способы согреться

Наюта протянул руки вперед на инстинктивном уровне, когда заметил темную фигуру над собой, а затем знакомое тело навалилось прямо на него. Он обвил податливое тело Канаты, который изнеможденно уткнулся ему в грудь и вздохнул. — Тяжелый день? — запуская пальцы в спутанные волосы, спросил Наюта. — Не то слово… Они почти синхронно выдохнули, пока сердце наполнялось одновременно беспокойством и теплом от долгожданной встречи. «Я рад, что ты дома» прошептал Наюта так тихо, что его должно было быть едва слышно, но чуткий Каната всегда, всегда его слышал. — Я тоже, — донесся приглушенный голос. Уголки губ поползли вверх, а пальцы активнее массировали кожу головы брата, и тот просто довольно промычал, наклоняясь к ладони. — Спи. Но несмотря на просьбу Наюта знал, что Каната будет бороться со сном. Он упрямый и нуждающийся, и это очаровательно в какой-то мере. Близнец поднял голову, и Наюта встретился с усталым, но до боли нежным взглядом. В груди что-то отчаянно свернулось, потому что он уже знал чего брату не хватало. — Наюта… — Понял, понял. Иди сюда. Лицо напротив. Это то, в чем они нуждались время от времени: дышать одним воздухом, слушать синхронное сердцебиение, ловить глазами нежность, греться руками и сплетаться, словно змеи. Наюта сжал руки Канаты в своих, когда их лбы соприкоснулись. Он почувствовал дыхание на своей коже, прохладное и свежее после улицы, а его глаза не видели ничего, кроме мирного выражения лица его близнеца. Уставший, измученный Каната, который делал все ради него. Наюта любил его больше всего на свете. Даже сейчас его веки упрямо медленно поднимались и опускались, чтобы продлить недолгий момент вместе. Наюта почти неосознанно наклонился, чтобы невесомо коснуться губами покрытых ранками костяшек, оставив аккуратный теплый поцелуй. Это было то, чего он отчаянно хотел и то, чего он никогда раньше не делал. Каната открыл глаза, глянув на него так, будто не собирался вот-вот заснуть несколько секунд назад. Краткий миг, когда их взгляды встретились будто длился несколько минут, и пальцы Наюты решительнее вцепились в ладонь брата. Хоть и все, что им оставалось делать всю жизнь, чтобы выжить — это цепляться друг за друга, они, на самом деле, довольно редко общались поцелуями. Каната чмокал его висок, когда был переполнен чувствами, и лоб, когда проявлял заботу, например, при очередной болезни. А его взгляд всегда был обеспокоенно-нежным. Знание, что поцелуи — это хорошо, осталось им еще от матери. Наюта запомнил ее первый и последний поцелуй в своей жизни так хорошо, что иногда ему снились кошмары, в которых его голова начинает гнить и разлагаться в том месте, где его мать однажды коснулась губами. Он просыпался с головной болью каждый раз. Чуткий старший брат моментально оказывался рядом, чтобы успокоить, ведь кошмары — одна из обычнейший вещей в их жизни. Каната всегда спрашивал, что ему снилось. И Наюта, не в силах сдержать слезы, сжимал грязную кофту своего близнеца, чтобы спросить: «почему мама целовала и обнимала нас, если никогда не любила?» Он не мог понять таких простых вещей, ведь никогда не стал бы прикасаться к тому, кого ненавидел, с такой нежностью и теплом. Никогда не поцеловал бы, если бы не хотел проявить этим свою любовь. У Канаты никогда не находилось других слов, кроме: «взрослые притворяются любящими, чтобы вытащить для себя выгоду». И Наюта больше не задавал вопросов, лишь иногда задумываясь, действительно ли их матери становилось легче, когда она делала вид, что они ей нужны. Сам он никогда не рассуждал, что значат поцелуи в их отношениях и насколько важным и желанным этот способ привязанности может быть. Только сейчас, когда его губы задержались на руке Канаты, в мозгу что-то зашевелилось. И не только