Падший

Яна сбрасывают с остатков Небес, как щенка в болото, кидая следом золотистый кусок пластика, как куклу новорождённой девочке в гроб. Небеса закрываются перед ним на семь замков, становясь навеки далёкими и вовсе не доступными. Падших никто не ждёт. Прорезая пушистый зефир облаков, Яну кажется, что это не так уж плохо, наверное. Если – судьба недруг, то смерть точно товарищ, единственный не покинувший его. Но Ян снова оказывается предан. Он жалеет, что его не проткнула насквозь какая-нибудь ёлка. Тогда, быть может, не было так больно ощущать спиной острые камушки, впившиеся в незажившие раны. Ян не хочет открывать глаз. Не хочет...не хочет. Он открывает их спустя вечность. Вглядывается в серое небо, где он раньше парил, как птица, со свалки. Никогда не дотянуться. Земля – место, заключавшее в себе весь перемолотый мир, ад и рай, смешавшийся друг с другом, потеряв свои яркие выраженные краски и теперь навсегда запечатлевшее серый, грязно-блевотный цвет. Самое то для падших, которым больше некуда идти. Грудь дробит изнутри. Если бы Ян мог, он бы проломил кулаком весь рельеф, добрался бы до ядра и уничтожил всё вокруг. Но сейчас у Яна хватает сил лишь на израненный выдох. Его выкинули на свалку, будто использованную пластиковую бутылку, любезно помятую со всех концов. За спиной больше нет привычной лёгкости, лишь камень, груз отсутствия такого родного, чего-то необходимого, также, как человеку воздух. Теперь у него этого нет. Ах, да. Теперь у него нет ничего. А было ли вообще когда-то? И эта мысль продавливает его лёгкие резким ударом вздоха – его первого вздоха. Хриплого, такого горького, что сводит скулы. Ян не знал, что дышать – это так больно. Ян злится. Много, тяжело и горячо. Милостивый Орден оставил ему минимум сил, необходимых для выживания. Ян пробует другой способ. Смертные часто попадали в ад из-за убийства. Даже самая чистая при жизни душа сгорит заживо в аду, если она самоубийца. Если Ян окажется в аду, это будет лучшим подарком во всем его существовании. Он царапает руки, режет кожу на запястьях найденным мусором. Порез, алая полоса, ещё и ещё. Раз за разом. Без толку. Он не может умереть. Сколько бы не пытался. Кровь никогда не вытечет из него, не оставит. И фиолетовые багровые полосы на руках будут вечность напоминать ему о том, что он никогда не сможет умереть. Бессмертные живут лишь когда находятся на волоске от смерти. Ян никогда не умрёт. В нём всё ещё течёт кровь бессмертных. Ян никогда не сможет жить. Он чувствует себя хомяком, со всех ног бегущий к поилке с водой, совсем не замечая под собой колеса. Ему хочется выкачать из своих вен обжигающий гнев, сжечь им деревья, дома, машины, весь этот чёртов мусор. Но Ян лишь сжимает в руках волосы, трёт с остервенеем лицо и принимается делать то, что он умеет делать лучше всего: пытаться выжить.

***

Тебе кажется – АИГЕЛ Его злоба быстро гасится, как сигарета о кожу, когда он встречает людей. Эти существа все одинаковые, отчеканенные монеты. Серые однотипные, глухие и немые, что кричат в надежде перекричать другого про свою индивидуальность. С каждым годом они знают всё больше и больше, о всё меньшем и меньшем. Обращают внимания на глупые мелочи, роются в испорченных вещах или создают очередную бестолковую груду металлолома, ища смысл там, где его нет. А в вещах поистине важных, когда встаёт вопрос острым ребром – вопрос жизни, все они до боли одинаковые: спасают свою шкуру, эгоистично сдирая и забывая все одухотворенные и моральные понятия, как дружба, любовь, привязанность. Люди – паразиты, проникают в организм и заражают кровь. Ян хочет навсегда от этого отмыться, содрать кожу, но лишь сжимает челюсти и кулаки. Он ощущает себя грязным, находясь здесь, вдыхая этот трупный воздух. Неужели жизнь на Небесах кажется ему теперь лучше? Он лишь сменил одну клетку на другую, и если раньше она была хотя-бы золотая, то теперь прутья этой клетки железные, ржавые и с острыми шипами. В первые же дни его находит кучка мародёров. Ян думает, что вновь в той самой темнице, только вместо крыльев теперь вырывают волосы, а вместо бессмертных - люди. Чем они отличаются? Разницей в века? Разве сильнее тогда бессмертные, если люди за такой промежуток жизни могут истощать столько жестокости и злобы, чем бессмертные за бесконечность лет? Долбанная усталость и потеря выносливости бьёт под дых вместе с кулаком этой мрази. Ян едва умудряется защищаться. «Не нужно... Перестаньте... вы губите себя!» – глухо кричит его ангельское начало. Но этот голос быстро затихает. Его больше не слышно. Ему хочется с громким вздохом раскрыть крылья, ударить по людям огромным потоком воздуха, сбить их с ног. Но он вновь забывает, что вместо крыльев, свободных и чистых, у него незажившие прорези в спине. Инстинкты – хозяева, дёргают за поводок, и ошейник с шипами врезается в горло. Ян впервые убивает. Руки сами втыкают арматуру в плоть мародёров, и ему кажется, что это также, как оставлять на запястьях шрамы. Рвано дыша, Яна тошнит за деревом. Он смотрит на свои дрожащие ладони. Это больше не руки. Это стальные клинки, поцарапанные шрамами, созданные только для одной цели – лишать жизни. Падший, падший, падший. Горячка мучает его всю ночь. Ему кажется, что он сейчас рассыплется. Ян не может отделаться от мысли, что гниль пробралась ему внутрь, и теперь он сгниёт заживо. Утром он просыпается убийцей. Больше никогда ангелом.

