Заметки белыми перьями

Но ты со мной, и я не смею надеяться

Давай войдем в закрытую дверь

Немного Нервно – Истинное волшебство

***

По постельному белью в невообразимом узоре разбросаны пятна красок, и у Райлана в голове промелькивает мысль, что так даже лучше: окружение холодных, ослепительно-белых, как в больнице, простыней он бы сейчас попросту не выдержал. Поначалу он не отличал реальность ото сна; сказать честно, между ними и не было больше особой разницы, и то, и другое стало примерно одного уровня фантастичности. Не помогало и то, что он вовсе не помнил, как добрался в тот злополучный день до кровати, переоделся и лег – единственная рабочая версия гласила, что он этого и не делал, но задавать вопросы все-таки смелости не хватило: не был готов услышать ответы. Он не знает, сколько прошло – часов? дней? вечностей? Райлан просыпался, пялился мутным взглядом на потолок, орнамент обоев и одеяло, на спутанный клубок мыслей внутри черепной коробки, на чёрную тяжесть в глубине сердца, засыпал снова. Иногда его отводили – относили? – в туалет, иногда он что-то ел и пил, не замечая, откуда оно бралось; иногда – даже не открывая глаз. Райлан смотрит в окно, на отблески в стеклах чужих домов закатного солнца, внезапно ясным взглядом и пробует подсчитать, сколько всего раз в комнате становилось темно и светло за время, пока он тут лежал. Выходит до того смехотворная цифра, не соответствующая ощущениям, что даже страшно на такое надеяться – но он, конечно же, надеется. Очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Магическая депрессия пришла, магическая депрессия ушла – вот бы и в жизни было так просто. Дверь скрипит, и он неловко поднимается на локте, садясь в постели, будто пытается притвориться, что не валялся живым мертвецом, как минимум, двое суток. При виде этого усталое лицо появившегося на пороге комнаты парня светлеет; и Райлан, разглядывая его, думает: какой он всё-таки странный. Конечно, Райлан был готов к тому, что помимо него в квартире есть кто-то, – и даже прекрасно осознавал, чем именно этот кто-то является, еще до того, как увидел сложенные за спиной колышущиеся белые крылья. Как раз эта часть была наиболее ожидаемой. Удивляет другое; сущие мелочи, строго говоря, но ангел, совсем недавно бывший немыслимым мистическим созданием, оказывается довольно обычным нескладным юношей едва ли старше его самого, далёким от идеалов красоты – достаточно, чтобы не иметь шансов стать поп-айдолом, но не настолько, чтобы искренняя радостная улыбка не могла мгновенно влюбить в себя любого случайного прохожего, попавшего под ее влияние. Например, Райлана. Например, прямо сейчас. А еще, несмотря на то, что они, навскидку, примерно одного роста, Райлановы старые спортивные штаны болтаются на нем мешком и не спадают только благодаря хорошо затянутым завязкам. Неужели в раю так плохо кормят? Вернее, кормят ли там вообще?.. Футболки на нем по понятным причинам вовсе нет, и от одного взгляда на это укутанному в одеяло Райлану становится холодно. И, быть может, немножко смешно. Ангел подходит ближе, присаживается на краешек кровати, и Райлан озвучивает вслух выводы наблюдений: – Не очень-то ты похож на божественную сущность. Ангел на это смеется, словно сбрасывая тяжкий груз с души. – А я больше и не она.

***

– Слишком много границ перейдено, правил нарушено, отчаяния пережито, желаний изъявлено. Я – больше не я, ты – больше не ты, – шепчет не-ангел, лежа на боку, накрытый плотным одеялом на манер палатки. Райлан неловко его обнимает под плечами, как плюшевую игрушку, гладит по спине у основания крыльев, не зная, кого скорее хочет утешить этим жестом – его или себя. – Ты ведь тоже чувствуешь? – спрашивает он Райлана. – Мир изменился. – Мы изменили мир? – Или мир изменил нас, чтобы мы изменили его. В сущности, глупое уточнение, но что-то в глубине сознания уверено: разница есть. – Судьба? – подсказывает Райлан, и не-ангел фыркает ему куда-то в макушку. – Я не чувствую её присутствие. – Значит, её больше нет? Райлан перебирает пальцами пушистые перья, оставляя на каждом тонкий налёт серебристой, тускло сверкающей в темноте одеяльного убежища пыли. Вокруг тесно, чуть душно от их дыхания, но тепло и безмятежно. Словно мира снаружи, о котором они говорят, сложного и беспокойного, не существует. Словно это – и есть теперь настоящий мир. – А как хочешь ты? И сердце тихо ликует, празднуя победу.