрачный энергетически Илья мгновенно сляжет от его ритуала и только в случае очень удачного исхода не сойдет с ума. – Владислав, будь добр, разбуди всех, – она добавила стали в голос и непреклонности во взгляд. Владик, конечно, всё увидел, услышал и понял. И, как это было ему свойственно, почти наверняка решил проигнорировать. Шало улыбнулся Илье, тая в ухмылке все знания о похождениях Шепса, и растворился в воздухе. – Какой у вас колоритный преподавательский состав… Ангелина, кажется, да? Ангелина Юрьевна. Ни вы, ни я не представились. – Не то чтобы вам это было необходимо, верно? – она все еще избегала смотреть ему в глаза, а потому быстрым шагом шла в учительскую. Стук каблуков нагонял напряжения, набатом ударяя в виски, где сновали лихорадочные мысли. О том, чтобы сказать правду, она, как истинно русский человек, даже не думала. Не наебешь – не проживешь. Только наебывать было страшно даже мягкого Илью. – Да и я не так проста. Да, Илюша? Она остановилась у двери в учительскую и впервые позволила себе посмотреть ему в глаза. Надо сказать, что, в отличие от Левина, Ангелина в свое время со всей ответственностью подошла к своему образованию. На то нашлись свои причины, но это было уже не важно. Главное, что все искусства, к которым у нее хоть немного была предрасположенность и намек на талант, она изучила так, чтобы было не стыдно перед собой. Конечно, с ментальной магией пришлось повозиться – слишком тонко и эфемерно. И защищаться она так и не научилась, по крайней мере на том уровне, на котором бы хотела. Но вот проникать в чужой разум… это удавалось блестяще. Сказывался тот сумасшедший объем сил, который она в себе держала. Пусть скрывать все это великолепие с мыслями в довесок выходило из рук вон плохо, зато все ментальные засовы оппонентов отпирались почти без усилий. Прямо как сейчас. Барьер неумолимо стащило с петель. Доли секунды хватило на осознание, что лгать этому человеку она не станет. Потому что уже в следующую ее неделикатно, до слез в уголках напряженных глаз, вытолкнуло наружу, и взгляд темных глаз снова стал глухим. Илья улыбался. Она улыбалась тоже. – Прошу. В учительской Илья прилип к кофемашине и долго мялся, пока Ангелина перекладывала стопки книг и тетрадей и организовывала дорогим гостям рабочее место. Она могла бы разместить их где угодно, места в замке хватало, но выбрала именно этот кабинет. Душный, пахнущий сиропами, полный всякой дребедени вроде свеч и разномастных фигурок, валяющихся где попало. И что самое важное – с паучьим гнездом за шкафом. Комната, где было слишком много всего. Визуальный и не только шум, зашкаливающий и бьющий все известные значения. Вежливый Илья залезет в душу и перевернет там все в поисках того, что нужно, но ни за что не позволит себе попросить другое помещение. Умный, необычайно мастеровитый практик Илья. Со своими недостатками. Молниеносная реакция на ее вторжение, вскрывшая высокую восприимчивость. До НКВД в голубых рубашечках ей, конечно, было, может, и далеко, но таких, как Илья, она знала в совершенстве. Синдром дефицита внимания и гиперактивности – жаль, ей никто не мог сказать этого в детстве. Если его невозможно обмануть, значит, нужно отвлечь. – Если знаете, как заставить ее работать, можете пользоваться, – усмехнулась Ангелина, в глубине души надеясь, что Илья не знает и сломает эту вонючую кофемашину к чертям собачьим. Но судя по радостному взгляду и уверенным движениям, тот если и в общих чертах, но все-таки знал. – А в комнаты Максима Николаевича и Максима Викторовича моих коллег не отведете? Было бы очень мило с вашей стороны.

