A gift

Лодка уже давно отодвинулась от острова, оставляя позади себя песчаный берег, купающийся в лучах заходящего солнца, опускающегося все ниже и ниже. Теперь морская пена, когда-то облизывающая берег, билась о карму, протягивая высокие белые руки к бортику, втирая в деревяшки запах соли и водорослей. Калипсо все ещё стояла среди мирно качающихся пальм, печально разглядывая горизонт, где кровавые лучи облизывали облака, раскрашивая их краешки лилово-золотыми мазками. Огромное светило уже отсекло половину своего диска, но все равно хитро смеясь касалось самого краешка мачты, утопая в синем море. —Тебе не надоело там сидеть? –Спрашивает мужчина, поднимая голову наверх и тут же щурясь от яркого луча, пронзившего чёрный зрачок насквозь, отскочившего от блестящего металла, прямо в темно карие радужки. —Нет! – отвечает фигура сверху, болтающая ногами словно пятилетний ребёнок, позволяя крылышкам на сандалиях изящно извиваться на ветру, – Мы вместе уже проплыли длинный путь от острова Калипсо, и я помогал тебе. Думаешь боги не устают? Неужели я не могу посидеть на этой мачте и отдохнуть? Драматично произносит Божество прислоняя ладонь ко лбу прикрывая веки, а после, падая в складки паруса, скрываясь за натянутой ветром тканью, но через мгновение оказываясь за спиной Одиссея, игриво стуча по его плечу. —Уже близиться Ночь, скоро выглянет Нюкта. –Гермес небрежно махнул рукой, поднимая глаза, скрытые под тенью шлема на небо. Фиолетовые мазки на облаках плавно перетекали в синие цвета, на которых яркими точками выделялись звезды, игриво подмигивающие обоим. —Ты гребешь уже несколько часов. Наверное, стоит сделать перерыв? – Говорит Гермес сцепляя руки за спиной, буквально чувствуя тяжёлый вздох. —Суша уже рядом, я думаю в этом нет никакой нужды... —Дорогуша, ты решил изморить себя? – Гермес вопросительно выгибает бровь– или ты не доверяешь мне лодку? —Нет же, я... –пытается вставить хоть одно слово Одиссей, смотря как в руке у Бога Хитрости материлизуется жезл, на котором в мгновение ока сплелись две змеи. Гермес медленно повернулся лицом к правителю, сразу же перебивая его. —Это почти оскорбительно. Смотрю у тебя талант гневить богов. –мрачно говорит Гермес, ровно до момента, пока глаза Одиссея не округляются в удивлении – Я шучу! Считай, что великий Гермес приподнес ещё один маленький подарок. Бог протягивает руку и этого хватает, чтобы увесистый кадуцей ударил правителя по голове, вызывая раздраженное фырчание. —Течение спокойное. Я позабочусь о тебе, пока ты будешь спать.Ну и о лодке, разумеется. Через пару часов плоский диск солнца закатился за горизонт, окрашивая волны в чёрный цвет. Весло было давно отставлено в сторону, а уставшее тело Одиссея мирно сопело недалеко от мачты, под чутким надзором Бога. Гермес склонился над смертным, закутанным в особо длинный застегнутый на плече гиматий, загораживая лунные лучи, падающие на лицо правителя. Рука так и тянулась коснуться Одиссея, дотронуться пальцами до этого умиротворенного личика, черты которого холодное светило выбелило настолько, что устланная бронзой кожа блестела жемчужным отливом. Капли, попавшие на завитые волосы, блестели хрусталём, оттого образ Одиссея казался ещё более хрупким. Его укрывала толстым одеялом усыпанным тысячами светил сама Нюкта, словно безликая Луна разбросала вокруг мужчины драгоценные камни, оставляя Оди в самом центре. Лодка медленно качается на водной глади, зеркально отражающей ночной небосвод в мирно качающихся волнах. Богам не нужен сон, они следят за миром постоянно, тешась над людьми как над маленькими игрушками, но сейчас взор Гермеса был сосредоточен только на одной из всего множества – самой красивой и