Когда грешник вхож на землю праведную

      Большая лекционная аудитория, вместимостью около ста человек, была забита под завязку. На организованной возвышенности, рядом с трибуной стоял Малек. Прислонившись бедром к деревянному боку и закинув локоть на её край, он мёртвым, как у акулы, взглядом скользил по присутствующим. Профессор не останавливался ни на ком конкретном, – лишь отмечал про себя, что женский пол (впрочем, как это и всегда с ним происходило) в аудитории преобладал. В какой-то степени его это даже забавляло: наивные и молоденькие студентки приходят послушать его лекции в любом случае. Даже если он начнёт вещать о чём-то мерзком и чересчур человечном – они продолжат глазеть на него с открытым ртом, ничуть не смущаясь не возбуждающему контексту лекции. Но сегодня, думается Малеку, им повезло, а искрящееся благоговение в их глазах только добавит сегодняшней теме шарма. Вот только та, на ком он с удовольствием бы остановил свой взгляд и даже задержал, кажется, его приглашение проигнорировала. Синнеру почти не обидно.       Малек продолжает.       – Всё чаще я слышу от своих коллег, как они делятся своим опытом применения методов R-CBT в терапии пациентов. Они пишут статьи, выступают с ними на различных конференциях и даже получают патенты за свои авторские наработки в этой узкой стезе. И, в какой-то степени, именно из-за таких, как они, – назовём их духовными энтузиастами, – эта когнитивно-поведенческая терапия приобретает масштабы. Практика «религиозного» лечения становится трендом, – Малек безэмоционально хмыкает и переводит свой взгляд на окно, высотой во всю стену аудитории. – Как известно, всё то, что быстро набирает популярность, тут же обретает необходимость у экспертов её прокомментировать, – он снова кидает взгляд в лекционный зал и непринуждённо пожимает плечом. – Что ж, именно поэтому я сегодня здесь.       По залу пробежалось робкое хихиканье, и Малек довольно ухмыльнулся. Всякая власть ему была в радость, даже такая низменная, как вызов девичьего смеха.       – Прежде, чем я выражу своё отношение к этой занятной методике, – продолжает Синнер, – считаю необходимым сказать, что я сам бывал на научных конференциях и семинарах и слушал всё то, чего добились мои коллеги в этой сфере. Иными словами, моё мнение будет продиктовано не личными предпочтениями, а основано на объективных принципах психиатрии, которые, как вы потом успеете заметить, будут с нашей терапией расходиться во мнениях. Мой коллега из Брисбена рассказал мне, как…       На этих словах со стороны задних рядов аудитории аккуратно приоткрывается дверь, и в неё, стараясь не шуметь и не отвлекать лектора и его слушателей, заходит Одри. Её волосы стянуты в трогательный высокий хвостик, и он забавно качнулся, когда девушка так же мягко, как зашла в класс, закрыла дверь и развернулась. Малек прервался и поднял на неё взгляд. Он наблюдал за тем, как Одри быстро оглядывает помещение в поисках свободного места и, найдя то, садится и только тогда встречается с взглядом профессора. Глаза Синнера тут же сверкнули удовлетворением, и он, как ни в чём не бывало, продолжил.       – …рассказал мне, как однажды к нему поступил тяжёлый пациент. Это была девушка двадцати одного года, коренная островитянка. Запомните этот фактор, в дальнейшем он будет важен. Её социальные навыки если и присутствовали, то были ограничены и близки к показателям аутизма, хотя пациентка им не страдала. Помимо проблем в общении, у неё наблюдалась слаборазвитая эмпатия. Мой коллега производил с ней различные тесты на способность к сопереживанию, включая опросник Дэвиса, и тогда он выявил интересную динамику. Уровень реакции пациентки на жестокость к животным и людям оставался стабильно низким по всем показателям: девушку совсем не трогали чужие страдания и боль – мой коллега даже сделал ремарку, что той, возможно, они не чужды и им девушка симпатизирует. Однако когда в своей работе мой коллега перешёл к вопросам, косвенно или напрямую связанным с какими-либо сверхъестественными силами – будь то бог или обычные молитвы, – девушка продемонстрировала яркую реакцию. Напомню, тест был на эмпатию, а не предрасположенность. Пациентка испытывала именно эмпатию, когда тема касалась религии или схожего с ней по смыслу. Девушка находила сопереживание только к ней и ситуациям причастным.       