***

Когда она, оставив бесцветных спутников следователя, вернулась к учительской, та уже была закрыта и запечатана несложными, но качественными чарами. По стенам, как сонные мухи, лепились полуспящие обитатели замка. Влада не было – первым напросился, зараза такая, – с тоской подумала Ангелина. Сожрут, как пить дать сожрут Илюшку вместе со своим Анатолием, и ладно если б сожрали, а не по ручонкам своим загребущим получили. Саша сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, а рядом почему-то трясся Артем. Мелко, но заметно. Она закатила глаза. А разговоров-то было. Суды богов, все дела. А тут смотрите на него. Все остальные представляли собой вялую массу разбуженных колдунов, одна только Николь в кои-то веки не скрывала своего раздражения и едва не шипела от злости. Ну а то. Мало того, что представители закона по ее в том числе душу пришли, так еще и кофемашину любимую отдали на растерзание. Как и всегда в моменты надвигающегося пиздеца в них всех и в Ангелине в частности просыпалась мягкость и что-то, очень отдаленно напоминающее дружбу. В другой жизни они ни за что бы не собрались вот так, будучи друг для друга не более чем людьми контекста, а не сути, а в этой приходилось мириться и подавать друг другу руку, помогая не упасть. Так что сраться никто не спешил, раз уж даже первые язвы на их горном селе сидели друг возле друга и помалкивали. Нервов в обоих хватало с лихвой, но Саша скрывал лучше. Не знай она его тысячу лет, не догадалась бы, что в этой хорошенькой головке настаиваются какие-то не очень веселые и явно рискованные мысли. Но она знала. – У тебя потекли стрелки, – заявил он, ни на секунду не отвлекаясь от своих этих мыслей. Ангелина чувствовала, что у нее течет мозг. А лучше бы текло что другое, но что имеем… или что имеет нас. – Совсем безнадежно? Она перевела взгляд на Артема – тот прервал акт нервной дрожи и кивнул. От баб честности без обиняков не дождешься, будут улыбаться и говорить, что всё хорошо. Даже если все совсем страшно. Особенно если так. – Ну пойдем тогда, поправим, пока время есть. – Это приглашение? – Поговорить надо, Александр Олегович. Саша ухмыльнулся. – Это уж точно. На деле оказалось, что стрелки были вполне себе ничего, просто Артем, сверкающий и безупречный во всех местах, имел свои представления о безнадеге. Впрочем, Ангелина всё равно была ему благодарна, потому что в остальном всё было действительно плохо. Она всё смотрела в зеркало и не могла понять, в какой момент случилось это. Строгие пучки, уставший взгляд и недовольно поджатые губы. Сколько ей там было – и думать страшно, но тридцать лет назад она представляла себя совсем другой женщиной. Ведьмой даже больше, чем колдовкой. Кем-то вроде Ольги немногим младше нее. Вечно молодой и сильной. А теперь она смотрела на себя и понимала, что стареет. Неумолимо и даже быстрее, чем должна. Силы дали ей всё, чтобы морщинки у глаз не собирались в скорбную складку, она до краев была наполнена живой магией, но уже давно не пользовалась ею в полную силу и привыкла, что выбросы, подобные недавнему, стали стабильными. И что самое страшное, всё лишнее исчезало. Раскидывалось ошметками по пространству, никому не нужное, и не восстанавливалось, потому что она уже давно ничего с этим не делала. Не колдовала, не тренировалась, не изучала ничего нового. На что-то бытовое и обыденное хватало едва ли десятой части собственной мощи, а остальное неотвратимо застаивалось и расслаивалось от времени. В конце концов не обязательно заниматься херней: медитировать, проводить ненужные ритуалы и всё остальное. Можно было тупо заняться сексом. Не хотелось. Хотелось под одеяло и не вылезать. Сколько ей уже на деле холодно? С тех пор как забрали Левина или много-много раньше? Впрочем, точки, наверное, в каком-то смысле тождественные. И тепла от его ебучего перстня хватало, но оно было техническим. Искусственным. Оно грело кожу, но абсолютно не согревало внутри. Ведьмы не стареют в сорок девять, ведьмы ведь не предают ремесло. А Ангелина не предала, она просто… оставила?.. Это ведь не предательство. Если она убедила себя в этом однажды, убедит и сейчас. И можно сколько угодно краситься и рисовать эти чертовы, прости Силы, стрелки, но от этого не будет никакой пользы, потому что это всего лишь давняя привычка. Давней ее нет, а привычка осталась. Реальность выла, призывая вылезти из-под одеяла, и, сука, воссоздавала все условия для той Ангелины, которая когда-то была. Вот тебе и проблемы с законом, и чертов Левин, и необходимость воззвать к Силам, чтобы вспомнить, кто ты есть на самом деле. И ненависть к своему отражению, осунувшемуся, постаревшему и по ощущениям совсем ни на что не годному. – Поставила нулевым уроком жалость к себе? – ехидно поинтересовался Саша, щелкая пальцами ради маленького огонька на кончике сигареты. Она только посмотрела осуждающе, но возражать не стала. Пассивное курение тоже курение, пусть успокоит им обоим