***

Дни текут здесь слишком быстро. Яну сложно привыкнуть, кажется, он моргает, и уже проносится месяц, вздохнет, уже два. Быстро, смутно. Он будто в болоте, утягивающее его на самое грязное и пыльное дно, из которого не выбраться без света... А его он, кажется, никогда не имел. Падшим ничего и не нужно. Однажды ему встречается на пути женщина. Бледная, с почти зелёным лицом и красными глазами. Она ползает в ногах, кричит, чтоб помог. Жалость к ней охватывает нутро. Ян смотрит на свои руки и не может заставить свои ноги повернуться обратно. Они сами ведут его к ней. К мылу, к антисептику. Возможно, это поможет ему отмыться от грязи и копоти. Едва успев нагнуться, чтобы помочь встать, женщина тут же накидывается на него, будто змея, раскрывает пасть и почти вгрызается ему в руку. Бывшие рефлексы бессмертного не подводят. Ян отшатывается и только сейчас замечает обглоданные кости на полу, маленькие, тоненькие. Это были кости ребёнка, когда-то обмотанные кожей. Сейчас его органы перевариваются в желудке этой твари, а сама она безумна и давно мертва. Животное, чудовищное животное.  В этом мире нет месту любви, ни материнской, ни какой-либо ещё. Люди превозносят эту любовь, клянутся жизнью в её подтверждении, на самом деле лишь роняя слова. Всё это стирается и унижается без мысли, когда остаётся лишь одна цель – выжить. Ладони вновь ножи, а Ян снова убийца. Он по локоть в крови. И ему уже никогда не отмыться.

