Another but the same story

К тому моменту, как Кейл попытался убедить себя, что он справится… было уже слишком поздно. Мир вокруг дрогнул, как рябь на воде, и в следующее мгновение всё поглотила густая, вязкая тьма. Казалось, сама реальность отступила в сторону. А потом — свет. Не яркий и слепящий, а естественный. Город. Корейский пейзаж, с небоскрёбами, машинами, вывесками на хангыле. Шум улиц, людской гомон, запах уличной еды. Всё выглядело настолько реально, что могло бы обмануть любого. Кейл стоял на тротуаре, одетый в повседневную одежду, среди спешащих куда-то людей. На секунду могло показаться, что всё закончилось. Что это просто сбой в системе, ошибка иллюзии. Но нет. Слишком идеально. Слишком правильно. Неестественная гармония, застывшая в движении. Люди улыбались… но их улыбки не касались глаз. Ветер дул… но листья не шевелились. Всё было живым — и при этом мёртвым. Он понял: иллюзия сработала. Просто не так, как ожидалось. Это была не сцена из прошлого. Это было нечто большее. Воспоминание, вывернутое наизнанку, подстроенное так, чтобы вонзить иглу в самую суть. И вот теперь, посреди фальшивой Кореи, Кейл стоял один… и всё вокруг начинало медленно, но уверенно, давить на него. — Ким Рок Су! Беги! — голос прорезал пространство, как нож, выдергивая его из оцепенения. Кейл — или, точнее, Рок Су — замер. В тот момент, когда имя, которое он давно похоронил, вновь прозвучало, мир вокруг начал рушиться. Он не мог двинуться. Ноги будто приросли к земле, а в лёгких стало тесно от пыли, поднявшейся в воздухе. Воспоминания стучались в голову, как барабанный бой, не давая ни секунды передышки. — Ты идиот?! Почему ты стоишь?! БЕГИ! Кейл резко поднял голову. Перед ним стоял человек — лицо смутно знакомое, но искажённое страхом, яростью, отчаянием. Как призрак из прошлого, которое он пытался вырезать из своей души. Он дёрнулся вперёд, схватившись за плечи этого человека — не для поддержки, нет… а будто надеясь стереть прикосновением саму реальность. Как будто, если зажмурится и сильно сожмёт пальцы, всё исчезнет. Всё вернётся. Всё станет неправдой. Но воспоминания хлынули, как прорывшаяся плотина. Боли, страх, крики, кровь. Моменты, которые он пытался похоронить под именем Кейла Хенитьюза. А иллюзия лишь улыбалась. Она знала, где бить. Всё вокруг становилось всё грязнее. Воздух сгущался от дыма, пыли и чего-то ещё — вязкого, невидимого ужаса, что полз по коже. Крики усиливались, сливаясь в гул, который невозможно было игнорировать. Кто-то звал на помощь, кто-то уже не мог звать вовсе. А потом — этот звук. Звук, который врезался в память навсегда. Ни с чем не спутать. Металлический скрежет, вперемешку с хрустом костей и гулом разрушения. Искажение пространства, как будто сама реальность трещала по швам. Ким Рок Су поднял взгляд. Цвет его лица исчез — побледнение было почти болезненным. Он начал часто дышать, как будто лёгкие сжались в кулак. Зрачки дрожали. Паника пыталась прорваться наружу, несмотря на его волю. — Очнись! — голос рядом, словно якорь, вернул его на землю. Сильные руки схватили его за плечи и резко дёрнули, поднимая с земли. Он даже не понял, когда упал. Всё расплывалось. Мужчина — чужой или знакомый? — тащил его к развалинам, к обломкам, в поисках укрытия. И только тогда Рок Су посмотрел вниз — его ноги были будто налиты свинцом. Тяжесть сковывала каждое движение. Но тяжесть была не только в мышцах… Кровь. Столько крови. На штанах, на руках, на ладонях. Чужая. Его. Вокруг. Внутри. Он не чувствовал боли — пока. Только холод и ужас. Адреналин заглушал всё остальное. Но сознание уже начинало трещать. Иллюзия не просто ожила. Она помнила. — Сиди тут. Ты нам нужен ещё живым. Голос. Такой… знакомый. Словно родной. Тёплый, даже в этом холодном аду. Он пробился сквозь гул разрушений, через боль, через мутные границы воспоминаний. Ким Рок Су резко поднял голову. Мир словно замер, и лишь один человек стоял в его центре — как опора в море хаоса. Ли Су Хёк. Он выглядел точно так, как в его памяти. Чуть растрёпанные волосы, кровь на щеке, одежда порвана на плече, но всё равно — стойкий. Несгибаемый. Как всегда. Он всегда был таким. Сильным. Надёжным. Тем, кто идёт первым, чтобы остальные могли выжить. Тем, кого он никогда — никогда — не звал "хёном". Не мог. Не позволял себе. Слишком опасно — признать, что кто-то важен. Привязка — это боль. Но… Если бы Су Хёк только услышал это. Если бы он узнал, что в глубине души Рок Су уже давно считал его братом… Он