нервы. Прижала к закрытым векам смоченные в средстве для снятия макияжа ватные диски и обрадовалась долгожданной встрече темноты и сонливости. – Чья б корова мычала. – Да моя уже отмычала. – Ой ли? – Ангелина дернула бровью и хмыкнула, стирая остатки макияжа. – Не потому ли в коллекции новый экземпляр? Неплохой, кстати, пытливый, умный. Потому и попал поди. Чтоб Александр Олегович себе в тетрадочку записал, что всё еще чертовски хорош. Дураков нет смысла клеить, надо ж ученого наебать, да? – Пизда, – криво усмехнувшись, ответил Саша, но возражать не спешил. – А завидовать, Ангелина Юрьевна, нехорошо. Она цыкнула недовольно и потянулась за тоником. – Нехорошо в сорок лет бобылем ходить и мужикам нервы трепать, лишь бы те божеством тебя считали. Это если про следствия, а не про причину. Глаза у Саши стали похожи на два холодных синих языка пламени. – Конечно. Намного лучше в сорок девять смотреть в зеркало и видеть там старуху, и нихера с этим не делать тоже намного благороднее, – ядовито процедил он, и огонек потух, не прогорев и до половины. – Это тоже про следствия. Про причину пойдешь с Ильей разговаривать. Ангелина перевела взгляд на искаженное гримасой лицо и послала крошечную искру от кончиков пальцев, заставляя сигарету снова вспыхнуть. – Туше. А теперь пошел нахуй отсюда. Нахуй, конечно же, никто не пошел. Саша закинул ногу на ногу и предупреждающе придвинул к себе самую цветную палетку из коллекции, кокетливо манящую ярко-зелеными тенями, когда дело дошло до глаз. Пришлось довольствоваться чем-то менее экстравагантным. – Доведете же мальчишку. Высохнет весь, – обронила Ангелина, застыв перед зеркалом с подводкой в руках. Она никак не решалась поднести ее к веку и вывести ровную стрелку. Внутри что-то глупо трепыхалось, и было ощущение, что начни она сейчас, обязательно всё испортит. Нужно себе соответствовать, а не трястись. Притворяться она не умела. Играть – да, но и это было так давно, что не упомнишь. Саша равнодушно пожал плечами. – Этому мальчишке больше, чем мне. И сообразительнее он меня точно. – Но не сильнее. – В тебе реально жалость проснулась? Рука затекла. Ангелина откинулась на спинку стула и устало смотрела себе в глаза. Если бы можно было как с сигаретами: одна искра, и они уже снова горят, будто и не потухали. – Почему ты не рассматриваешь вариант, что она и не засыпала? – слабо улыбнулась она. Саша вскинул брови и почти оскорбленно фыркнул. – Не смеши мои подковы, дорогая. Если очень хочется жалеть, а некого, своего мужика пожалей. А к моим нечего лезть, им и так хорошо должно быть, – безапелляционно отрезал он. – Я же на них посмотрел. Ангелина не ответила. Всё смотрела на себя и думала, как прилипла к ней эта кожа, эта старая шкурка, которую давно пора сбросить, а она держится, вцепилась изо всех сил и не отпускает, задерживая время внешне и неотвратимо изнашиваясь внутренне. А отдирать теперь больно, потому что за ней – живое, чувственное, настоящее. Неизвестное. Может, прекрасное, может, абсолютно никакущее, блёклое, ранимое. Ей будто сказали, что казнь состоится на неделе, а теперь тянут. Вот приставили бы топор к шее. Тогда бы она встрепенулась, вывернулась. Высвободилась. – Так! – Саша затушил, кажется, третью по счету сигарету, пружинисто вскакивая с кресла, звонко хлопнул в ладоши, донося звук до каждого уголка комнат, даже самого темного и укромного, зашел за ее спину и вцепился жилистыми пальцами в плечи, сжимая до острой мышечной боли. Отрезвляюще так. До того, что она выпрямилась, непроизвольно выгнув спину как кошка. – Собираемся, Ангелина Юрьевна. Будете строить из себя желе, наш любитель киселя вас сожрет и нее заметит. Поздновато вас кризис сорока хватил, и невовремя пиздец. Так что хватит дрочить подводку, рисуй свои стрелки и пошли. Семь минут даю, на восьмой иду высасывать из Ильи все силы. Проявите сострадание к понравившемуся мальчику и не доводите до греха. Ангелина со злостью дернулась, уходя от мертвой хватки. По плечам струилась электрически-жалящая некротическая энергия, коей единственно располагал Шепс. Противная до ужаса, хуже только флер нестираных носков от бесни Влада. Она змеями кусала изнутри, смешиваясь с ее собственной и обращаясь в противоестественную эмульсию, растекающуюся по жилам. Вот оно. Вот в чем всё дело. В закоченевшем трупике вороны, в погибшем Федорове, в снежном саване, покрывшем школу, – недовольстве Мораны-матушки, в ледяных ладонях Шепса. В смерти. В страхе смерти, пока еще ласково гладящей по впалым щекам и невесомо целующей в расчерченный хмурыми морщинками лоб. Так странно – бояться того, что есть часть тебя. Возможно, даже сама суть тебя. Стрелка вышла идеальной. В глазах начинали лить кислотные дожди. – Вот и отличненько. Детей спать отправить или будем мыкаться сегодня весь день? – Бегать отправь. Скажи, день Здоровья. – Что ж у нас за здоровье, раз у него такой день, – тихонько вздохнул Саша и осторожно прикрыл за собой дверь.