в мозгу, на самом деле, но и внутри, прямо под ребрами. Брат явно не ожидал, так что Наюта просто подарил ему невинную улыбку и снова поцеловал костяшки пальцев, после переплетая их пальцы. Рука Канаты сухая и мозолистая после работы, и довольно часто Наюте хотелось разорвать себя на куски, ведь по сравнению с ним, его собственная ладонь оставалась более гладкой. Даже синяков и царапин на нем было в два раза меньше, ведь Каната делал все, чтобы принять удар на себя. Все, что оставалось Наюте — это лечить его раны. Подумав об этом, он подул на одну из ссадин, оставшуюся после драки, чем вызвал дрожь и смешок со стороны Канаты. — Наюта-а, щекотно. Он расслабленно улыбнулся, подняв голову. У них никогда не было штор или занавесок, так что свет из окна очерчивал лицо близнеца, чьи черты он и так помнил наизусть. Каната красивый даже с этими невыносимо огромными синяками под глазами. Красивый даже с пластырем на пол лица. Самый красивый. Если бы Наюту попросили сказать какое из его сокровищ самое прекрасное, он бы назвал имя своего брата. — Ты слишком часто влезаешь в драки в последнее время, — тихо проговорил он, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. — Просто они слишком много болтают, — выплюнул Каната с ноткой раздражения в голосе, но не стал уточнять, что именно «они болтают». Однако Наюта знал, что это было связано с ним. Брат не мог стерпеть ни одного плохого слова в сторону него, моментально закатывая рукава. — Да и к черту их, — выдохнул Наюта, слегка стукаясь с ним лбами. — Каната нужен мне живым и невредимым. К тому же, ты тратишь слишком много времени на драки, а мог бы на меня. Это подействовало, потому что его выражение лица стало таким виноватым, что хотелось взять свои слова назад. — Прости. Ты прав, — пробормотал Каната. Наюта был эгоистичен в вопросах внимания. Всегда единственный, кому оно было предоставлено, всегда более сытый, более теплый, и он действительно хотел продлить этот момент. И иногда хотелось загрызть себя за подобные мысли. Потому что сам делал в десять раз меньше. Висел тяжким грузом на плечах заботливого старшего брата, которому было всего четырнадцать, но он уже взял на себя непосильную для ребенка ношу, и из раза в раз повторял, что все в порядке, ведь это его долг. Наюта вздохнул. — Каната. — М? — Ты перехотел спать? — А, — удивился он, будто действительно забыл, что пришел домой полумертвый. Милый. — Кажется, да. Это хорошо, потому что Каната не должен чувствовать себя плохо. — Тогда я бы хотел кое-что сделать. — Хм? Чт- Наюта быстро подался вперед, чтобы оставить крепкий поцелуй на лбу. — Э-эй, чего это ты так… внезапно, — даже во мраке комнаты Наюта мог видеть, что щеки Канаты горят. — Просто подумал, что… хочу это сделать. Каната выглядел таким несчастным пару мгновений назад, и это была вина Наюты, так что почему бы не попытаться его успокоить? — Тебе не нравится? — поинтересовался он, на самом деле зная, что ответит брат. — Нравится, — и он действительно отреагировал как Наюта и предполагал. — Тогда я тоже хочу… А, это неожиданно. Губы Канаты шершавые, но как же нежно он провел ими по щеке, аж табун мурашек пробежался по коже. Наюта почти задрожал, вцепившись в его руку. — Наюта? Каната запереживал, но его лицо было так близко, что было тяжело быстро осмыслить, так что Наюта замер как статуя, не зная как выразить желание, чтобы он… сделал это снова. Щека брата мягкая, ее приятно касаться губами. Но дело, наверное, не в его коже и ни в чем ином, а в том, что это Каната. Его драгоценный Каната. Едва ли целовать кого-то еще будет так же хорошо. И почему-то останавливаться не хотелось совсем: чуть приподнявшись на локте и поймав заинтересованный взгляд, Наюта оставил еще одно прикосновение губ на щеке, а