бы, не задумываясь, затащил его в объятия, крепко и беспечно. Сказал бы что-то глупое, как всегда. Рок Су прикусил губу. Он не мог сейчас позволить себе дрожать. Но внутри… всё сжималось. Он знал, что это иллюзия. Иллюзия. Просто память. Просто один из тех кошмаров, которыми кормится дополнительный сценарий. Но, чёрт возьми… Как же он скучал. После его смерти, Ким Рок Су часто возвращался в этот момент. В ту самую секунду, когда мог — должен был — произнести это простое слово. Хён. Одно короткое слово, в котором столько всего: доверие, уважение, привязанность… слабость. Он никогда не позволял себе слабость. Он думал, что молчание — это защита. Что если не признаешь кого-то важным, то потеря не будет такой болезненной. Он ошибался. Смерть Ли Су Хёка — стала тому доказательством. Беззвучный крик в его груди не стихал годами. Он так и не сказал. Так и не дал понять. А теперь… Теперь всё, что у него осталось — это иллюзия. Призрак прошлого, который снова и снова всплывает в воспоминаниях, разбивая его изнутри. Он жалел. Сильно. Глубоко. Кто бы мог подумать, что та самая привязанность, которую он так отчаянно скрывал, станет причиной всего? Той роковой слабости, из-за которой Су Хёк погиб. Из-за которой он выжил. Один. Кейл снова оказался в том дне. В этом тумане боли и ужаса, среди руин, крови и отчаяния. Всё казалось чересчур реальным: влажность воздуха, пепел во рту, глухой гул взрывов вдалеке, и тяжесть крови — чужой и собственной — на коже. Но это не реальность. Это ловушка. Иллюзия. Он знал это. Где-то в глубине сознания оставалась искра понимания, что всё вокруг — ложь. Что он не подросток в развалинах разрушенного Сеула. Что Су Хёк, стоящий перед ним — лишь призрак, созданный сценарием. Но тело отказывалось слушаться. Душа — подчиняться. Разум — сопротивляться. Эта иллюзия не была просто зрелищем. Это была игра с его разумом. Сценарий рыскал в его голове, как хищник, выискивая самые хрупкие и болезненные куски прошлого, чтобы вытащить их наружу. Он не вспоминал это — его заставляли помнить. И вот он снова здесь. Снова мальчишка, неспособный пошевелиться. Смотрит, как хён пытается его спасти. Как кто-то кричит. Как рушится небо. "Это не по-настоящему," — хотел сказать он себе. Но дрожь в пальцах, слабость в коленях и ослепляющий страх были слишком настоящими. Он стиснул зубы, чувствуя, как ярость к себе самому медленно поднимается из груди. Неужели он до сих пор не справился с этим? С тем, что не сказал? С тем, что не сделал? С Записью всё становилось ещё тяжелее. Он — не тот, кто может просто «пережить» и забыть. Кейл — носитель памяти. Архив боли. Всё, что однажды оставило след, превращалось в Запись, навечно врезаясь в его сознание, словно выжженное клеймо. Любая эмоция. Любой взгляд. Любое слово. Любая смерть. Они не стирались. Они повторялись. В его снах. В его мыслях. В моменты тишины и одиночества. Особенно — в кошмарах. Сценарий лишь воспользовался этим. Разворотил старые шрамы, вцепился в хрупкие остатки душевного равновесия, и запустил его в петлю прошлого, от которой невозможно убежать. Забыть? Он бы с радостью. Но он не может. Это проклятие — помнить всё. Записи не умирают. Они ждут. Ждут подходящего момента, чтобы снова вырваться наружу. Именно поэтому сценарий был настолько страшен — он не создавал иллюзии. Он просто включал воспроизведение. И сейчас он переживал всё заново. Не как Кейл. А как Ким Рок Су. Слабый, дрожащий, бессильный... И до боли настоящий. Когда он очнулся от бесконечной петли собственных мыслей — пришло понимание. Нужно спасти их. Любой ценой. Его тело дрожало, мышцы болели, каждый вдох сопровождался колющим кашлем. Он чувствовал, как его грудная клетка сжимается, как будто внутри что-то треснуло… но он продолжал идти. Вперёд. Сквозь пыль, сквозь крики, сквозь страх. Сквозь самого себя. Перед глазами проносились образы — товарищи, что сражались из последних сил. Кто-то падал, кто-то поднимался, кто-то кричал от боли, кто-то — от злости. Каждый шаг сопровождался болью, но в этот момент Кейл — или, быть может, всё же Ким Рок Су — не чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Он хромал, задыхался, но шёл вперёд. Теперь… Теперь он сможет их спасти. Если будет достаточно сил. Если судьба хотя бы на миг отвернётся от своего извечного равнодушия. Он бы отдал всё, лишь бы не видеть этот кошмар снова. Лишь бы услышать их голоса, живые, наполненные жизнью, а не эхом прошлого. На фоне — крики команд, резкие, срывающиеся. Он