поломанной. Одиссей. Селена издевается над Богом, склоняя свет маленького вплетеного в волосы полумесяца над лицом мужчины, заставляя его шрамы буквально светиться. Тело правителя Итаки израненое. Грубая кожа и глубокие неровности полностью покрывают его душу, оборачивая её осколки в кокон. Ветер путался в жёстких волосах Одиссея, вороша пряди так, чтобы те прикрывали глаза. Защищая их от капель морской воды. Гермес смотрел на это почти восхищенно, ведь в черноте Нюкты правитель смотрелся так уязвимо, что крылья за ушами невольно трепетали. Для Богов не существует запретных плодов. Они сами пишут правила этого мира, сами устанавливают цену и указывают на то, кому платить по счетам, но самое главное: Они берут, что захотят. Кончики пальцев осторожно коснулись лица мужчины. Смертные... Такие мягкие и милые когда спят. Даже смерть и страдания не смогли стереть его красоту и гордость, она всегда жива в этих грустных чертах лица, вечно усталых глазах, прикрытых нависшими веками. Одиссей прекрасен всегда, даже когда на его руках лежит смерть шестисот человек. Невинных людей, любимых кем-то и любивших кого-то, тех, которых так и не дождутся дома. Но Боги тоже не чисты. Именно поэтому Гермесу хочется зарыться в эти торчащие кудри глубже, успокоить страшные мысли, как звезды Астерииуспокаивают гребни волн, приглаживая морскую пену, лоснящуюся за бортами лодки. Одиссей идёт по этому пути уже слишком долго, достаточно, чтобы осколки собственной души пронзали плоть острыми концами, оставляя шрамы не только снаружи, но и внутри. Ладонь Гермеса скользит выше, к приоткрытам губам, слабо согревающих дыханием воздух вокруг себя. Большой палец Бога осторожно коснулся ободранной кожи, мертвыми клочками висящей на самых обкусанных частях губы. Удивительно, но правителя действительно хотелось трогать, медленно касаться ладонью его глотки, слегка сжимая гортань, как лишнее напоминание о хрупкости чужой жизни. Рука Гермеса скользит ниже, властно ощупывая горло и выступающие ключицы, чувствуя как шуршат складки одежды податливо отступая в сторону, стесняясь взора Бога. Одиссей – это картина. Холст, который изодран временем, а краски на нём разбавленны кровью так сильно, что новые мазки очень быстро приобретают новый оттенок, засыхая на полотне чёрными пятнами. Гермес остановил свои ласки на уровне рёбер, осторожно пересчитывать каждое, спотыкаясь о трещины внутри. Восхитительно. Гермесу осталось совсем немного до самого интересного. Бог сменил позу, оказываясь между ног спящего, чувствуя как хитон задирается под его пальцами, обнажая полоски кожи. Бедра Оди выточены годами войн и сражений, и все же они не менее прекрасны чем милое личико правителя с умиротворенно прикрытыми глазами, в которых всегда отражалась тоска, желание найти безмятежность и покой. Гермесу хотелось подарить ему это. Бескорыстно, как он делает это всегда, не требуя взамен ни гроша, только принятие. Одним движением Бог хитрости отбросил гиматий в сторону, все это время защищавший Одиссея от ветра, чувствуя как его собственное сердце начинает гонять кровь по венам с новой силой. Крылышки за ушами затрепетали от одной мысли о том, что собирается сделать Гермес. По крайней мере за его подарки не приходится платить... Лицо Бога наклонилась к самому паху мужчины, чувствуя как морской ветер сдвигает ткань в сторону, не то поправляя её, не то сдвигая в сторону. —Гермес? –послышался хриплый голос сверху. Одисей сонно приподнялся на локтях, потирая глаза от непродолжительного сна, привыкая к темноте ещё какое-то время, – Что ты делаешь? —Ты дрожал во сне. И я решил, что тебе снится что-то ужасное. Считай что это способ успокоить тебя. —Гермес, подожди