Падший

Leaving Englan — John Murphy Нещадно прогрызая, будто мягкую плоть, тихо и мёртво, подобно трупному червю, прорывается в глотку Небес Апокалипсис. Розовые переливы неба, отражающие алый закат, теперь покрыты бурой густой жидкостью, разливаясь по горизонтам. Здесь –начало конца и конец начала. Здесь зарождение боли и смерть жизни. Всё начинается здесь. Смерть всегда идёт попятам рядом с жизнью. Её не ощущаешь обычно, только когда наступает на пятки. И тогда, и лишь тогда понимаешь окончательно и бесповоротно – доминирующей всегда будет смерть, и никогда не та, кто идёт впереди. Так было и с Яном. Смерть шагнула вперёд сразу же, как только мальчик издал первородный крик. Лучше бы ему сразу зашили рот железом, вкололи в вены молчание, как пожирающую инфекцию. Он бы сгнил, но всяко лучше чем то, что есть сейчас. Небеса всегда ассоциировались с нечто воздушным, одухотворённым, правильным и чистым. Ян совсем не разделяет эту тупость безмозглых созданий Земли, которые даже представить не могут, вообразить в своих крошечных коробочках с бестолковыми извилинами, какого жить здесь. Возможно, эта злоба не оправдана. Возможно, так не повезло лишь ему, он не знает. Проще всегда винить кого-то извне. Пустые слова: это лишь твой выбор, ты сам вершишь судьбу. А если у Яна действительно никакого выбора не было? Или был, но настолько далёкий от идеалов, мечт и жизни, что его попросту нельзя считать выбором? Если бы он мог выбирать, он бы не рождался. Отец – холодное, мерзкое слово, звучащие на скользких цепких шипящих, похожих на шелестящую чешую ядовитой змеи. Ян давно пытается, нет, правда пытается противостоять его укусам, не слушать полные яда слова, маскирующиеся маской молитвы, не верит в происходящие на собраниях Ордена. Он не хочет  быть частью всего этого. Но чем быстрее шло время, тем больше он понимал, что для отца он лишь жалкая ничтожная крыса, глупо пищащая и дрожащая в его удушающем кольце, перекрывающее воздух. Кажется, ангелы не должны испытывать гнев. Но ненависть переполняет сосуды, встаёт рыбной костью в горле, засыпает песком. Ян не может выплеснуть это, крича так громко, насколько позволяет огромная сила бессмертного, что трясутся парящие в воздухе горы. Гонимый страшным чувством, Ян, не издавая звука, крадётся в зал Цитадели. Огромные лики святых проклинают его под куполом, когда он быстрыми шагами подходит к проклятой Книге. Книга Апокалипсиса. То, вокруг чего вертится весь его мир. Центр этой вселенной. Ян впивается в неё пальцами и уносит прочь. Будто её никогда здесь не было. Крылья помогают забыть тяжесть в руках. Они легко несут его по ветру, даря ласковые прикосновения к коже, желая успокоить и приласкать. Ян забирается так высоко, где обычно заходит солнце, касаясь лучами острого пика горы. Здесь нет никого. Только бескрайний простор, небо и почти свобода. Ян вытягивает руки и разжимает пальцы. Он задумчиво провожает взглядом Книгу, что неумолимо быстро уносится всё дальше и дальше от него. Вниз. На Землю. Там, где её не найдет Орден. Дарящая жизнь тысячам людей на земле, она несла смерть лишь ему. Ян убеждает себя, что так будет лучше. А затем лишь боль. — Тварь... Как ты смеешь...! – вгоняя раз за разом ногу в живот, шипит отец. Ян кашляет, понимая, что надорвался. Он кричал так долго, так громко, что не заметил, как замолчал. Когда никто не слышит, для чего кричать? Отец отмахивается от сына, как от назойливой жужжащей мухи. Однако Ян доволен собой. Благодаря ему Орден теряет своего идола, свой смысл существования. Что станет теперь с Небесами? Яну плевать, чихать и кашлять. Чтобы избавить рыбу от гноя, нужно начинать с головы. Гной он убрал, да вот кости крепки. Эта рыба сама перегрызает Яну глотку. Удары следуют друг за другом. На коже едва есть живое место. Ненадолго. Гребанная регенерация. Пытка. Не умереть, не вздохнуть. А Ян даже не пытается противостоять. Его сердце горит от боли и изощрённой любви. Ян даже не смог бы поднять на него руку. На отца, на единственного человека, с которым он связан кровью. — Почему...