Всё повествование Малек не смотрел на Одри, но в этот момент решает снова на неё взглянуть. Когда он находит ту, то был готов поклясться, что на её лице отражалось понимание. Это было осознание. Девушка догадывалась, о чём пойдёт речь дальше, поэтому её светлые брови бессознательно нахмурились в попытке понять, а не показалось ли ей. Синнер едва заметно приподнимает уголок губ – нет, милая Одри, тебе не показалось.       Малек отталкивается от тумбы и, уложив руки в карманы своих брюк, зашагал по своей сцене. Находясь на ней, он чувствовал себя тем, кем по своей природе являлся. Тем, кого обязаны слушать и к кому должны прислушиваться. Перед кем должны склонять головы и смущённо опускать взгляд в пол, но со стыдливым жаром желать чужого внимания и, если вдруг повезёт, прикосновения. Перед кем должны вставать на колени.       Он чувствовал себя царём.       – Конечно, мой коллега понял сразу, в чём состояло дело. Девушка попала к нему не случайно: всю свою жизнь она росла в языческой секте. Она видела жертвоприношения, да не просто видела, а непосредственно участвовала в этом затруднительном процессе. Когда с помощью разговоров о религии и верованиях удалось выстроить рабочий альянс с пациентом, девушка открылась и рассказала, как однажды сама забила свою соплеменницу боевым топором. Она не считала это за убийство, потому что её жертва, со слов старейшин, была одержима злыми духами. Пациентка исполняла долг, защищала свою семью от вторжения нечистых сил, – Синнер криво улыбнулся. Он обращает своё внимание к аудитории, но Одри намеренно игнорирует, хоть и заметил её закипающий вид – такой сложно не заметить, даже на большом расстоянии. Профессору потребовалось немало усилий, чтобы не вкусить эту завораживающую картину прямо сейчас и целиком. – Думаю, вы догадываетесь, к чему всё ведёт. Мой коллега стал активно применять в терапии с этой пациенткой тот самый R-CBT метод. Он поощрял её одержимость и веру в своих богов, заводил с ней диалог на её же языке и начал изъясняться теми же образами, что и она. Суть своего лечения он сконцентрировал на том, чтобы помочь девушке познать нормальную жизнь среди светских людей через то, во что она верила. А это, по сути означало, что мой коллега в здравом уме и при наличии официальной лицензии психиатра разрешил своей пациентке и дальше устраивать показательные кровавые выступление. Те она, конечно, сделать бы не смогла по причине пребывания в закрытой психлечебнице, но ведь когда-то девушка оттуда выйдет. А выйдет она с окончательно подкреплённым знанием: чтобы стало лучше, нужно выпустить кому-то кишки.       Когда Малек взял паузу, тишина резанула по ушам. Она была настолько плотной и холодной, что даже особо активные кокетки, сидящие на первых рядах, поумерили свой пыл и перестали хлопать длинными ресницами и заглядывать в рот профессора при каждом его слове. Синнер видел настроение каждого присутствующего в аудитории, но особенно явно чувствовал Одри. Девушка была в тихой ярости, и Малека взяло огромное восхищение перед её стойкостью. Или же это было неуважение к себе? Вот так просто остаться сидеть и слушать о вещах, которые знаешь не понаслышке, наверное, тяжеловато. Но Синнеру кажется, что можно ещё чуть-чуть. Вдруг, его намерения показались не слишком явными?       – И вот к чему мы пришли: вера и любовь к чему-то высокому и непостижимому приводит не к выздоровлению и контролю своего духа, а к его ещё большему распаду. В человеке не остаётся ничего от того, что его делает человеком – разума. Он становится обычным прямоходящим приматом, но зато верующим в богов моря и солнца, – Малек выстреливает глазами в Одри. – Или в ангелов и демонов.       Синнер видит, как девушка замирает. Он, как ни в чём не бывало, отводит дымящееся дуло от её простреленной им же головы и договаривает:       – Концепция внедрения религии в когнитивную терапию нарушает одно из самых важных принципов психиатрии: «Поддержание контакта с реальностью путём не поощрения нереалистичных идей и обеспечения того, чтобы пациент опирался на реальность». Когда же психиатр избирает интегрировать какую-либо веру в сверхъестественное в свою работу, он предаёт свой главный инструмент – свой ясный ум, и перестаёт быть врачом. Теперь он ничуть не лучше священника, – закончив, Малек высвобождает руки и звонко хлопает в ладоши. – Вопросы?       