слышал, как его хёны кричали, перекрывая грохот, дым и панику. Они звали других, отдавали приказы, прикрывали тех, кто падал. Это была их реальность. Их битва. Чхве Чон Су. Имя прозвучало в его голове, как удар. Племянник Чхве Хана… И вот он — живой, шумный, раздражающий — как всегда. Кейл помнил, как тот его бесил. Громкий. Упрямый. Прямолинейный. Но сейчас — увидев его лицо, его силу, его самоотверженность — мысли начали путаться. Слишком много чувств. Слишком мало воздуха. Он сжал кулаки до белых костяшек. "Он ещё жив… они все ещё живы". Но это иллюзия. И именно в этом была пытка. Именно это и делала Иллюзорная Тюрьма — она дарила надежду, чтобы разбить её. Показывала возможность, чтобы напомнить, что её больше нет. Но... если это был его ад — то он пройдёт его на своих ногах. Пусть сжав зубы, пусть с отрывками памяти и гулом в голове. Он встанет и дойдёт до конца. Потому что, даже если это всего лишь иллюзия — он не позволит себе отвернуться от них. Ни снова. Ни больше. Никогда. Сейчас он отдал бы всё, чтобы снова услышать их голоса. Их смех, их слова, даже их мольбы и просьбы — всё, что напоминало о том, что они были живы. Он поднял с земли меч, брошенный кем-то из команды, возможно уже павшим в бою. Тяжесть клинка в его руках напоминала о потерях, о тех, кто больше не сможет поднять оружие. С каждым шагом вперёд сердце сжималось от боли, но он не мог остановиться. Его цель была ясна — тот самый монстр, что разрушил всё, что ему дорого, тот, кто должен был забрать его жизнь, а не их. Кейл шел сквозь ад, ведомый горечью и решимостью. Он знал — теперь настала его очередь сражаться и защитить тех, кто остался. Дыхание становилось всё тяжелее и прерывистее, каждое вдохновение давалось с усилием, будто в груди росла гора тяжести. Кейл не мог позволить себе остановиться — ему нужно было сконцентрироваться. Его взгляд пронзал противника, пытаясь найти хоть малейшую слабость, уязвимое место, которое могло бы перевернуть ход боя. В голове мелькали все данные — его навыки, прошлые битвы, информация о монстре, но времени на долгие раздумья не было. С каждым ударом адреналин всё сильнее переполнял тело, наполняя его бешеной энергией и одновременно притупляя боль. Раны, которые ещё недавно причиняли резкую боль, теперь казались отдалённым эхом — лишь слабым шёпотом на заднем плане сознания. Боль стала фантомом, который не мог отвлечь от главного — выживания и защиты тех, кто был для него дорог. Кейл уже не ощущал усталости или страха, только пылающую решимость и непреклонную волю. Он знал, что на кону стоит слишком многое, чтобы сдаться сейчас. Древние силы, которые раньше текли в его жилах и давали невероятную мощь, здесь, в этом кошмаре, были полностью недоступны. Значит, он оказался заперт в своём старом теле — без магии, без чудесных умений, которыми привык оперировать. Времени, как и пространства, казалось, не существовало — лишь бесконечное настоящее, наполненное страхом и отчаянием. Он ещё не получил ту силу, что однажды изменит всё. Сейчас у него была только его собственная, чистая физическая мощь, которая не подкреплена никакими волшебными аурами или силовыми полями. В этот момент он понимал: выжить можно только полагаясь на тело и волю. На свою выдержку, силу рук и скорость реакции. И это было одновременно пугающе и обнадёживающе — всё, что у него было, было в нём самом. И он не собирался сдаваться. Хоть это и была всего лишь иллюзия, обман разума, пустая тень былого — пусть и ложь, и неправда — внутри него горело непоколебимое желание. Желание спасти их. Спасти тех, кого он уже потерял в настоящем мире, но чьи образы и голоса всё ещё звучали так живо здесь, в этой темноте разума. Он прекрасно понимал, что эта борьба не вернёт ему утраченное, не отменит боли и горя. Ничего не изменит на самом деле. Но даже в этом призрачном пространстве, среди теней и воспоминаний, он хотел выстоять, хотел дать им шанс — хоть иллюзорный, хоть мимолётный, но шанс на спасение. Это было единственное, что сейчас имело значение — даже если это спасение будет лишь в голове, он не мог остаться равнодушным. Он не мог просто отпустить их навсегда. Небольшие капельки слёз скользили по щекам, почти незаметные даже для него самого. Они не мешали, не отвлекали — казалось, будто были частью воздуха вокруг, тихим свидетельством боли, что пряталась глубоко внутри. Вынув из глубин своей памяти самые тяжёлые, самые тёмные записи — те, что он бы хотел забыть навсегда — он пролистывал их