ты.... Гермес прошёлся языком по члену Одиссея, пошло облизывая всю длину, пока его глаза жадно упивались сузившимися зрачками правителя Итаки. Его пальцы блуждали по коже смертного, поглаживая массивные бедра, словно подталкивая их толкнуться в податливый рот глубже. Припухшие губы обхватили головку, с пошлым причмокиванием погружая её в тёплый рот. Гермес шумно выдохнул, чувствуя как крылышки за ушами волнительно дрожат от солёного вкуса преякулянта на языке, но больше всего, Бога Хитрости восхищали тихие вздохи Одиссея, расстворяющиеся в ночной тишине. Правитель откинул голову, прислоняясь затылком к прохладной мачте, шумно вдыхая через нос. Ему хотелось насадить Гермеса глубже, заставить его почувствовать вкус собственных желаний и приподнесенных подарков. Его пальцы находят голову бога, но тут же натыкаются на гладкую металлическую поверхность.Чертов шлем. Оди тянет вверх, чувствуя как вибрация охватывает его член, заставляя закусить губу, чтобы не проронить лишний стон. Гермес впивается в его бедра сильнее, но не отстраняется, пытаясь насладиться глубже, расслабляя горло, но успевает вопросительно поднять глаза на правителя Итаки и... Боже... Одисей чувствует как ком становится в горле от красоты, все это время скрытой под шлемом. Карие глаза, написанные на лице юноши самой дорогой тушью смотрели на него с хитростью, улыбаясь Оди ещё сильнее и ярче чем его губы. Края тёмной радужки устланы золотом, огибая радужку как маленький нимб, растекающийся по сетчатке, выдавая Божественное начало и обрамляя часть отражения правителя светлым куполом, прямиком над завитками волос Одиссея. Темно-каштановые кудри свисают по бокам, забавно торча в разные стороны спутанными звитушками и эта картина манит так же сильно, как осознание того, что тебе отсасывает Бог. Одиссей думает недолго, проводя кончиками грубых пальцев по щеке Гермеса, чувствуя собственную выпирающую головку, быстро запутывая свои пальцы в чужих волосах. Как только фаланги приняли устойчивое положение на голове, Оди точным рывком давит на затылок Гермеса, насаживая его глубже, заставляя давится слюной и пульсирующей длиной. Теперь головка члена упиралась в напряженную глотку, а нос божества упирался в лобок правителя. Покровитель воров тяжело вздыхал, мыча и закатывая глаза, чтобы встретиться со стеклянными взглядом Оди, пуская скупые слезы от огромной длины внутри. Гермес скреб загорелую кожу, впиваясь в неё до чётких отпечатков-полумесяцев от ногтей, но не остранялся. Бог начал двигать головой, пошло причмокивая каждый раз когда почти выпускал член изо рта, обводя головку языком, смыкая губы у основания. Иногда он втягивал щёки, заставляя Одиссея улететь не иначе как на Олимп, чувствуя что с каждым толчком в рот бога он возносится все выше и выше. Его стоны развратные и рваные, а всхлипы Гермеса настолько провоцирующие, что правителю Итаки хотелось кончить просто от одного вида, как некогда хитрое лицо Гермеса обхватывает губами нижнюю часть члена, с наслаждением облизывая каждую венку. Гермесу не нужна Похвала от смертного, но почему то каждый раз, когда он поднимал на Оди взгляд влажных глаз, ему хотелось чувствовать одобрительное давление на свою макушку и сильное натяжение прядей, так идеально опутывающих пальцы правителя. От этого действия у него в груди разливалось приятное тепло, побуждающее стараться сильнее. —Гермес... Я скоро кончу... –Шепчет Одиссей запрокидывая голову, чувствуя как чужое горло сжимается вокруг его длины. От этих слов по коже Бога ползет электрическая вспышка, которая мгновенно начала зудеть и требовать к себе внимания, умоляя о том, чтобы её расчесали. Внезапно, Гермес отпускает член Одиссея, позволяя