Красноречивой реакции аудитории не хватало только стрёкота сверчков для большего понимания произведённого фурора. В Синнере плескалось тщеславие, когда он лёгким взглядом оглядывал эти потерянные и загруженные лица. Оно было готово перелиться через край, когда вдруг неожиданно на заднем ряду взметается вверх тонкая ручка. Малек удивлённо приподнимает брови – этого от Одри он не ожидал.       – Да, девушка, – невозмутимо кивает Синнер в разрешении.       – Вы сказали, – начала Одри, плавно опустив руку. В её голосе искрилась сдерживаемая желчь, – что поделитесь своим мнением.       На неё развернулись десятки голов, но она их не замечала. Её взгляд был направлен только на Малека.       – Ах, да. Моё мнение, – всплёскивает руками профессор. – Как я и сказал, моё мнение – это отражение базисов психиатрии. Для меня человеческий разум всегда приоритет, и я считаю своим долгом и прямой обязанностью, как психиатр, защитить и восстановить каждый повреждённый рассудок. Религия только затуманивает его желаемыми, но недопустимыми для реальной жизни образами. Это прямая угроза здравости человека.       Одри выслушала его, поджав губы. Малек знал, что она признаёт его правоту – хотя бы потому, что сама психиатр. Но было в девушке что-то ещё, что с головой выдавало её мятеж против чужих трезвых аргументов. Синнер почти уверен, что разум Одри тоже отравлен этим недугом, но была ли причина в её детстве или в том, о чём она поведала ему в состоянии гипноза – Малек пока сомневался. Возможно, дело было и в том, и в другом. Если с первым всё было более менее ясно и старо как мир – Синнер сполна наслушался историй Рут об их секте, – то со вторым было всё куда запутаннее и интереснее.       Профессор отлично помнил их разговор с Микаэлем в «Астрее» несколько дней назад, но ярче всего в его памяти отпечаталась реакция директора на предсмертные бредни Одри. Такой холодный и здравомыслящий управленец и верит в способных к испепелению десятков людей ангелов? А ведь в Микаэле Малек увидел именно веру: мужчина и не отрицал, и не соглашался. Вообще никак не комментировал. Для Синнера это было громче любых слов. Для него это веяло огромными возможностями.       «Астрея» что-то делает с людьми – не просто так он ею заинтересовался. Все её обитатели ведут себя очень странно, занимаются чем-то странным, и теперь Одри делает то же самое. Малеку жутко интересно, что же у них там происходит, и теперь он на шаг ближе к этой разгадке. Всего-то нужно было устроить небольшую шалость на сотню человек. Всего-то.       – И что, в вас нет никакой веры? – нахмурившись, снова спрашивает Одри.       Незаинтересованно посмотрев на девушку, Малек легко отвечает:       – Почему же? Есть. Я верю в себя, – и спустя паузу добавляет: – И совсем немного в людей. Ещё вопросы?       После выступления Одри остальные слушатели оживились и тоже начали задавать вопросы профессору по сегодняшней теме, однако никто больше не решился спросить ничего личного, всё осталось в рамках лекции. Синнер был этому рад: подобную самодеятельность и излишнюю самоуверенность от кого-то другого он терпеть бы не стал.       Когда же Малек удовлетворил чужое любопытство, он отпустил студентов, но сам уходить не спешил. Синнер выжидал. И она не заставила его делать это долго: Малек поднял взгляд от своих лекционных записей, лежащих на столе, и наткнулся на чужой, полный злобы и негодования.       – Кажется, тебе стоит объясниться, – говорит Одри сквозь зубы.       Профессор проигнорировал её слова и продолжил своё занятие, складывая листочек к листочку. Видимо, терпение девушки всё же подошло к концу – Малек это осознаёт, когда об его стол звучно стукнулась чужая ладошка.       Мужчина усмехается и смотрит на девушку исподлобья:       – Только после того, как ты поделишься своим мнением. Как тебе лекция?       – Ты и сам прекрасно знаешь. Позвал меня, чтобы принизить мою травму? – Одри вскинула подбородок. – Очень профессионально, Малек. В твоём духе.       – Одри-Одри, – закачал головой Синнер. Он случайно задел кончиком пальцев чужую руку, и та моментально исчезла со стола, чем вызвала у мужчины беззвучный смешок. – Сама-то веришь в свои слова? Думаешь, я бы не сумел тебя унизить, если захотел, другим способом? Мне нужно было это сделать на глазах сотни свидетелей, которые даже не понимают всего контекста? Какая самонадеянная мысль.       