словно страницы книги, тщательно и методично, ища хоть малейшую слабость в монстре, что стоял перед ним. С виду казалось, что её вовсе нет — непобедимый, неуязвимый, словно бог. Но Кейл знал: нет ничего, что нельзя было бы сломать. Даже бессмертие — это всего лишь маска, которую можно сорвать. Разогнавшись, он стремительно бросился вперёд, сосредоточившись на ударах по ногам противника. Каждый удар был быстрым и точным — попытка вывести монстра из равновесия, ослабить его опору. Чхве Чон Су, заметив его действия, крикнул, требуя отступить: «Рок Су, уходи!» Но Рок Су знал, что бежать сейчас — значит предать тех, кто зависит от него. Физически он никогда не был силён — слабость тела была тем, что выделяло его среди других. Именно из-за этого командир, его хён, назначил его стратегом, доверив ему планирование и расчёты. Его сила была в уме, в способности видеть слабые места и строить ходы, которые победят даже самых сильных. И сейчас, несмотря на всю свою физическую немощь, он был готов сражаться до конца, опираясь на свою стратегию и решимость. Конечно, как Кейл, Рок Су обычно компенсировал свою физическую слабость древними силами, которые усиливали каждое его движение. Но здесь, в этой иллюзии, этих сил не было — только его голое тело и разум. Порезы, хоть и незначительные, оставленные его быстрыми ударами по ногам монстра, всё же могли причинить хоть небольшую, но ощутимую боль. Это была его единственная надежда — пусть слабая, но возможность замедлить врага и вырваться из смертельной хватки. И даже эта крошечная рана могла стать началом его победы, если он сможет использовать каждое мгновение, каждое действие с максимальной отдачей. В этой игре разума и тела не было права на ошибку — и Рок Су был готов идти до конца. Монстр будто бы и не замечал его присутствия. И правда, в его глазах люди казались лишь крошечными жуками — ничтожными и незначительными. Удары Рок Су не приносили ощутимого вреда; монстр словно был неуязвим, будто облачённый в непробиваемую броню. Это ощущение беспомощности только добавляло напряжения. Чем сильнее он бил, тем яснее понимал — физическая сила здесь не решит исход битвы. Но именно это стало его главным минусом — атаки казались бессмысленными, а время ускользало. Внутри Рок Су росло отчаяние, но вместе с ним — решимость найти слабое место, хоть оно и пряталось за непроницаемой тенью этой гигантской угрозы. Враг был громаден, словно живое олицетворение разрушения и хаоса, его мощь подавляла и внушала ужас одновременно. Каждое движение монстра отбрасывало тени, гнетущие и тяжелые, словно сама тьма опускалась на плечи Рок Су. Он чувствовал, как силы покидают его, как энергия, когда-то дарованная древними, словно исчезла вместе с иллюзией, оставив лишь хрупкое тело, уязвимое и измотанное. Чхве Хан — его верный рыцарь и опора, сейчас был далеко, недостижим. Ощущение одиночества сковывало сердце Рок Су, но даже в этом отчаянии он цеплялся за крохи воли и надежды. Их силы были на исходе, окружение было безжалостно, а враг — словно воплощение неизбежной гибели. И вот, в один момент, когда казалось, что ничто уже не изменит ход битвы, монстр схватил одного из товарищей Рок Су. Его могучая рука сжалась в кулак, и с ужасающей силой уничтожила жизнь в мгновение ока. Холодный ужас пробежал по телу Рок Су, словно ледяная волна, заставив сердце сжаться от боли. Товарищи были мертвы. Их надежды, их борьба — похоронены в этом мгновении. Понимание безысходности нависло тяжким грузом, разрывая изнутри, ведь он осознал: спасти их теперь уже невозможно. Вся битва казалась бессмысленной, а надежда — потухшей, как угасший огонь в бездонной ночи. Казалось, с момента начала сценария прошла целая вечность — безвременная, тяжелая и бесконечно болезненная. В реальности же прошло меньше десяти минут. Но в этом мире, в этой ловушке сознания, время текло иначе: каждый удар сердца тянулся, как час, каждое воспоминание вонзалось в разум, словно заноза. Он вдруг вспомнил — его тело по-прежнему находилось снаружи. Здесь, в иллюзии, присутствовал лишь его разум, запертый в зыбком мире памяти и боли. А значит… его физическое тело сидело где-то в тоннеле, среди остальных. Мимолетная мысль пронзила его: а если кто-то уже очнулся? Возможно, Намун. Или Джунхёк. Кто-нибудь из них. И если это так, то сейчас они видят его таким, каким он давно уже не хотел быть — слабым, дрожащим, застрявшим в кошмаре прошлого. Возможно, его лицо искажено болью, губы шепчут имена умерших, а