влажной головке прилипнуть к животу, пачкая задранную ткань хитона, вызывая у мужчины жалобный стон. Его пальцы впиваются в макушку Бога, натягивая пряди с внушительной силой, наблюдая как трепещут перья от властного прикосновения. —Не торопись... Дары богов нужно вкушать медленно, Одиссей. – Собственное имя из чужих уст звучало так пленительно, так сладко, что рваный вздох невольно перешёл в стон, перекатываясь на языке и вибрируя где-то в желудке. Гермес раздевал его быстрее, несмотря на то, что вокруг все ещё колыхал ночной, морской прохладный ветер, качающий корабль на волнах, словно судно было маленьким ребенком, а волны его мягкой колыбельной. Кисти Бога вновь затанцевали на груди Оди, расчерчивая на нем созвездия и кометы, царапая его мышцы, чтобы перенести карту звёздного неба на смуглую кожу и напряжённые мыщцы. Гермес двигается выше, прокладывая дорожку поцелуев вверх, отстегивая застежку на гимантии, подкладывая её под спину Оди, открывая себе более широкий доступ к голым участкам кожи. Бог Хитрости ловко забрался на Одиссея, седлая бедра смертного, словно невзначай надавливая на пах, проезжаясь по возбуждению правителя. —Не интересно, если все будет так быстро. Не так ли? – пленительно томно произносит Гермес, приподнимая края хитона, обнажая уже сочившийся преякулянтом член, демонстрируя Одиссею мягкие бедра и впалый живот. Его задница идеально упиралась в изнеможенный ласками член правителя, заставляя смертного сходить с ума от ожидания, которого требовал Гермес. Ладони темноволосого властно легли на талию Бога, настойчиво впиваясь в проступающие кости, думая только о том, насколько глубоко сможет войти его длина в Гермеса. Мысли кружились путаясь между собой как один, большой клубок, все нитки которого вели к Божеству, не оставляя другим мыслям ни единого шанса увидеть свет. —Ты очень красивый. —Я знаю, Оди. – почти мурлычет Гермес низким голосом, позволяя его крылышкам инстинктивно прикрыть щёки, загораживая кожу, пылающую хлеще чем адское пекло сгорающей от рук Одиссея Трои. Но Бог был готов кинуться в это пламя, расплавится от облизывающих его голые ступни ярко-красных языков, лишь бы правитель Итаки ещё раз так сильно сжал его талию, словно Бог Хитрости мог прямо сейчас испариться у него из под носа, оставив только туманную дымку, путающуюся в руках. Одиссей ведёт пальцами выше, следуя такту тихим волнам где-то за кармой, рисуя узоры под выпирающими бёдрами, словно опытный моряк, смотрящий по карте, где находиться остров сокровищ. От пупка до ребра, дальше на Север, к груди юноши, сжимая чувствительные соски, получая сдавленный вздох, перерастающий в усмешку. —Обходишься со мной, как с девицей. – звонкий колокольчиком оседает в голове Одиссея, побуждая его не прекращать ласки. —Мне стоит быть грубым с тобой? —Нет-нет, глупый! Я просто хочу сказать, что твоя нежность очень мила. – Гермес снова проезжается по паху правителя, чувствуя как головка на доли секунды проскальзывает к отвертсвию, вызывая мурашки, табуном быстрых лошадей пронесшиеся от самой макушки, до кончиков пальцев ног. – Просто будь... Немного решительнее. Гермес берет руку Оди в свою, показывая путь на своём теле, плавно очерчивая чужой рукой границы ключиц и шеи. Бог наклонился к лицу правителя, оставляя между ними всего пару сантиметров. Так мало, чтобы почувствовать чужое дыхание на своих устах, но так много, чтобы сорваться и поцеловать губы юноши. —Знаешь, я думал о тебе с момента моего прибытия на остров... О том, как тебе было одиноко проводить эти семь лет в одиночестве с женщиной, которая не любима тобой. Одиссей рвано вздохнул, чувствуя как голова туманиться, прямо как в последнюю его встречу