***

Если когда-то ей казалось, что в учительской слишком много всего навалено и намешано, то происходящее теперь не шло ни в какое сравнение. Пахло приторной сладостью так, что впору было топор вешать, Илья вдохновенно обнимал кружку, его тяжелый одеколон, казалось, был везде – неудивительно, он весь ощущался очень подвижным и неспокойным и явно носился по комнате и залезал во все ящички и шкафчики. Как с явной гиперактивностью сочеталось мастерство менталиста оставалось для Ангелины абсолютной загадкой. Зависть брала жуткая. – У нас в участке растворимый. Ваш не идет ни в какое сравнение. Я вот думаю, может, уволиться и к вам работать прийти? Вакансия, как я понимаю, найдется. Ангелина кисло улыбнулась в ответ на смесь ванили, печенья и, кажется, клубники, плотным облаком окружающую довольного Илью. Поднасрав ему от души обилием визуального шума и других раздражающих факторов, она как-то не рассчитывала, что и самой придется в таких условиях держаться. Помимо тех же симптомов, что и у Ильи, существовала еще и природная направленность магического восприятия. И вот тут хоть вешайся. – Боюсь, что вы не вполне осознаете опасность детей в сравнении с преступниками. Если точнее – насколько вторые безобиднее. Илья весело хмыкнул, но от нее не укрылась усталость чуть покрасневших глаз. Благодаря постоянно обновляющимся чарам Шепса-старшего и, допустим, Краснова, любящего сводить с ума старшеклассниц открытыми нарядами, не пригодными для февральского Колдовстворца, в учительской стояла такая духота, что, выдержавший весь поток внушительного преподавательского состава и оставивший на десерт только ее и, разумеется, Сашу, Илья походил на продолговатый, но очень сочный помидор. Ангелина собиралась спастись от того же плотным слоем тона. – Тогда посмею восхититься вашей выдержкой. Если они так уж опасны и невыносимы, то должны были не раз уже вас довести. А вы… держитесь замечательно. И выглядите, кстати, тоже. Не в пример холодному приему несколько часов назад, – осторожно и вежливо, но с едва ощутимой толикой иронии заметил Илья. Внимательные глаза цепко следили за каждым ее движением, но больше, чем медитативный перебор воздуха пальцами, она себе не позволила: совсем уж статуей показаться было нельзя, да она бы и не сумела притворяться достаточно долго. – Звучит как обвинение. – Как бы я посмел, – со смехом возразил Илья, капитулятивно поднимая вверх руки. Ангелина улыбнулась тоже. Он в самую последнюю очередь походил на следователя, больше на яркую картинку, афишу бродячего цыганского цирка: не смотри, что смеется – наебет. Поэтому расслабляться она не собиралась, хотя и отлично осознавала, что он это замечает. Пусть спишет на страх перед органом исполнительной власти: репутация у этого самого органа в вопросе исполнения этой самой власти была не плохая, а по меньшей мере чудовищная. – У вас работа такая, – быстро выпалила она его же слова и закусила губу. Со дна постучали – то была Геля, репетировавшая эту банальщину перед зеркалом лет тридцать пять, а то и больше, назад. И вот почти в полтинник пригодилось. – Давайте уже зелье и закончим с этим. Илья растянул губы в широченной улыбке. – Не волнуйтесь так. Мне не нужно зелье. Его острый взгляд ощущался так явственно и осязаемо, что она на долю секунды растерялась: чего он ждет больше, облегчения от того, что можно не говорить правду дураку-следователю, или того, что нервозность сохранится, потому что всегда есть что скрывать? У Ангелины этого было навалом. Левин, скотина. Она потерла ноющую переносицу. – Дело ваше. Всё равно. Вы не спали, я не спала. У меня полно дел, у вас… – она позволила себе неясную улыбку в ответ. – Тоже, думаю, найдутся. Илья вдруг смутился. Плохой знак. Теперь у парня точно никаких шансов. Кровь Саша не пил, но и без этого оставлял после себя выжженную пустошь вместо человека. Ему бы кого попроще. Такого же искреннего и эмоционального. – Ну рассказывайте тогда, что за человек ваш Максим Николаевич. Кто знал, что самым сложным будет не огрызнуться? Не мой он, этот Максим Николаевич. Не мой. – Вам честно или для протокола? – невесело хмыкнула Ангелина. – Талантливый. Сильный. Ремесло своё знает. Илья сощурился. – Какое ремесло он знает? – Колдовское ремесло, мой дорогой. Колдовское. – Стало быть, сотрудник во всех отношениях образцовый. – Я такого не говорила. – Так за чем же дело стало? – Алкаш он, – процедила Ангелина. – Алкаш, блядло и человек, не умеющий это скрывать. Если б не директор, давно бы из школы выкинула. Отчеты вовремя не сдает, на уроки приходит с похмелья, может и выпить посреди дня. Даром что колдун хороший, получше многих. А вот посмотрите, додумался в начале недели в баньку с другом сходить. – И давно он так? – полюбопытствовал Илья, не сдерживая ухмылку бывалого сплетника. – Ну, как давно… Как пришел работать, не изменился. Разве что поначалу вел себя поприличней, а теперь последние мозги пропил, видно. Злость и раздражение текли дозированно, и оказалось, что ей так проще, чем репетировать каждую фразу у себя в голове. Импровизация выходила увереннее, свободнее. С опорой на истину – стройная рисовалась картинка. Почти что правда. Илья только нейтрально кивал, не спешил ничего записывать: видимо, действительно