тело содрогается от невидимой муки. Жалкое зрелище. Он сам это знал. И от этого становилось только горше. Победа казалась недосягаемой — далёкой, словно мираж на горизонте, такой же невозможной, как и его собственное счастье. Ли Су Хёк, с мрачной решимостью в глазах, продолжал отдавать приказы, неся на плечах бремя лидера. Чхве Чонсу, несмотря на усталость и рваную рану на боку, сражался так, будто весь вес мира держался на его клинке. Остальные, каждый из них, были как нити одной оборванной сети — рваные, израненные, но ещё держащиеся друг за друга. Кто-то из бойцов, истощённый, опирался на стену из разрушенного бетона, пытаясь отдышаться. Другие, хоть и шатаясь, поднимались вновь, едва услышав зов командира. Те, кто обладал способностями бафферов, напрягали свои силы до предела. Их магия уже не сверкала ярко, она стала тусклой, но всё ещё теплой — как последняя надежда перед тьмой. Каждый бафф, каждая поддержка отдавалась с трудом, как последний вдох. И он, Ким Рок Су, был среди них — маленький, слабый, почти незаметный. Но он знал: даже если его сила ничтожна, даже если его меч лишь царапина на коже монстра, он не может позволить себе стоять в стороне. Не сейчас. Не здесь. Не снова. Повсюду разносились голоса — пронзительные, отчаянные, надрывные. Кто-то звал по имени тех, кто уже не ответит. Кто-то молил о помощи, которую никто не мог дать. Плач вплетался в грохот сражения, становясь частью кошмара, от которого невозможно было проснуться. Многие скорбели над телами павших товарищей, сжимая их холодные руки, будто надеясь, что тепло ещё вернётся. Кто-то просто сидел на коленях, не в силах встать — не из-за ран, а потому что душа сдалась первой. Были и те, кто кричал в пустоту, не понимая, зачем всё это продолжается, если всё равно конец близок. И среди всего этого хаоса — несколько оставшихся, упрямо цепляющихся за оружие. Они сражались не ради победы, а потому что не могли иначе. Не могли позволить себе умереть, не пытаясь. Даже если монстр был слишком велик, даже если их удары ничего не значили — они продолжали. Потому что сдаваться означало предать всех, кто уже пал. Проигрыш был не просто близко — он уже стоял у порога. Но никто не отступал. Но несмотря на всё — на дрожащие колени, на кровь, заливающую глаза, на бессилие, разъедающее грудную клетку — он продолжал атаковать. Каждое его движение было отчаянным, каждое усилие — болезненным. Меч в руке становился всё тяжелее, но он не останавливался. Он не мог. И, в какой-то момент, он это почувствовал — тяжёлый, ледяной взгляд чудовища. Внимание врага сместилось. Теперь монстр видел его. Не как пылинку, не как помеху — как цель. Мгновение спустя массивная конечность с яростной скоростью устремилась к нему. Рок Су успел отскочить в сторону, тело само сработало на инстинктах, закалённых годами. Но этого было недостаточно. Вихрь воздуха от удара ударил по нему с такой силой, что его отбросило в сторону, словно тряпичную куклу. Он ударился о стену, лёгкие сжались. Боль была повсюду. Она не кричала — она выла. Боль захлестнула разум, пытаясь потушить остатки сознания. Казалось, каждая клетка тела вопила о помощи, но он не позволил себе упасть. Не позволил отключиться. — Только не сейчас… — прошептал он, едва различимо. Он поднялся. Пошатываясь, с мутным взглядом и пульсирующей болью в груди, он вновь сделал шаг вперёд. Слабость разъедала его изнутри. Она ползла по венам, будто яд, цепляясь за каждую мысль, за каждый крик души. Он чувствовал, как его колени дрожат, как руки наливаются свинцом, как дыхание становится прерывистым и хриплым. И в этот момент, на долю секунды, его собственный голос внутри него прошептал: Ты жалок. Слишком слабый. Всегда был таким. Ни тогда, ни сейчас ты не смог их спасти… Эта мысль была как удар. Прямая, резкая, болезненная. Её не произносил никто другой — это был он сам. Его вина. Его сожаление. Его проклятие. Он сжал зубы. Глаза наполнились слезами, которые он даже не пытался стереть. Ты должен был стать сильнее… Ты должен был защитить их… Ты должен был встать на их место и умереть… Он закрыл глаза, сжав пальцы на рукояти меча так сильно, что ногти впились в кожу. Кровь потекла, но он этого не чувствовал. "Почему я остался?" — выдохнул он почти беззвучно. — "Почему это не я?" Перед его мысленным взором вспыхивали лица: улыбающиеся, живые, настоящие. Его хёны, его товарищи, его семья. Те, ради кого он бы отдал всё — даже саму душу. Он не был героем. Никогда не был. Но именно