с Гермесом, после того как он вкусил силу Богов, чтобы победить Цирцею. Оди чувствует как собственные отпечатки горят на чужой коже и это почти больно. —Ты скажешь что-нибудь? – усмехаясь спрашивает Гермес, наблюдая за замешательством мужчины,– Ну же, я хочу услышать тебя Оди. Но ответа не последовало, вместо него сильная загорелая рука притянула божество ближе, сжимая пряди на затылке чтобы прислонить лицо Гермеса к себе. Горячие губы встретились друг с другом, без замешательств и прилюдий, раскрываясь для дальнейших действий. Язык Одиссея без препятствий преодолел зубной барьер, встречаясь с чужим языком в чувственном ритмичном танце, пробуя Бога на вкус. Тягучая страсть разливалась по венам, когда Гермес шутливо оттягивал губу вниз, рвано выдыхая от того, как правильно Одиссей сжимает его волосы на затылке, заставляя крылышки за ушами треперать. Мягкие перья щекотали пальцы правителя, пуская новые электрические разряды по всему телу. Вторая кисть ушла с бедра Гермеса, когда тот обхватил двумя ладонями лицо Бога, вызывая сдавленный стон. От касаний Оди в глазах все плыло и мутнилось, дышать становилось невозможно, словно ему на грудь положили целый кусок глыбы и та не давала ему пошевелиться. Гермес попытался убрать крылья от чужих прикосновений, покуда он не кончил раньше времени, но в ответ он получил ещё более крепкую хватку. Пальцы ластили перья, поглаживая основание за ушами, заставляя звезды в глазах Гермеса зажечься так ярко, что тот готов был ослепнуть. Все тело Эрмияплыло только от ласк меленьких крылышек, Бог чувствовал как преякулянт пачкал его живот, обильно стекая на пресс Одиссея, вызывая у того ухмылку. —Достаточно решительные действия для Хитреца? –Спрашивает Одиссей с ухмылкой, потираясь членом о промежность юноши, лелея мысль о том, как он окажется внутри горячего податливого тела. Правитель Итаки прекратил свои ласки лишь на время, перемещая руки на бедра Гермеса, приподнимая его над собой, ещё больше оголяя его задницу и впалый живот. —Ты прекрасен Гермес, – Одиссей чувствует жар чужого тела, прижимаясь головкой к тугому колечку мышц, наблюдая как божество непривычно дрожит в его руках. Оди медленно насадил его на свой член, слушая сдавленный возглас, потерявшийся в ночной тишине. Благоговейная улыбка поплыла по лицу Гермеса, а глубокие глаза потемнели ещё сильнее, оставляя золотую кайму светиться возле зрачка, сияя ярче чем звезды Астерия. —Оди... – сдавленно прошептал вестник, цепляясь руками за плечи воина, чувствуя как по его шее ползет чужое тёплое дыхание, сводящее с ума. Боль пронзила Гермеса уже после того, как тот судорожно вцепился в правителя. Он чувствовал как пылало место укуса, багровой краской заливая бледную кожу, оставляя собственические следы на стыке шеи и плеча. Губы Одиссея настойчиво посасывали Бога, пробуя его на вкус, пока пальцы впивались в мягкую плоть ягодиц. Внутри Гермеса было жарко, чертовски хорошо. Внутренние стенки податливые и узкие, идеально сжимающие длину правителя, заставляя его сильнее покусывать чужое плечо. Не двигаться было сложно, практически невозможно, учитывая то, что Оди никак не растягивал Бога. —Ты в порядке? – Шепчет Одиссей зализывая свежий укус, словно это могло как-то скрасить ситуацию, уменьшая следы зубов на шее Гермеса. –Ты можешь двигаться. – кратко говорит Бог, уткнувшись в плечо мужчины. Отвечая на поставленный вопрос лишь – Ты чертовски большой, Оди. Гермес смеётся , пусть получается не очень из-за мелких постанываний. Воин начал движение, раздвигая ягодицы Эрмия в стороны, сминая плоть под собой. Им не хотелось говорить, не хотелось особо думать, просто слиться друг с другом воедино, цепляясь пальцами за