после продолжил обсыпать его лицо поцелуями, сначала неуверенно, а после активнее, когда заметил на губах Канаты улыбку. От нее не удержался и Наюта, когда получил серию поцелуев в ответ, и их желание зацеловать друг друга приобрело такую интенсивность, что вскоре оба обнаружили себя смеющимися и дерущимися за право это сделать. Мокрые и теплые прикосновения обжигающе щипали кожу. О. Не то, чтобы Наюта намеренно избегал этого места, но что-то внутри него намекало палку не перегибать, однако они, кажется, слишком увлеклись, катаясь туда-сюда по футону. Итак… их губы случайно друг друга коснулись. Чуть ли не синхронно их друг оттолкнуло, особенно Канату, который отлетел как от удара током. Наюта бы обиделся, если бы не знал своего брата вдоль и поперек, так что вдохнув, а после выдохнув, успокаивающе ему улыбнулся. — Это… — Мы можем сделать это еще раз? Они заговорили одновременно, но Каната запнулся на начале предложения, сделав такое очаровательно удивленное лицо, а после облизнув губы, будто специально приглашая (у Наюты точно в ближайшее время все мысли будут в этой картине). Поцелуй — это проявление любви, ведь так? А Наюта любил Канату. Значит, они сделали все правильно. Значит то, что Наюта подполз ближе и наклонился, чтобы осторожно провести пальцем по виску, убирая прядь, проскользить вниз по щеке, а затем прижаться губами к губам Канаты — самое правильное и верное, что могло быть. Такое чувство, что ради этого момента он жил. Словно он рожден, чтобы любить Канату всеми возможными способами. Никто не знал, что делать, и от этого момент становился еще лучше. Неловкие и неумелые попытки поцеловаться мотивировали повторять снова и снова, пока Наюта не оказался полностью лежащим на брате. Он чмокал мягкие губы, и это… посылающее по всему телу искры чувство — так тепло, что кажется, ему в этой жизни точно больше ничего не надо, если он мог целовать Канату так. — Наюта? — оторвавшись, тихо позвал Каната, пока он растекался, словно мед. — Что? Руки близнеца неуверенно поднялись и заставили вздрогнуть, когда оказались где-то на талии. — Можем ли мы делать так чаще? Каната будто вот-вот проскулил бы, таким нуждающимся прозвучал его вопрос. И Наюта не мог не ободрить его широкой улыбкой. — Угу! — он даже закивал в знак подтверждения. А после вновь кратко соединил их губы. В пространстве между ними время замерло, а мир сузился, и внезапно Наюта понял, что больше не дрожит от холода. Будто в их крошечном доме были горячие батареи. — Тебе тепло, Каната? — решил поинтересоваться он. — Да, — кивнул он. Значит, Наюте не показалось. Он сполз на бок и нашел руку Канаты, переплел их пальцы, потянув на себя, чтобы их лица находились друг напротив друга. Они всегда любили это положение: так не видно весь остальной мир. Больше всего на свете… Наюта хотел, чтобы Каната был рядом. Они сплелись ногами, руками и сердцами, и тогда Наюта почувствовал какую-то надежду, ведь у них появился новый способ греться, новое… интересное занятие, которое можно разделить вместе. Он закрыл глаза с улыбкой на губах, когда ощутил, что тело Канаты достаточно расслабилось, чтобы уснуть. Чуть погодя он натянул на них рваное одеяло и приблизился ближе, прижимая свою драгоценную вторую половину к себе. Их паршивая комната, может, и была отвратительным местом, но в ней было то, что заставляло хотеть в нее возвращаться. Любовь — это Каната. Самое важное, что у него есть и когда-либо будет. Самое ценное. То, что он никогда не променял бы. Это была ночь, когда в своем сердце он обнаружил одно из многочисленных чувств к Канате, такое светлое и искреннее, что хоть зажмуривайся. И когда близнец окончательно размяк в его руках, он подарил ему нежный поцелуй в макушку. На их языке он значил: «я люблю тебя».