сейчас, среди пепла, криков и безысходности, он мог стать кем-то, кто хотя бы попытается. Пусть даже это закончится его смертью. Подняв взгляд обратно на монстра, он почувствовал, как что-то внутри него надломилось. Огромная тварь — воплощение ужаса и безысходности — без колебаний топтала тех, кто был ему дорог. Один за другим его товарищи исчезали под гигантскими лапами, словно были ничем. Он увидел, как Чонсу, измазанный в пыли и крови, отчаянно пытался прикрыть оставшихся в живых, преграждая путь монстру. Сухек, раненный, но не отступивший, метался от одного союзника к другому, закрывая собой самых слабых. Они оба кричали что-то, отдавали приказы, не замечая, что их крики почти теряются в общем хаосе. Кейл даже не понял, как начал вставать. Его тело действовало быстрее сознания. Колени дрожали, ребра ныли от боли, дыхание рвалось наружу, но он шёл. Шёл вперёд. Прямиком к своим хёнам. К тем, кто остался. К тем, кто ещё был жив. На его глазах последние бойцы — его друзья — были отброшены ударной волной и врезались в груду камней. Он хотел закричать, но горло было пересохшим, будто запечатанным. Только шаги. Один за другим. Он не слышал ничего, кроме собственного пульса, бьющегося в ушах, и собственных мыслей: «Я не позволю… больше… никого… потерять…» Даже если это иллюзия. Даже если это не изменит ничего. Даже если это — всего лишь мрак прошлого, вывернутый наизнанку… Он пойдёт до конца. Подойдя к ним, он рухнул на колени и обнял обоих. Чонсу и Сухек замерли, словно не верили, что он действительно здесь. В этот миг время, казалось, остановилось — не было больше криков, не было боли, не было сражения. Только трое, стиснутых в объятии, посреди ада. Монстр возвышался над ними, тень от его массивного тела затмевала свет. Его глаза — пустые, хищные — смотрели на них, как на обрывки плоти. Не как на людей, а как на добычу. Еду. Мусор, которым можно заткнуть брешь в голоде. —Спасибо, хёны… — прошептал Роксу, голос дрожал, но был наполнен всей той теплотой, что он носил в себе слишком долго, так и не осмелившись вылить наружу. Это были последние слова, что он произнёс. Последний шанс сказать то, что так и не успел при жизни. И в следующее мгновение лапа монстра обрушилась на них, накрыв собой всё. А затем — тьма. Тишина.

***

Что ж, предполагать, что это был конец, было наивно. Иллюзия не собиралась отпускать его так просто. На этот раз он оказался в квартире — старой, тусклой, с обветшалыми стенами и потрескавшимся потолком. Воздух был спертым, пахло пылью, чуть плесенью, но в этом запахе была странная знакомость, тревожная, словно из сна. Он огляделся, но сразу не узнал это место. Что-то в обстановке казалось чужим, и в то же время – болезненно родным. Опустив взгляд, он заметил руки. Слишком маленькие. Нежные, тонкие, не принадлежащие взрослому мужчине, которым он стал… даже не тому подростку, что оказался в мире «Точки Зрения Всеведущего Читателя». Нет. Эти руки были ещё меньше. Слишком знакомые, слишком далёкие. Руки ребёнка. — …Что? Сердце застучало громче. Он посмотрел на отражение в глянцевой поверхности старой кастрюли, стоявшей на покосившемся столе. Металл отразил образ мальчика — худого, почти болезненного на вид, с угольно-чёрными растрёпанными волосами и слишком бледной кожей. Лицо казалось постаревшим для его возраста, а под глазами темнели синяки, будто он не спал несколько ночей подряд. Его взгляд был пустым, мёртвым. В этих глазах не осталось ни искры детства, ни надежды. Он узнал себя. Таким, каким был когда-то. Только теперь он обратил внимание на окружающее. Запах… тяжелый, резкий, будто обволакивал всё вокруг. Запах алкоголя. Виски, водка, старое прокисшее пиво — всё смешалось в один отвратительный коктейль, от которого мутило. Комната выглядела так, будто её давно никто не убирал: повсюду валялись пустые бутылки — стеклянные, пластиковые, даже металлические банки. Некоторые были разбиты, из осколков торчали темные пятна — то ли засохшая кровь, то ли просто грязь. Пол был липким. Где-то на стене отпечаталась чья-то ладонь. Потолок, казалось, нависал над ним, давил. Даже свет, пробивающийся сквозь пыльные жалюзи, казался серым. Иллюзия не просто показывала прошлое — она втягивала его обратно, в ту жизнь, откуда он вырвался. Напоминала, откуда началась его история. Где родилась его ненависть. Где впервые возникло его желание выжить любой ценой. Это была кухня. Старая, тёмная, давно забытая временем и людьми. Потолок местами почернел от копоти, а