Малек замечает, что взгляд девушки становится ещё более неприязненным, поэтому он сразу сворачивает свою игру. Мужчина тут же меняется, и его голос становится серьёзным.       – Я не хотел тебя унизить этим приглашением, Одри. Я вообще не испытываю желание каким-либо образом оскорбить тебя. Ты подобного отношения не заслуживаешь.       Одри смотрит на него со скептицизмом, но уже без прежнего порыва разорвать профессора в клочья. Всё становится ещё лучше, когда она тяжело вздыхает и устало говорит:       – Тогда для чего это всё?       Малек обходит стол и присаживается на его край. Сложив руки на груди, он заглядывает Одри прямо в глаза:              – Я хотел показать тебе, что твой случай – далеко не первый.       – О чём это ты? – хмурится девушка.       – Я думал о том, что ты рассказала мне на сеансе гипноза, – Синнер улавливает, как Одри готовится встать в оборону: её взгляд становится острее, но в то же время уязвлённым. Он это запоминает. – И твой начальник спрашивал меня об этом. Пытался выяснить, насколько повреждена твоя память.       – Ты рассказал ему о, – девушка замялась, – моих словах?       – А не должен был? – Синнер усмехается. – Мне больше интересно, почему ты сама не рассказала своему боссу об этом.       Одри поджимает губы. Их реакция с Микаэлем практически идентичная, и это поднимает внутри Малека какую-то приятную волну, которая на миг перехватывает его дыхание. Насколько он близко подобрался к их тайнам?       – Потому что в этом нет никакого смысла, – через паузу отвечает Одри. – Мои видения были бредом, как ты и сказал. Глупо о таком рассказывать своему начальнику.       Малек не верит, ни единому слову. Он чувствует, что истина буквально перед ним, осталось лишь чуть-чуть надавить. Ему всё прекрасно видно – собственная реакция астрейцев выдала их, а они об этом по-прежнему не подозревают, наивно полагая, что Синнера можно вывести из игры. Ну уж нет. Они не понимают, с каким человеком связались. Если Малек Синнер учуял тайны – он их получит.       – Одри, – с нажимом говорит он. – Я всё знаю.       Сначала девушка не реагирует и просто молча смотрит на профессора, но потом, когда она понимает, что мужчина совершенно серьёзен, а его вид в некотором роде даже потерянный, ищущий подтверждения своим знаниям, глаза Одри распахиваются.              Что ж, в его поведении нет и грамма лжи, Малек ведь и правда искал доказательства того, что он всё же прав.       – К-как? – тихо говорит она. – Откуда ты узнал?       Вот оно.       Синнер сделал над собой усилие, чтобы ненароком не выдать ликования, и продолжил строить замешательство.       – Микаэль рассказал мне.       Лицо Одри вытягивается, и она шокировано переспрашивает:       – Микаэль?! Сам? Но как же… – её взгляд тускнеет, и она отводит тот в сторону. – Он так просто рассказал тебе это, а со мной поделился только тогда, когда я чуть не умерла?       Малек старается не шевелиться, чтобы вновь не обратить на себя внимание. Если он правильно понимал, то Одри продолжала говорить о своих вернувшихся к ней воспоминаниях о той ночи. Получалось, что всё сказанное ею – правда? Но это невозможно: какие к чёрту ангелы, парящие в воздухе и сжигающие людей божественным светом, соразмерным с реальной силой Солнца? Это звучало как полный бред, но Одри не стала бы так реагировать, если бы это ничего не значило.       И Микаэль бы не стал тоже.       – Ему пришлось, – соврал Малек. – Он беспокоился за тебя, поэтому решил мне всё рассказать, потому что считал, что я смогу помочь тебе пережить увиденное.       – Пережить увиденное, – невесело хмыкнула Одри. – Да вся моя жизнь после этого перевернулась, как это можно вообще пережить!       Девушка судорожно заходила туда-сюда, заламывая руки и бурча себе что-то под нос. Она была зла и напугана, и, если говорить откровенно, Малеку тоже становилось не по себе. Ему показалось, что он засунул руку туда, откуда с целыми пальцами её уже не достанет. Если достанет вообще.       – Одри, – окликнул её профессор. Не получив реакции, он повторяет громче: – Одри!       – Что?! – возмущённо вскидывается она. – Возможно, для тебя, такого из себя коллекционера чужих судеб и удивительных историй, откровение Микаэля стало одной из них, но для меня – нет. Ты не понимаешь, что я пережила.       – Так расскажи.       Одри посмотрела на него так, будто Малек предложил ей что-то непристойное, а не обычный разговор.              