разгоряченную кожу. Одиссей насаживал Гермеса на себя, целуя подбородок, шею, ключицы, все, до чего он может дотянуться, пока упругое колечко мышц обхватывало его длину. Крылья за ушами Божества беспорядочно бились в воздухе, неконтролируемо закрывая лицо Гермеса. Белые пёрышки забавно прикрывали пухлые губы, пытаясь сдержать жалобные стоны, когда Правитель особенно сильно двигал бёдрами, попадая в чувствительные точки. Пряди на лбу обоих противно склеились друг с другом, затрудняя обзор, но Гермес услуждиво поправлял их, оставляя поцелуи на веках, лбу, щеках или скулах, намеренно избегая губы. Пошлые шлепки их тел разрезали ночную тишину. Промежность Гермеса непристойно хлюпала, выделяя множество жидкости, чтобы хоть как то облегчить трение большой длины. Одиссей не отставал, цепляясь губами за подбородок Гермеса, выпрашивая ответные поцелуи, но получая только широкую улыбку и ехидные смешки, переходившие в стоны. Бог специально задрал подбородок, заставляя правителя тянуться за чужими губами, цепляясь за плечи, чтобы насадиться поглубже, всхлипывая от переодичесой смены угла. —Гермес... – простонал Одиссей, утыкаясь носом в чужой кадык, вдыхая запах кожи, пота и морской соли, проводя языкам по выступающим косточкам, лишь бы привлечь к себе внимание. —Что такое? —Я хочу поцеловать тебя. Гермес распахивает глаза, позволяя луне отразить в радужках Бога что-то тёмное, тонущее в глубинах зрачка, не заметное сквозь золотой ореол радужки. —Не думал, что ты такой жадный Оди. Разве тебе недостаточно моего тела? –Спрашивает Гермес наклоняя голову чуть в бок, позволяя кудрявым волнам перекатиться в сторону, касаясь щёк, но предоставляя больший доступ к шее Гермеса. Улыбка Эрмия, как у чеширского кота, становилась все шире, но в отличие от сказочного животного, Бог не собирался исчезать в воздухе оставляя только ряд ровных белых зубов. Как минимум до момента, пока он не кончит. Возможно, это жестоко по отношению к правителю, но на то и Гермеса зовут Богом Хитрости, и как бы сильно Эрмий не хотел ощущать чужие горячие губы на своих, в отношениях складывающихся между ними в данный момент все равно чувствовалась черта, переступать которую не хотелось никому из них. Одиссей одинок в этом путешествии. Пенелопы –плода фантазий и мечт правителя,– нет рядом. Поэтому Гермес делает ему подарок избавляя от тоски по любимому человеку, пусть совсем ненадолго. Думать об этом не очень приятно, особенно когда внутри тебя член правителя Итаки, и он так правильно растягивает чувствительные стенки, что хочется навсегда приклеится к этим замечательным бедрам, насаживаясь на длину сильнее, резче. Одиссею не нравится игнорирование. Намеренное избегание Эрмием его губ заставляло пальцы невольно сжиматься на чужих ягодицах, подбрасывая Бога выше на волнах экстаза, омывающих податливое тело хлеще, чем волны за кормой. Крылья Гермеса снова подрагивали, путаясь в волосах, чтобы спрятаться, как будто они стыдились всего происходящего. Правителю не нужно было много думать, чтобы привлечь внимание Покровителя воров. На очередном коротком толчке зубы Одиссея несчадно вцепилась в маленькое крылышко за ухом Гермеса, заставляя того выгнуться дугой, словно натянутая тетива лука. —О-оди... –голос Эрмия задрожал, пока его взгляд расфокусированно бродил по пятну перед глазами, пытаясь найти Одиссея. Его соски мгновенно затвердели, разбухшими розовыми горошинами торча на груди. Мозолистые пальцы правителя быстро обхватили чувствительную кожу, оттягивая и щипая сосок, разминая мягкую грудь. В это время рот воина был занят совершенно другим. Его язык агрессивно облизывал перья, посасывая каждое из них, аккуратно водя языком по раковине, только