был хорош, и ему позволялись некие послабления. Не повезло. Ангелина вдруг вспомнила, что тоже когда-то была исключительно хороша. Очень вовремя. – А что до этого? Вне работы, до работы. Можете чем порадовать? – неуверенно, будто на пробу поинтересовался Илья. Она замерла. На первый взгляд просто задумалась. – Прямо порадовать не могу. Знаю не больше вашего, а то и меньше. Кажется, артефактор из него неплохой. – Колечко ваше не он сделал? – хлестко бросил Илья, впиваясь своим пронизывающим взглядом. Черт. Хотя нет. Блять. Блять-блять-блять. Впервые за всю беседу Ангелина почувствовала, как сжимаются пальцы в ладони, как острые ногти прокалывают кожу. Вечер переставал быть томным. Вечер был утром после бессонной ночи. – Не он. Я и сама обладаю некоторыми талантами в этой области. Тем более эта вещь… – она коснулась кольца и мысленно помолилась всем Силам, которые знала, чтобы оно сдвинулось хоть на миллиметр. Блядский артефакт послушно проскользил вокруг пальца. – Эта вещь – слишком личное. Не доверяю такую работу даже профессионалам, – она согрела и так обжигающий воздух теплотой альта, добавив чуть придыхания. – Тем более таким как Левин. – Вы сказали, что он хорош, – не отступаясь, выдавил Илья и жадно втянул носом спертый воздух. – Этого мало. – Что еще нужно? – Ответственность. Внимательность. Чуткость. Честность с ремеслом и с клиентом. И трезвость. – А Максим Николаевич не трезв? – Максим Николаич живет так, как взбредет ему в его дурную башку, – сорвалась Ангелина. Пауки встрепенулись, но Илья не заметил. Ничего не заметил, хотя весь обратился в один большой, многомерный орган чувств. И прижал к стеклу, размазывая по нему тонким слоем. Осталось лишь склониться над микроскопом и посмотреть, что же там, но он видел, что не дожал. И продолжал давить своим настойчивым взглядом. – Максим Николаич не думает о том, что будет завтра, регулярно проебывается, а потом бегает с горящей жопой, не зная, что с этим делать. Он никогда не сядет и не отмерит семь раз, прежде чем отрезать. Он сделает наоборот, а потом будет сидеть с кучей бесполезных кусков. Силы покинули. Она откинулась на спинку кресла, оперлась на подлокотник и закрыла лицо ладонью. Оно горело. – Извините, – получилось глухо и ни капли не стыдливо. Внутри зияла блаженная пустота. Будто удалили что-то, что не замечалось, а на деле здорово мешало жить. Одна польза от Левина – нашелся человек, которому она могла это сказать. Сам он слушать не пожелал бы. Да так, в общем, и было. – Я не спала нормально несколько суток. Нервы. Илья отвлекся, засуетился. Его просевший профессионализм она почуяла как кошка, привыкшая к издевательствам глупых жестоких детей. – Давайте я вам кофе сделаю, – неловко предложил он, и Ангелина кивнула. – Вам с сиропом? – С малиновым. Минута на отдых и размышления. Что мы имеем? Срыв, едва ухваченный за хвост, чтобы совсем не разорвало, показания, ровно те, которые она готовила, и Илью, получившего искренность. Она не солгала. Но, положим, что-то преувеличила. Гиперболизировать, когда твои эмоции – заложенная мина без срока годности, – довольно просто. Илья получает горяченькое, неприкрытое – не зря играла в давно выученную строгость, – Илья получает ее, размякшую как глина, с чашкой приторного горячего кофе в душной комнате. Ангелина ненавидит кофе. – Может, вы еще что-то вспомните? – умоляюще начинает Илья, и она готова почти ко всему, что он ей предложит после латте с малиновым сиропом, потому что хуже уже не будет, но он вдруг лезет в свой рюкзак и достает оттуда черный конверт. Письмо? Эта мысль ударяет в виски пузырьками шампанского и царапает горло проглоченным смешком. – Я всё-таки думаю, вы сможете что-то еще сказать, – с давлением воды на глубине нескольких километров звучит его голос, и она прячется от глубоких карих глаз в чашке с кофе. – Много лет прошло, но все же. Лучше бы это было письмо. Ангелина помнит, как делалась эта фотография, будто это было вчера. Не помнит только, куда делись все экземпляры, раз у нее такой нет, но момент… Момент был живой и по-настоящему волшебный. Ничего особенного, в общем-то. Вот Саша Беляков (где он теперь вообще? не он ли на самом деле сделал Левину кольцо?), вот Вадик (он, кажется, устроился где-то среди простых людей, возможно, даже в органах), Ксюша (Ангелина ее терпеть не может, потому что та несет бред и часто попадает… удивительно везучая сука). Марианна, чтоб она сдохла со своим сраным вуду в своей не менее сраной Луизиане. А вот и сам Левин. Уже тогда с наглой бандитской рожей, притягательной небрежностью и манкостью бесов в темных глазах. Считающий, что он настолько хорош, что ему всё можно, если осторожно. Влезший в кадр в самый последний момент и смазавший ее идеально-фотогеничное выражение лица своей колючей щетиной и бессовестно скользнувшими по талии ладонями до искрящегося сквозь время смеха. Ангелина покачала головой. Левин-Левин. Мог бы хоть сейчас не мешать, а нет. Призраком, сука, лезет в душу, будто ему там самое место. Нихера, Максим Николаич. Отрекся от русской колдовской традиции, так и иди к своим бесам. На несказанное «войду?» только по буквам произнесенное «нет». Илья кашлянул. Ах да, он тоже все еще был здесь. – Вы здесь… – Встречались, да. Это так