Её красивое лицо кривится, когда она говорит:       – Хочешь, чтобы я порадовала тебя очередной захватывающей историей? Ну уж нет.       – Нет, Одри, – серьёзно говорит Синнер. – Я правда хочу помочь. Не закрывайся. В этом перестал иметься смысл, когда я всё узнал.       Что конкретно Одри услышала в словах Малека, он не знал, но и какая была разница, если они сработали. Она ещё какое-то время нервно треплет заусенец на большом пальце, а потом, вздыхая, рассказывает.       – Из горящей церкви меня действительно унёс Рафаил. На руках. Он взаправду ангел, который способен своим светом сжигать людей. Давид, Фелония и Кассиэль – демоны, решившие служить богу, лишь бы не возвращаться обратно в ад. Они все посланы на Землю, чтобы остановить конец света, который хочет устроить зверь, – девушка ведёт плечом и отводит взгляд. – Я до конца не понимаю, кто он или что он на самом деле, но знаю точно, на что тот способен. Я стала его жертвой из-за греховности моего отца, все его жертвы такие – расплата за чужие пороки. «Астрея» нуждается во мне, все они верят в меня, и хочу верить тоже, даже если не совсем понимаю, что вообще происходит, – Одри глубоко вздыхает и прикрывает глаза. Её веки немного подрагивают. – Поэтому, Малек, сегодня ты был не прав. Я поняла, что на лекции ты хотел указать мне на мою восприимчивость из-за прошлого, из-за моего отца, но это не так. Я всё видела своими глазами и имею смелость признать увиденное. Вера не делает меня слабой, она насыщает всё происходящее смыслом.       Девушка заканчивает свой эмоциональный рассказ и затихает. Малек же сидит и почти не дышит. Ему хочется вскочить и с криками о том, что вы все здесь абсолютные психи, по которым плачет лечебница, уйти как можно дальше, но он прикусывает язык и молчит. Малек даже не замечает, с какой силой его ногти впились ему в ладонь – настолько тот контролировал свой порыв заговорить.       Ладно, допустим.       Возможно, начинает рассуждать Синнер, это всё действительно правда, и астрейцы – это какие-то высшие существа, которые ниспосланы на Землю, чтобы спасти мир. Ладно, допустим. Есть огромная вероятность того, что в Одри прогрессирует какая-то скрытая даже от его глаз психическая болезнь, и память девушки начинает переписывать воспоминания, чтобы справиться со всем ею пережитым. Такое и правда может быть, уж Малеку-то это известно. Но, чёрт, будь он проклят, но, кажется, Синнер и сам начинает верить, что слова девушки – не бред сумасшедшей. Если бы только одна Одри вела себя так дёргано, но ведь все астрейцы такие – скрытые и чрезмерно аккуратные, лишнего слова не вымолвившие без надобности. Чтобы Малек не зацепился, чтобы он не понял.       Но теперь же он всё знал. Что они с этим будут делать? А что с этим открывшимся ему знанием будет делать сам Синнер?       Хорошо. Нет, правда, всё хорошо. Малек что-то такое и хотел узнать, разве нет? Да, всё так. Но тогда почему ему стало так страшно? Почему он вдруг почувствовал себя кем-то незначительным, меньше муравья, раздавить которого не составит никакого труда? Вроде бы только каких-то жалких двадцать минут назад он был на вершине этого мира, совершал очередной триумф над людским вниманием и упоением, но сейчас не осталось и следа от той эйфории. Сейчас Малек чувствовал себя ничтожным.       А ещё с самого начала рассказа его беспокоил один вопрос, который не вылезал из головы до сих пор.       – Микаэль, – не своим голосом говорит Малек, – кто Микаэль на самом деле?       Одри смотрит сквозь него, а Синнер вдруг застывает. Этим вопросом он мог себя крупно подставить. Лишь бы девушка не заметила его откровенной лжи.       Зачем он спросил, зачем только дал повод усомниться в его знаниях? Потому что хотел знать о Микаэле всё с самой их первой встречи? Потому что хотел завладеть его эмоциями, которые он же у него и вызывает? Разве этот эгоизм стоит того, чтобы так подставляться? Малек и сам знал, что это стоит большего, на что он уже пошёл, лишь бы разгадать главный секрет Микаэля, но упрямо пытался вести с собой переговоры, будто победитель здесь имеет какой-то смысл. Особенно, когда Малек уже давно проиграл.       – Он архангел.       «Архангел?!»       Сердце Синнера пропустило удар. Нет, он точно в каком-то коллективном бреду, заразился безумием Одри – не иначе. Потому что он не мог себе объяснить, почему эта информация его так взбудоражила.       