чтобы лишний раз задеть клыками чувствительную кожу, оставляя неровные вмятины на крылышке. Тройная стимуляция сводила бога с ума, заставляя его сжиматься от удовольствия и вытягивать спину от тысяч электрических разрядов искрящихся под кожей. Ему ещё никогда не доставляли столько удовольствия одновременно лаская самые чувствительные части тела. —Оди... Оди... Я... – пытается достучаться до него Гермес, открывая рот словно рыба, пытаясь спрятать лицо в плече воина, потираясь лбом о загорелую кожу в попытке привлечь внимание. Теперь настало время Одиссея игнорировать просьбы Бога, даже если они застревали где-то в горле. Шершавый язык прошёлся по раковине Эрмия, посасывая его мочку и покусывая хрящи, горячо шепча: —Я сейчас кончу. Гермесу не пришлось ждать долго. После этих слов его тело неестественно содрогнулось, и через секунду Одиссей почувствовал на своём животе мокрое пятно. Теперь член бога не терся о его пресс, а вяло лежал чуть выше стыка их бёдер, извергая из головки густое семя, пачкающее правителя. Король Итаки не стал отставать, прижимая Гермеса к себе вплотную, кончая после двух толчков в сжавшуюся задницу. Бог хитрости рвано дышит, скрючиваясь и обмякая на груди Оди, растягивая лучезарную улыбку, явно довольный тем, что прямо сейчас сквозь их соединенные тела уже просачивалась сперма Одиссея. Минуты тянулись в блаженной неге, расстворяясь в ночной тишине. Тела обоих блестели от пота, переливаясь в лунном свете, отражаясь звездами на разгоряченной коже. Пальцы Одиссея мягко скользили сквозь волнистые пряди Гермеса, поглаживая макушку, словно невзначай касаясь укушенного крыла, чувствуя подушечками следы зубов. Хотелось растаять в этом моменте, продолжить кутаться в тёмном одеяле Нюкты, укрывшись в черном куполе, где их не увидит никто. Но... Гермес выпрямился, отрывая щеку от горячей кожи, позволяя ладони Одиссея соскользнуть с макушки. Бог приподнялся с бёдер, позволяя члену выскользнуть из плотного колечка мышц, пока тугой проход расширялся от потери заполненности, выталкивая сперму наружу. С губ Гермеса сорвался смешок, а собственные пальцы осторожно провели рукой по всей шее, прощупывая укусы, пачкающие Божество кровавыми мазками. —Гермес, нам... – Начал правитель Итаки, неловко переводя взгляд на тихое море, ставшее свидетелем их страстной ночи. —Я хочу поцеловать тебя. – перевибает его Гермес, проводя пальцами по собственным мокрым волосам. В свете луны губы воина казались ещё красивее. Влажные слегка приоткрытые, блестящие, они так и манили словно только что сорванные плоды винограда или персика, разложенные на позолоченной тарелке под палящими лучами жаркого июльского солнца. Лицо Оди быстро попало в капкан чужих рук, пока лицо Бога Хитрости не приблизилось вплотную, ловя рваное дыхание смертного, чтобы в ту же секунду забрать его. Поцелуй вышел тягучим, очень медленным и нежным. Они не кусались, не дрались за превосходство, наслаждаясь долгожданной лаской, не приправленой страстью. Но Гермеса назвали Богом Хитрости не просто так, верно? Руки, когда-то упиравшиеся в плечи, скользнули ниже, за спину Одиссея, пока тот поддавался вперёд, чтобы лучше ощутить вкус чужих губ. Две змеи спелись вокруг палки, застыв в статичном положении под умелой ладонью Гермеса, наполняясь силой. Глаза правителя слипаются, покусывать чужую губу становится все тяжелее. Дыхание трудное, а собственные руки падают с чужой, покрытой багровыми укусами шеи. Эрмий расплывается в одно большое пятно, мешающееся с небесными чернилами и синими водами за кармой. В затылке непростительная тяжесть, язык налился свинцом, а тело не слушалось. —Спокойной ночи, Оди. – губы нежно коснулись чужой щеки.