обои отклеивались от стен, словно и они хотели сбежать отсюда. В этом мрачном пространстве сидел он — маленький Ким Рок Су. Одетый в рваную, когда-то белую, теперь серую от грязи футболку. Шорты были на пару размеров больше и висели на нём, как на вешалке. Его колени были содраны — кожа в крови и грязи, а ладони горели, будто по ним прошлись наждачной бумагой. Он сидел на холодном полу, поджав под себя ноги, как будто хотел стать меньше, спрятаться, исчезнуть. И в следующую секунду пришла настоящая боль. Словно кто-то дал телу команду — "вспоминай". Боль из каждого синяка, из каждой царапины вспыхнула в мозгу, заполнив его. Она была не вымышленной, не притуплённой — настоящей, острой, мучительной. Его губы были искусаны до крови — настолько, что даже дыхание отдавалось привкусом металла. Он провёл языком по ране и почувствовал солоновато-железный вкус. Плечи дрожали, глаза сами собой наполнились слезами, но он всё ещё не плакал. Он не знал, как. Это было не просто воспоминание. Это была реальность, в которую его насильно вернули. Он вспомнил — никто не придёт. Никто не откроет дверь и не спасёт. Ни герой, ни сосед, ни чудо. И он снова остался один. Только он, тишина, и проклятая, давящая пустота этой кухни. В этот момент из уголка комнаты донёсся тихий звук — урчание в животе. Голод. Простой, но такой ощутимый, живой. Казалось, сам сценарий пытался передать это чувство до мельчайших деталей — каждое урчание резало тишину, напоминая о том, что тело ребёнка требовало пищи. И боль, вызванная этим голодом, тоже ощущалась будто наяву — остро и безжалостно. Апокалипсиса тогда ещё не было, мир вокруг только делал первые шаги к хаосу. Время, когда записи и воспоминания стали плотно вплетаться в сознание, ещё не наступило. Эти моменты, запечатлённые в глубинах памяти, словно утонули где-то между светлыми и тёмными страницами прошлого. Как будто давно забытые сны — хорошие и страшные, радостные и мучительные — навсегда остались в тени, запечатленные, но недоступные для разума. И вот он, маленький Рок Су, оказался в этом зыбком пространстве воспоминаний, где голод и боль были единственными спутниками, напоминая о том, что даже в самых мрачных уголках души живёт человечность. Через минуту в комнате раздался голос, от которого всё тело мальчика непроизвольно вздрогнуло. Он резко обернулся, направив испуганный взгляд на входную дверь — ту самую, что вела в коридор и дальше, в другие комнаты. Но было уже слишком поздно. Дядя уже вошёл в комнату, и вместе с ним воздух наполнился густым, тяжелым запахом алкоголя. В его руке покоилась стеклянная бутылка от водки, блестевшая в тусклом свете кухни, словно мрачное предзнаменование. В этот момент Рок Су ощутил всю хрупкость своей безопасности, понимая, что впереди — новая порция боли и страха. Он был крупным — вдвое больше Рок Су. Небритая щетина, давно отросшая и неряшливая, покрывала его лицо, придавая ему усталый и запущенный вид. Красная футболка, плотно облегавшая его тело, никак не скрывала выпирающее пузо — раньше его, возможно, и не было, но с началом алкогольной зависимости живот только увеличивался. На ногах у мужчины были домашние тапки — простые, поношенные, но удобные, чтобы не пораниться о разбитые бутылки, разбросанные по полу. Штаны, скорее спортивные, давно стали его постоянной домашней одеждой — темно-серого цвета и заметно изношенные. Его появление сразу наполнило комнату гнетущей атмосферой, словно мрак, что тяжело давил на плечи мальчика. — А~. Вот ты где, маленький ублюдок, — прорычал мужик, с хриплым голосом, тут же поднимая бутылку и залпом допивая остатки водки. По взгляду сразу становилось ясно, что бутылка могла послужить не только для питья, но и как оружие. Рок Су, пытаясь защититься, активировал свой навык, который позволял ему уйти в транс — отрешённое состояние, способное приглушить боль и страх. Но даже это не спасло его от боли: после двух минут беспрерывных оскорблений и криков, по лицу резко ударила ладонь. Пощёчина. Вскоре последовал ещё более сильный удар — теперь уже кулаком. Боль пронзила тело, отозвавшись холодным огнём внутри, но мальчик пытался держаться, цепляясь за призрачную надежду на спасение. Его «дядя» ударил его стеклянной бутылкой по голове — хотя назвать этого человека дядей было бы оскорблением для любого. Трудно было поверить, что когда-то он был другим. От удара маленький Рок Су откатился назад и со всей силы врезался телом в кухонные полки. К счастью, острых предметов