Архангел. Архангел Михаил? Тот самый, который в христианских письменах описывается как главный среди архангелов, первым давший отпор самому сатане? Неужели да? Неужели это всё может быть его Микаэль? Неужели Малек думает об этом всерьёз?       – Архангел, – бессознательно повторяет он, словно пробуя звание на вкус. Оно отдаёт опьяняющей властью и желанием либо встать на колени, либо поставить перед собой. – Ты видела…его?       Вопрос Одри понимает сразу же.       – Да. У него огромные позолоченные крылья.       Синнер поражённо распахивает глаза. Его ведёт одуряющим желанием увидеть это чудо своими глазами. Но ещё его берёт едкая ревность: почему именно Одри удостоилась этого, а не он? Малек, что, недостаточно полезен? Наверное, так и есть. Малек хочет оказаться полезным, чтобы увидеть крылья Микаэля самому – значит, это произойдёт. Почему-то сомнения в том, что у директора они есть, отпадают сами собой. Синнеру становится легче дышать.       – Что ещё у него есть? – глупо спрашивает он.       Одри усмехается, но как-то понятливо. Видимо, смирилась.       – Я видела только крылья, – признаётся она. – Но ещё он умеет залечивать раны. Как-то я разбила стекло, порезалась, а Микаэль залечил рану одним только прикосновением.       Неужели.       Просто не-у-же-ли.       Микаэль ещё и раны залечивать умеет. Что ж, ему крайне повезло, потому что у Малека Синнера столько гноящихся порезов от каждой услышанной истории – Микаэлю придётся лечь на него всем телом, чтобы постараться их затянуть. Почему-то от этой мысли член в штанах Синнера начал привставать. Это его напрягло: одно дело возбуждаться от чужих эмоций, но другое – от собственных. Это совсем разные вещи, это становилось личным.       – А ещё, – из задумчивости его выбивает голос Одри. Малек слегка ёрзает, в попытках поправить своё неподходящее возбуждение, – я думаю, что он умеет читать мысли. Конечно, Микаэль отрицал это, но я думаю, он сделал это, чтобы не пугать меня ещё больше.       Малек уже не знает, как реагировать. Он уже поверит во всё что угодно, просто потому что это Микаэль. Одни только его длинные и вьющиеся на концах волосы чего стоят. От них всегда пахло чем-то нечеловеческим, но Малек наивно полагал, что это из-за его ошибочного мнения о директоре. Он посчитал того бездушным, но оказался ужасно не прав. Синнер думал не в ту сторону: Микаэль и правда не человек, но по другой причине.       Он чёртов архангел.       – Поэтому он так немногословен, – хмыкает через силу Малек. – Постоянно слушает, как другие думают.       Одри несмело улыбнулась.       – Возможно.       Малеку больше не хочется разговаривать, за раз принять всё это – слишком даже для него. Он смотрит на свои часы и резко вспоминает.       – Чёрт, – Синнер закусывает губу. – У меня с ним встреча через полчаса.       Одри непонимающе хлопнула ресницами.       – С кем?       – С твоим начальником.       – Не думаю, что сегодня он тебя примет, – как-то загадочно сказала Одри. И это после сказанных-то откровений?       – Я кое-что нашёл для него.       – Что? – девушка встрепенулась.       – Старую пустующую церковь, – бросил Малек, а потом с ухмылкой добавил: – хотел пригласить Микаэля на свидание.       Одри его комментарий проигнорировала. И, слава богу, подумал Синнер.              Богу.              Интересно, раз существовали архангелы, значит, был и бог? Об этом уж профессору думать точно не хотелось.       – Церковь зверя?       – Вероятно.       Девушка нахмурилась и кивнула. У Малека же настроение совсем упало: он надеялся сегодня увидеть Микаэля, потому что на последней встрече их нагло прервали, а профессор чувствовал жирную такую недосказанность, которая повисла над ними, словно грозовая туча. И Синнер чувствовал её до сих пор, невзирая на то, что только что ему рассказала Одри. У этой незавершённости был какой-то другой корень – теперь это было явно видно на фоне открывшихся ему знаний.       Но что ещё нужно Малеку? Внутренне он смеётся: гораздо проще спросить, что ему от Микаэля не нужно. Теперь ему хотелось получить мужчину целиком. Это нездоровое желание, которое крепло в нём уже давно, потихоньку начинало восприниматься Малеком за «нормальное». Ну, в конце концов, что такого в том, что он хочет поставить другого мужчину перед собой на колени и увидеть, как тот смотрит на него снизу вверх? Его холодные глаза будут полны желания или ненависти? Синнеру подойдёт всё что угодно, лишь бы это был Микаэль. Он будет рад видеть любую эмоцию на его божественном лице, лишь бы не привычное равнодушие и холод. Только не их.              