важно? Я уже и думать об этом забыла. Он не сводил с нее глаз. – Учитывая, что буквально через пару лет он был осужден на два с половиной года… Вы могли что-то замечать. Ангелина рассмеялась. – Я в семнадцать? – она посмотрела на нее, эту Гелю в красивом розовом платье и с неизменными стрелками. Нет, эта Геля всё, конечно, видела, но ей было плевать. Ангелина себе такой вольности дать не могла. – Я в семнадцать замечала только то, что он чертовски сильный колдун, и секс с ним – возможность не спать несколько суток перед экзаменами без ущерба здоровью. Энергоотдача… сумасшедшая. А что было через пару лет… Я, кажется, уже была замужем. Да. Илья недоверчиво поджал губы и с полминуты сканировал ее пристальным взглядом. Ничего запрещенного, кроме правды. – Кстати, милая фотография. Где вы ее взяли? Пришлите мне копию, если можно. Я здесь… – она улыбнулась себе из девяносто второго. Она же из девяносто второго не ответила. Улыбалась только Левину. – Неплохо, кажется, получилась. – Замечательно получились, – разочарованно протянул Илья. – Благодарю. Могу идти? Или есть еще какие-то вопросы? Она едва удержала язвительное «может, в рюкзаке целый фотоальбом?» Но в рюкзаке более ничего не было. Илья сказал скупое "спасибо", пообещал, что с делом они обязательно разберутся, и пожелал удачи в ответ. Ангелина вышла из учительской и, минуя Сашу, дошла до большого окна в конце коридора. Только сказала проветрить комнату, чтобы не сдохли оба от сердечного приступа, и не забрызгать конкретно ее стол никакой гадостью. В Саше она была уверена, так что, не дожидаясь конца допроса, простучала ногтями по каменной кладке у известного кирпичика. На ладонь скользнул паучок, потоптался там и вернулся обратно в свое гнездо на верху шкафа. Ангелина удовлетворенно выдохнула. Впервые с начала этого мучительного акта жертвенного пиздежа крайне жестоко карающему за это закону. Всё было хорошо. Никаких расхождений в показаниях.

***

Из-за бессонной ночи день стал бесконечным. Казалось, сбагрив детей на весь день учителям физкультуры и оставив делегацию из следователя и криминалистов на Сашу, негласно обещавшего проводить их из замка – тот, конечно, хозяином его не считал, но, как и все живое и неживое, явно благоволил этому неудержимому обаянию – и всё за ними прикрыть, можно было позволить себе вздремнуть, но вместо этого Ангелина сидела в общей гостиной и наслаждалась тишиной на пару с Руденко. Обычно они, мягко говоря, не ладили, потому что сама его дисциплина казалась ей послаблением для учеников, грозящим скорым отупением. Если Саша давал им базу, чтобы они могли видеть мертвых, нужно было не отлынивать и сразу учиться их слышать, но современная система образования, внедренная прошлым директором, предлагала разделять эти навыки и давать дополнительные часы на обучение второму. Убившей когда-то на комплексные тренировки несколько внушительных пучков нервов и чудовищный объем сил Ангелине это виделось вселенской несправедливостью и глупостью, что она не преминула отметить в разговоре и с Сафроновым, и с Руденко. Однако влияния на ситуацию что тогда, что сейчас не было, и со временем внутреннему ребенку пришлось смириться с тем, что всё, что ни делается, к лучшему. Тем более что собеседником, как оказалось позднее, Тимофей был замечательным: сидел в берушах и молчал. Остальные, узнав, что уроков не будет, счастливо разбрелись кто спать, кто домой на выходные. Ангелине некуда было торопиться, дома никто не ждал. Руденко всегда оставался в замке, где призраков можно было встретить только за пределами зачарованных комнат, чтобы лишний раз не помирать от криков в уши. Звучало по сути довольно несчастно. Громко гремящий кастрюлями на кухне Влад к выходным вообще был не привязан. Родители не ждали, с девушкой он так и не сошелся, хотя та, кажется, была готова регулярно доставать его из петли. На кладбище, не спрашивая разрешения, он бегал каждый божий, прости Силы, день через Леса, наплевав на опасность. Ему не было резона куда-то бежать в долгожданный выходной. Артем, ни живой ни мертвый после допроса, сказал, что перенервничал и лучше отоспится под успокоительным. Нарастало ощущение, что все они чего-то ждут. Доваривший наконец пельмени Влад уселся в другом конце и принялся невинно уминать свой обед. Ангелина бы поворчала еще, но все тело налило свинцовой тяжестью и ленью, так что она лишь сквозь ресницы смотрела, как Череватый тычет по кнопкам пульта, включая старенький телевизор. Какой-то сон Обломова. Нега, граничащая с оцепенением. Чего-то определенного, эпатажного, громкого и затраханного, они ждали. И дождались. Не прошло и пары минут с тех пор как растревоженный замок, выпустив, видимо, незадачливых гостей, вновь замер. Дверь распахнулась, и не к месту энергичной походкой через всю гостиную прошагал Саша, не видя никого и ничего вокруг. В отличие от остальных тот, похоже, даже посторгазменной лености не поддался – таким бодрым показался, что Илью снова стало жаль. Сколько ж энергии хапнул Шепс, раз та же бессонная ночь на нем никак не сказалась. Шутки шутками, а вампиром он всё-таки не был. По крайней мере типично-стокеровским. Сон спал как будто и не было. Ангелина сверлила взглядом затылок Влада и склонившегося к нему