там не было, но синяки и ушибы точно были обеспечены. Разум всё ещё словно отключился — он чувствовал лишь тупую, но невыносимую боль. Через пару секунд последовал новый удар ногой в живот. Потом бутылка, все еще в руке дяди, выскользнула и упала прямо на него, разбившись на множество острых осколков. Они впились в кожу, оставляя царапины разного размера, от мелких царапин до болезненных порезов. Дядя явно был пьян. Его лицо пылало алым от алкоголя, руки дрожали от злости, а ноги безжалостно пинали его тело. В какой-то момент голова Рок Су резко ударилась о стену позади. Батарея, которая находилась за спиной, со страшной силой врезалась в затылок. Вскоре на затылке стало липко и тепло — кровь начала течь. Дрожащей рукой, между очередными ударами, он прикоснулся к месту удара и с ужасом увидел, что пальцы его рук покрыты алой краской крови. Он не мог понять, были ли пальцы красными от крови, что стекала с его головы вниз по шее, или же от осколков, впившихся в ладонь и пальцы, оставляя болезненные раны. Он знал лишь одно — кровь смешалась со слезами, которые сами по себе текли по щекам. Несколько ребер точно были сломаны, а возможно, была и травма головы. Мир вокруг начал мутнеть, и всё погружалось в туман сознания. Перед тем, как сознание начало покидать его, в голове всплывали яркие образы — Докчу, улыбающийся и поддерживающий, Намун, который нежно обнимал его за шею, когда несколько девушек попросили сфотографироваться вместе. Воспоминания о стримах Джунхёка, которые он иногда смотрел, и сияющая радость начальника от наплыва клиентов. Эти теплые моменты казались такими далекими и почти нереальными на фоне той боли и тьмы, что наступала... Перед тем, как тьма окончательно поглотила сознание, в мыслях Рок Су вспыхивали яркие, живые сцены из его прошлого — словно маленькие искры света, разбросанные по его памяти. Ободряющие улыбки Хивон и Хенсона, которые всегда казались ему источником силы и поддержки, теплом в холодном мире. Милые, тихие моменты со спящей Широ — как она нежно прижималась к нему, безмятежная и доверчивая. Он видел, как Широ ела, игралась с его одеждой, порой шаля и вызывая улыбку, как будто ничего страшного не могло коснуться их. Гильен, который с любовью держал кошку в руках, нежно поглаживая её, и мальчик, чей восторг был безграничен, когда он впервые принял конфету из его рук. Дети, которые обожали его длинные волосы и плели в них цветы — эта простая радость, как будто в маленьких жестах скрывалась вся надежда мира. Хан, который, несмотря на все трудности и испытания, продолжал тренироваться, становясь сильнее с каждым днем. Альберу, новый Император, который всегда жаловался на свой статус, но в глубине души заботился о своих людях. Эрухабен, ворчливый старик, постоянно твердивший, что слишком стар для обучения детей, и Рон, который взял на себя ответственность тренировать Он и Хонга, передавая им навыки охоты. Улыбки детей-волков, лучезарные и искренние, и Раон — верный друг, и другие драконы, с которыми связывали долгие годы дружбы и испытаний. Его семья, теперь герцогская и уважаемая, обретшая ещё большее влияние и силу. Лили, которая неустанно тренировалась вместе с Ханом, чтобы стать сильнее и защищать близких. Басен, усердный ученик, что, вероятно, уже стал главой семьи, и все те места — киты, львы, джунгли — и люди, с которыми он разделял самые светлые воспоминания. Все эти образы, наполненные теплом и жизнью, были его якорем в море боли, последние вспышки света перед тем, как погрузиться в тьму. Они давали надежду — надежду, что, несмотря на все испытания, свет всё же существует и однажды вернется. Он не знал, сколько времени прошло с начала сценария — часы ли, минуты ли — всё слилось в одно смутное ощущение. Но когда сознание наконец вернулось, он открыл глаза и увидел перед собой взволнованные лица Намуна и Джунхека. Их взгляды были наполнены тревогой и заботой. Медленно садясь, он начал тереть опухшие и, скорее всего, покрасневшие глаза. Слёзы, о которых он не хотел, чтобы кто-либо знал, оставили следы. Намун и Джунхек, должно быть, слышали его шепот и чувствовали его боль. Но он не собирался рассказывать им о том, что видел и пережил в этой иллюзии — слишком личное, слишком глубокое, чтобы делиться с кем-либо. Его мысли были только его собственными, и чужие мнения его не волновали. Внутри него зажглась тихая решимость — он не позволит этому опыту сломать себя, не позволит слабости взять верх. Теперь настало время идти дальше.