Несмотря на все свои мысли и взявшее его разочарование в несостоявшейся встрече, Синнер остаётся собой. Он поднимается со стола, берёт свои вещи и повелительно говорит Одри:       – Хорошо. Пойдём.       Помедлив, девушка всё же пошла вслед за профессором       – Куда?       – Отвезу тебя в «Астрею». Всё-таки тебя сюда я приглашал.       Видимо не найдя аргументов, которые были бы против бесплатного такси в виде Малека, Одри возражать не стала. Они направились в сторону выхода из кампуса, а потом – на парковку.

***

      В «Астрее» Малек задержался: Одри пригласила остаться на кофе, а мужчина отказываться не стал. Сидели они молча, думая каждый о своём, но в одинаковую сторону. До девушки, успокоившейся от эмоционального разговора, начинали доходить смутные подозрения. Профессор же думал о том, что прямо сейчас сидит в гнезде бессмертных и преспокойно попивает их американо. Даже бровью не ведёт.       Под натиском звенящей тишины первой сдалась Одри.       – Как ты вообще нашёл эту церковь? – спрашивает она.       Синнер ядовито улыбается.       – У меня много друзей. Из тех, что обитают на самом дне. Они прекрасно ориентируются в темноте и знают о таких злачных местах, что тебе и не снилось.       Девушка иронично подняла одну бровь.       – Микаэля такое объяснение не устроит, – говорит она.       Малеку хочется рассмеяться. Да, наверное, Одри права. Микаэль будет в ярости не только из-за его пояснений о том, как он узнал о какой-то заброшке. Причин будет много.       – А ему я объясню иначе, – оскаливается Синнер.       – Что…       Девушка не успевает договорить – они оба дёргаются от оглушающе громкого удара двери о стену. Одри тут же поднимается с места и выбегает в коридор – к источнику шума. Малек, неспешно отпив из чашки, ставит ту на стол и с руками в карманах следует за ней.       – Микаэль всегда возвращается так эффектно? – хмыкает он в спину девушки.       Она ему не отвечает, потому что застывает в коридоре. Синнер остановился за ней и не смог сдержать ухмылки. На пороге стояли астрейцы, и среди их воинственной компании взгляд Малека сам собой приковывается к их предводителю – Микаэлю, в руках которого было зажато настоящее копьё. И Синнер ни капли не удивлён: что ещё положено держать Михаилу, как не это оружие? Как же он был слеп раньше.       Директор встречается с ним взглядом, и сердце Малека на миг сжимается, словно наконечник копья вонзился прямо в его мягкие стенки. Микаэль смотрел на него по-прежнему холодно, но ещё и зло, и малость растерянно, словно Синнер застал его за чем-то, что тот тщательно скрывал. Губы Малека сами растягиваются в улыбку: так, по сути, и было.       За спиной застывшего начальника показываются два его цепных пса – Кассиэль и Давид. Два демона, вылезших из преисподней, не скрывали своего неприязненного взгляда, когда заметили за Одри ухмыляющегося информатора. Малек был готов поспорить: сделай он шаг в сторону их босса, на него непременно кинутся и раздерут в клочья. А Микаэль продолжит наблюдать за этим, словно профессор ничего не стоит.       – Малек, на разговоры у меня сегодня нет времени, – говорит он с привычной выдержкой и морозом. – Вам придётся уйти.       Ну уж нет, думает Синнер. Я никуда не уйду, не после того, как ты заявился на порог с копьём наперевес. Я хотел тебя увидеть – увидел. Теперь я хочу с тобой поговорить.       Мужчина совершенно не реагирует на проскользнувшую в голосе Микаэля угрозу и непринуждённо шагает вперёд. Он почти смеётся вслух, когда Кассиэль дёргается в его сторону, но рука с копьём преграждает ему путь. Теперь демон, словно реальный пёс, мог только огрызаться из-за непреодолимого препятствия, да капать слюнями на пол от невыраженного бешенства.       Почувствовав вседозволенность, Синнер делает ещё шаг, а потом ещё. Он останавливается только тогда, когда практически нависает показным спокойствием над Микаэлем. Тот смотрит на него, вскинув свой аккуратный подбородок вверх, и всё ещё тяжело дышит, словно недавно сбегал от погони.       Или летел.       – Вы прогоните меня, даже не выслушав? – проговаривает Малек в глаза архангелу.       – Я сказал, – с нажимом отвечает мужчина, – Малек, что сегодня не стану разговаривать с вами.       Профессор приподнимает бровь и деланно удивляется.       – Даже если речь касается зверя?       Он буквально почувствовал, как по нему пробежалась волна чужого напряжения: все в коридоре, даже стоявшая за его спиной в недоумении Одри, сжались и стали каменными, как только Синнер сказал волшебное слово. Как же он был прав, что зверь окажется универсальным ключом. Подошло идеально – гладко вошло в каждую скважину.       Микаэль напрягает желваки и требовательно бросает:       – У вас минута, чтобы убедить меня выслушать вас.       Малек прыскает. Минута? Слишком щедро. Он справится за пять секунд.       – Я нашёл заброшенную церковь зверя. Уверен, если в ней как следует покопаться, найдутся интригующие артефакты.       Две головы бешеных псов по бокам от Микаэля переглядываются и больше не выглядят такими решительными. Микаэль же смотрит прямо на Синнера, обдумывая его слова. Профессор ни о чём не думает – он нагло и совершенно открыто рассматривает чужое лицо.       Микаэль был красив и впрямь похож на ангела, и дело было не только в его белокурых локонах. Ещё эти тёмные совершенно идеальные брови, красивый ровный нос, и неприлично манящие розоватые губы. Но глаза – глаза Малеку нравились в мужчине больше всего, в любых их ипостасях. Они выдавали его нечеловечность, Синнер это понимает только сейчас – обычные люди так смотреть не умеют. В глазах Микаэля были сокрыты тайные знания, доступные только такому древнему существу, как он сам. Малек и представить не может, что тот пережил за своё бесконечное существование: видел ли Микаэль рассвет цивилизации, а может тот застал времена ещё более ранние? Наблюдал ли архангел за тем, как Большой взрыв всколыхнул Вселенную или же он появился вместе с ним? Знал ли он, как вообще всё зародилось?              Как это всё узнать, как спросить? Малек хочет знать всё и даже больше и совсем не боится в этом утонуть. Нет времени на смерть, точно не сейчас, когда он только узнал истинную сущность Микаэля. Он будет готов умереть, возможно, даже от его, архангела, руки, но после того, как он насытится им сполна. Всё имеет свойство заканчиваться, но Малек хочет, чтобы они смотрели друг на друга вечность, которая одному из них неподвластна.       Малеку кажется, если они простоят так ещё на чуть-чуть дольше, то он сам сможет прочитать в светлых глазах все воспоминания Микаэля. Это ощущается, как посмотреть в своё отражение в мерной ряби воды, а потом медленно пойти на её дно. Оказавшись на нём, Малек не станет всплывать, потому что именно там ему и место – в глубоких водах глаз Микаэля.       Синнер был готов к чему угодно, но, когда Микаэль резко всунул копьё в руки недоумевающему Давиду, он напрягся. Ему почему-то показалось, что сейчас мужчина его ударит. Но потом Малек думает снова: если бы тот хотел ему навредить, не отдавал бы очевидное преимущество.       – Вы же на машине? – внезапно спрашивает Микаэль и не даёт ему ответить, разворачиваясь обратно к выходу: – Пойдёмте.       Теперь в числе недоумевающих оказался и Малек. Он смотрит на удаляющегося директора, как и его подчинённые, и уже окончательно не понимает, что в этом доме происходит.       Но мужчина находит в себе здравость и двигается следом:       – Хотите, чтобы я отвёз вас туда?       Синнер нагоняет Микаэля только на крыльце. Тот, шагнув на ступень, останавливается и поворачивается к нему.       – А разве вы хотели не этого? – с немигающим взглядом произносит он и продолжает спускаться.       Малек чувствует себя несмышлёным дитя, над которым потешался взрослый человек. А отпор он дать не мог, потому что слишком маленький и слабый – куда ему такому ничтожеству лезть на огромный и холодный айсберг?       – Не рассчитывал, что вы передумаете так просто.       Когда они дошли до его машины, Синнер снял ту с сигнализации и великодушно открыл для Микаэля дверцу. Поравнявшись с Малеком, тот всё так же холодно посмотрел на него и молча сел в машину. Профессор решил не наседать – ещё успеет, и, закрыв за мужчиной дверь, обогнул машину и сел за руль.       Всю дорогу они проехали молча: Синнер лишь изредка кидал на непроницательный профиль Микаэля косые взгляды. Ни на один из них тот не ответил.