Саши. Тот что-то тихо втолковывал, потирая ладони. Что-то происходило. До этого она почти солгала Илье, а теперь видела, как воровато оглянулся Влад. До этого она всего лишь недоговорила, а теперь не знала, стоит ли оно того. В общем-то, она не знала, может ли себе верить. Слишком странно работал мозг в стрессовой ситуации. Быстро, остро и непривычно смело. Что это? Блажь или подсознание? Саша на нее не смотрел, скучающе ждал ответа от Влада. А Влад ждал, пока она даст ему хоть что-то понять. Сон ушел, но сил ругаться все еще не было. Она вдруг вспомнила самое начало дня, когда осознание необратимости сделанного спрессовало ее до плотного комка ужаса и тихой истерики. Нет, это было невыносимее всего. Несравнимо хуже адреналина в разговоре с Ильей. Томик Бунина, сиротливо лежащий на краю низкого столика, показался вдруг жутко интересным. Каждая занудно написанная строчка удостоилась большего внимания, чем две скользнувшие мимо тени. На второй части «Жизни Арсеньева» замок снова отозвался вторжением, на этот раз беспрепятственным, хозяйским – директор соизволил появиться, да не один, и слава Силам, а с новой шаманкой. Новая шаманка оказалась чуть придурковатой, что было свойственно всем шаманам, но в целом вполне приятной, комфортной для рабочего сосуществования, не собирающегося скатываться в более неформальное. Посетовала на то, что экскурсию по замку проводит не Саша – у этого каких только знакомств не было, – поинтересовалась, стали ли Леса благосклоннее к ритуалам. По мнению Ангелины, Леса всегда не были против подожрать магии у незадачливых выскочек, считающих, что ритуальных залов им мало, но озвучивать она его не стала. Говорить вообще особо не хотелось, искренность Марьяны не подкупала, а ощущалась как-то чересчур осязаемо, как прикосновение к открытым ранам. Больше неприятно, чем на самом деле больно. Хотелось побыстрее отстраниться, но чертовы формальности. – В Темный лес не ходить, сожрут и не подавятся. Детей водить только в Светлый, но тоже лучше днем. Марьяна беспечно отмахнулась: – Разберусь! Ангелина скривилась, опередив на несколько шагов. Настроение было странное, но точно не для ссор. Тем более в первый день. – Вы мне лучше скажите, как тут коллектив? Дружный или всё как вы? – жизнерадостно поинтересовалась Марьяна, догоняя. Ангелина пожала плечами, осторожно переходя небольшую проталинку, покрывшуюся скользкой ледяной коркой. До кромки Светлого леса оставалось всего-ничего, но и эти пару минут шаманка смолчать не могла. Это темная-то. Кто ей вообще сказал, что это её? Ангелина была уверена, что позади нее стоит ведьма. Настоящая, без всяких примесей. Видимо, настолько хорошая и амбициозная, что решила, будто такие разные ипостаси как ведьма и шаманка ей по плечу. Вот и отодвинулась крышечка, и потекло. Федоров, к его же чести, радовал исключительной ясностью ума. Как с этой взаимодействовать – надо было учиться. Школа ж всё-таки. – Разный у нас коллектив. Со всеми подружиться не получится. Надо быть вселенских масштабов проституткой, чтобы с каждым ладить. Даже Николь не удалось, куда уж Марьяне. – Ну да, чего ж я спрашиваю, если у вас директор Марат, а прошлого шамана убил его же коллега. Никакой тут дружбы, – посмеялась Марьяна, впрочем, нисколько, видимо, не сожалея. Причина хладнокровия выяснилась тут же. – Хотя это он еще долго держался. Я бы Федорова еще раньше прибила. Ангелина ласково улыбнулась, не скрывая согласия и вместе с тем ехидства в голосе: – А чего ж не прибила? Вся магическая Россия – не муравейник, а сплетенный змеиный клубок. Ни малейшего удивления от того, что шаманы друг с другом знаются. Еще меньше она удивляется тому, что невыносимо душный и гнилой Федоров еще кого-то успел заебать. Марьяна задумалась, остановилась, не дойдя до Леса всего пары десятков шагов, теребя сумку в руках. Потом вдруг подняла взгляд, а он оказался абсолютно прозрачным, ни отблеска темноты. Ну точно ведьма. И в голову не лезет, а что-то мелькает в глазах. – Грех на душу брать не хотела, – не своим голосом пояснила, без хрипов, соплей и криков, а наоборот мелодичнее и зачарованнее. – Нашелся, слава Силам, тот, у кого грехов столько, что какая разница, одним больше, одним меньше. Нашелся и пропал. Она зачем-то хихикнула и быстро приблизилась, большими светлыми глазами всматриваясь в Ангелину, будто и не видя ничего. Потом наклонилась: разница в росте у них, оказывается, весьма внушительная. – Найдется снова, – выдохнула и вздрогнула всем телом, вываливаясь из транса как из заниженной машины на окраине города после долгой тряски по кочкам. – Ой, а это у нас что такое? Ангелина вздрогнула едва ли не крупнее от смены событий и выругалась, не стесняясь в выражениях. Черт бы побрал этих шаманов, у которых дверь – не дверь, а приоткрыта. Прости Силы. У нее от них пока одно дерьмо в жизни и минимум пользы. А ведь когда-то ей говорили, что в этом направлении стоит развиваться. Боги миловали. На ухо каркнула ворона, но Ангелина даже не удивилась. Едва ли что-то еще сегодня могло ее испугать. Мозг пугаться устал, утомился. Она выдернула свернутый листочек из вороньего клювика и спокойно раскрыла, будто зная заранее, что там. «Принимай работу, Хозяйка. 19:30» От бумаги шёл стойкий запах затхлости.