пап? Отцу плевать на его давящий кашель. Он продолжает наносить удар за ударом. А Яну остаётся лишь подставить другую щёку, смиренно принимая всё, что отец может ему дать. Он знал, на что шёл. Однако, темница бессмертных всё же не самое приятное пространство для времяпровождения. Вместо любимых потоков воздуха у него в ноздрях талый смрад, впитавшийся в кожу. Из развлечений только подсчёт одинаково тёмных кирпичей, обмазанных тысячным слоем пыли, и мысли, мысли, мысли. Ян надеется, что здесь он умрёт. Что это и вправду конец начала, что наконец-то он станет свободным от оков мира. Но судьба никогда не была его другом. Единственное преимущество бессмертных – крылья.  Яну всегда нравилось летать. Разрезать огромными белыми крыльями воздух, ощущать дуновение ветра в пушистых резных перьях, вдыхать, парить, пытаться жить, хотя бы здесь. Он глотал каждый вздох, прикрывал глаза и мчался навстречу ветру, такому честному, живому и прохладному. Лишаться последнего куска сердца, разрезать единственную держащую на плаву ниточку, оказывается больнее, чем Ян думал. Отец вырывает ему крылья с особым наслаждением. Каждое перо – брошенное Яном слово, неугодное и проклятое, неправильное, грязное.  Шаг за шагом, пёрышко за пёрышком, пока не остаётся лишь голое ободранное тело. Капля за каплей окропляет пыль на ледяном полу. Или это стекают по шее слёзы, перемешанные с кровью? Это можно сделать разом, оборвать концы с концами, содрать пластырь. Но ему никогда не стать достойным амнистии. Отец рвёт не до конца, надламывает, надрезает, а позже уходит, оставляя крытую рану пылать, а сына задыхаться от боли и захлёбываться слезами. — Ничего, перьев много. Также сколько у тебя времени. Куда нам торопиться, если в нашем распоряжение вечность..., – шелестит мягким, благоухающим голосом отец, словно даря успокоение, покаяние, словно вода на засохших губах. Будто его пальцы не грызут в спине мышцы, трясясь друг о друга, словно тельца личинок. — Зам...мол..чи... Крик из горла затыкает его. Ян не мог бы не кричать, даже если бы его горло было засыпало целиком битым стеклом. Он кричит так долго...так бесконечно долго. Если бы Ян вёл с первого дня дневник заточения, то наверняка бы помнил, сколько он так лежит. Вечность. Он шепчет что-то в бреду, бесконечно долго шепчет, слизывая пот. Ему снится мама. Будь она жива, позволила бы всему этому случится? Стояла бы рядом с отцом, вырывая перья с другого крыла? Ему хочется кричать. Но стены остаются глухими. А связки разорванными. После Ян замолкает, понимая, что ему некого просить. Ангелы однажды устают. Ангелам тоже больно...Это ведь они рождены спасать, укрывать, хранить. Ангелам некому помочь. В один из дней, когда руки стали тонуть в крови, что-то щелкает в груди, закрывая сердце в прутья из рёбер, заковывая его так далеко, чтобы Ян не смог услышать его стук никогда, чтобы никогда не вспомнил о его существовании. Он хило встаёт на дрожащие колени, глотает затхлый воздух ртом, и разом вырывает остатки крыльев. На крик больше нет сил. Крылья глухо сваливаются вниз. Чернеют перья. Ян молчит. Разрубает стебли, бьёт по стеклу и навсегда лишает себя возможности парить, дышать и жить... Летать. Из груди вырывается замученный стон, когда отец швыряет его на колени возле водоворота. — Падших никто никогда не ждёт, не слышит и не желает любить. Надеюсь, этот путь покажет тебе то, чего ты достоин. Падший, падший, падший... Ян почти не видит, кто это говорит, и слышит сквозь гул в ушах. Последнее, что он помнит, это слова отца: — Лучше бы ты не рождался.