***

Это нельзя было описать адом. Это то, до чего бы ад никогда не скатился. Эта та грязь, которая скапливается в самых узких углах, та, что на дне, взбирается вверх по стенам, отравляя своими щупальцами всё живое. Эти создания страшнее любых кошмаров, когда-то его душивших. Яну хочется быть глухим. Хочется вырвать барабанные перепонки, лишь бы не слышать этот вечный шум, суету бесконечных голосов, никогда не замолкающих, вечно что-то шепчущий. Он бы выдрал себе глаза, проткнул бы зрачки, лишь бы не видеть лица людей. Их пустые отверстия на месте глаз. Ян отказывается от этого, отрекается. Но уже поздно. Ян уже часть всего этого, крохотное звено огромной системы, которую не поменять, не разрушить. Падший... Яну больно. Больно от того, как корни этой людской болезни прорезаются в нём, как сплетаются с сосудами, путаются в рёбрах. Но он не может этому противостоять. Если хочешь жить, живи как они. Ползи змеёй по пыльной дороге, оборачивайся в темноте и нападай первым. Ян вовсе не хочет жить. Не хочет жить так... Но чертова "милость" Ордена живет в груди, не даёт умереть. Ему приходится существовать. В казарме люди даже не стесняются своей жестокости. Они будто соревнуются друг с другом: кто жёстче? — Живой? – спрашивает его Павел, протягивая грязную и липкую от крови руку. Ян моргает несколько раз, медлит, но руку берёт. У него кружится голова. — Спасибо, – кидает, глядя в глаза того, кто подставился под пулю вместо него. Что это? Что это было? Попытка обмануть, казаться хорошим? Выгодная сторона? Случайность? Что? Что могло заставить человека пожертвовать собой ради кого-то? Ян не понимает и думает, думает, думает. Лишь потом, глядя Павлу в глаза, в его карие, шоколадные глаза, которые странным образом заставляют Яна забыть, где он, понимает – это значит дружба. Дмитрий и Павел те, кого раньше он не видел. Остатки таких, оказывается, не выдуманных черт, как сострадание, ещё существуют. Они его свет в болоте. Но когда Павел ложится замертво с дырой во лбу, Яна охватывает ледяной ступор. Дмитрий... Цепи обводят его конечности, тянут к земле, а в вены навсегда затягивают чёрные путы человеческой болезни. Люди. Одинаковые. Чудовищные. Даже не дрогнул, не моргнул. Выпустил пулю, спасая в мыслях десятки таких же мертвых, как он и воздвигая себе памятник героя. Такая же тварь, грязь. Дуло пистолета быстро меняет траекторию. Обжигающе холодная пощечина. Ян не чувствует боли. Откидывает голову назад, и из груди толкается, разгрызая изнутри хриплые надрывные вздохи. Такие частые, такие статичные, хватающие воздух. Это смех. Битые стекла вырываются из глотки. Он не может остановиться. Что-то горячее стекает по шее, Ян задыхается, хватает воздух ртом, а губы расшиты в порванной теперь вшитой в кожу улыбке. Очередной шрам, очередная цепь. Она отпечатывается в голове Яна так сильно, что он выжигает её у себя на губах. Он вновь погибает, раз за разом воскрешая и умирая вновь. Кажется, он только сейчас полностью адаптировался в этом мире. Чтобы выжить, нужно делать лишь одну простую вещь.  Ты раздражён? Усмехайся надменно, злобно. Ты в бешенстве? Скалься, ухмыляйся.  Тебе страшно? Улыбайся. Тебе больно? Смейся до безумия, смейся так долго, так громко, надрывайся так, чтобы даже глухой смог оглянуться на этот смех. И только так никто не сможет сломать тебя боле, только так ты можешь высадить ежевичные кусты вокруг себя, острые шипы которых не подпустят к нему никого. Только так Ян может быть один. А быть одному, значит быть в безопасности.

***

Смерть – это такое относительное понятие. Когда живое существо умирает? Когда перестаёт биться пульс? Или может когда больше не поступает кислород в лёгкие? Яну кажется, что смерть это та, что стоит у него за спиной, та что всегда рядом. Та что ходит по пятам, и та, что бесконечно не досягаема для него. Можно ли считать смертью выжженное пустое поле пепла? Захватившую грудь пустоту, чёрную и бесконечную. Если да, то он определённо мёртв. Он на Земле так долго. Ян много думает. Думает о том, кто есть сейчас... и есть ли вообще? Всегда ли он был таким? Ян коротко усмехается, осознавая, что больше не помнит, кем был раньше. Помнит только свой крик. Ян задаётся вопросом: почему так кричал, срывал глотку, рвал связки. Хотел быть услышанным? Почувствовать себя нужным? Вместе с рваной усмешкой Ян срывает с губ слова, тут же подхваченные и унесённые ветром, будто даже он не хочет его слушать: — Падшие никому не нужны.

***

Отродий убивать легко. Если не считать минимальную регенерацию в теле, он справляется. Яну нравится ощущать на себе их удары. Он видит их гнев, принимает его, тянется к нему, чтобы утопиться хоть в чем-нибудь, даже таком не разумном и больном. Эта боль нужна ему. Так отчаянно нужна. Но сражаясь с очередным отродьем, Ян больше не ощущает ничего. Изощрённое, в какой-то момент даже «приятное» чувство боли лишь оказывается иллюзией. Наркотиком, действие которого длится минуту, а последствия наваливаются лавиной. Оно оставило, предало, ушло. Ян не чувствует даже её. Даже когда руку защемляет в острых лапах, Ян не обжигается. Она стерлась, притупилась. Ян заталкивает вглубь мысль, что делает теперь это для того, чтобы видеть свой портрет на деревьях и людей, верящих в него. Теперь всё иначе. Теперь он один, наедине с собой. Теперь ему никто не нужен, а он нужен всем. Ян смеётся в темноту, дёргая щекой, сбрасывая мысль, что он теперь такой же человек. Такой же, как Дмитрий, убивший единственного живого человека. Такой же, как все эти никчёмные твари на земле. В нём больше не осталось ничего святого, Небесного. Он уже не помнит, что когда-то мог стать воздухом, быть подхваченным живым порывом. Что когда-то мог летать. Теперь мертвы все. Очеловечивание — значит полное поражение жестокостью, алчностью и пустотой. Ян самолично сжег все мосты, когда-то напоминавшие ему о его начале. Теперь он определённо человек.