***

Питерский ветер встретил сварливо, как какая-то тетка из дальних родственников, которая тебя вроде и не ждала, а уж уколоть не упустит случая. Толку, что Ангелина этому ветру почти сестренка, куда уж роднее, всё равно злится, что давно не приезжала. Ну да. Новый год встретила в школе, в компании становящихся в целом довольно приятными людей, если общаться с ними под водочку. Было бы к кому, да нет же. Отца давно земля приняла, мужа тоже. А больше, в общем, и всё. В какой-то момент перехотелось даже гулять по улочкам, по которым жизни не хватит находиться, и вообще Питер осточертел. Красивый он был, сильный, хоть и молодой, а Ангелина лишь старела. Не сошлись характерами с единственно любимым городом. Бывает. А теперь вот пришла, как чужая, хоть и не так редко тут бывала. Пусть на самый краешек, на самую невзрачную его частичку пришла. Неприязненно, но встретил, беспокойно погладил по плечам, спрятанным тяжелой шубой, закрутил выбившуюся из-под платка прядку, засеребрил тут же. Ангелина думала. Стучала невысокими каблуками сапожек по полностью лишенному снега камню, огибающему выглядевшее заброшенным здание, и этот звук теперь как метроном выверял ритм, в котором мысли выстраивались в ряд. Мысль первая: господин Ларионов уверен, что ей плевать, поэтому крайне удивится, увидев ее на заднем дворе у границы антимагического купола. Мысль вторая: Влад лучший чернокнижник из всех, кого она знает, если не считать одного хитровыебанного веретника, но что у него внутри – потемки, поэтому было бы очень наивно полагать, что она все еще хорошо с ним знакома. Мысль третья, главная: какого лешего мы здесь делаем, Ангелина Юрьевна? Ответ проще простого и тяжелее тяжелого. Разум довольствуется средним: потому что решили, что слушаем себя и делаем то, чего на самом деле хочется. Сейчас ей, например, хочется верить, что Саша прав, и Левин никого не убивал. Вот для чего она здесь. Выяснить, насколько дура, если предположила обратное и позволила этой мысли сбить ее с привычного уклада жизни. Левина нет так долго, что она успевает засомневаться в правдивости информации, переданной половым путем. Шепс мог и напутать, у него в голове такая мешанина из мужиков и знаний, куда уж там Левину с его освобождением. Но он все равно выходит. Ежится от холода, мрачный, смурной, мысли роем вокруг него кружатся как будто и правда видимые. Почти недовольный свободой, нехотя пересекающий черту и кутающийся в свою неизменную темную рубашку. И споткнувшийся взглядом. Об нее. Там мелькает отчаяние, она точно знает, пусть и быстро, но оно есть, изумление, недоумение и ядерная смесь из всего на свете, что Ангелина не хочет расшифровывать. Карие глаза смотрят так неверяще, что на ум приходит лишь ассоциация с маленькой девочкой из бедной семьи, нашедшей под елкой не весеннюю курточку, а нарядную куклу. Стыдно не отказывать ребенку в покупке, стыдно видеть, как он не верит, что такое базовое счастье возможно. И Макс сейчас не ребенок, но ощущается определенно младше, когда твердым, но быстрым шагом приближается и сгребает ее в объятия, такие неожиданные и известные давно, и трехдневная щетина колет щеку, а побелевшая прядь отогревается, вновь становясь смоляной. И Ангелина чувствует себя не бесплотной, живой, теперь уже точно избавляясь от миража немилосердного горного рассвета. Пазл складывается. Пока этот шебутной жестокий ребенок не разламывает детали вновь. – Ангел, – абсолютно серьезно, ясно и четко выговаривает Левин, не разрывая объятий, а его голос, густой и ярко окрашенный, бархатной удавкой заползает под платок и сворачивается вокруг шеи. Ни малейшей очарованности не звучит, предельная сосредоточенность, и ладони на талии такие же идеально выверенные по тяжести и дозволенности. – Я помню, что было той ночью. Он умер у меня на глазах. Ангелина обнимает крепче, обвивает руками шею, выслушивает эту бесконечно длинную исповедь из семи слов, не моргая, и закрывает глаза.