5. Et lapsus angeli
20 февраля 2025 г., 17:30
Они приехали в южную часть города, которая считалась самой старой и приближённой к его первоначальным истокам. Так город и выглядел: усеянный покосившимися и почерневшими от времени и погодных условий одноэтажными домиками; с разбитой дорогой, по которой Малеку пришлось ехать с особой осторожностью – своей машиной он дорожил; окруженный густым лесом. Там, за одним из его поворотов, и скрывалась забытая всеми церквушка. Выглядела она среди всего этого уныния и забытья вполне себе натурально, если не обращать внимания на её жуткие красные витражные окна, недобро глядевшие на потревоживших её покой незнакомцев.
Мужчины, зайдя в церковь, сразу оказались в её центральном лоне – месте, где всё-то и происходило. Синнеру даже рассматривать каждый камушек не нужно, чтобы понять, чем тут занимались. Но своё мнение он выражать не торопился – ему хочется участвовать в процессе вместе с Микаэлем. Тот же, наоборот, ждать ничего не собирался и сразу шагнул к алтарю, к одной из его статуй. Её перекошенный рот был обрамлён тёмными пятнами, и Малек явственно мог представить, какое количество крови требовалось, чтобы устроить видимость бесконечного фонтана. Много крови. Микаэль же шагает дальше и уже рассматривает гвоздь программы – центральный постамент, которым сам Малек не прочь бы обладать. В огромном камне читалась вся заложенная безграничная любовь и преданное поклонение последователей тому, кому он был посвящён. Как можно удержаться от такого же желания? Вызывать у кого-то нужду в поклонении.
– Это место жертвоприношения, – ровно подытоживает Микаэль, рассматривая неглубокие рвы, ползущие узорчатыми линиями к камню.
Это были его первые слова, после того как они покинули «Астрею». Малек весь собирается и пожимает плечами – вывод был очевиден.
– И не только, – хмыкает он.
Директор смотрит на него из-за плеча, а потом куда-то мимо, заметив высеченные на стене слова.
– Конечно, – согласно кивает Микаэль. – Здесь было всё, что только могло сблизить людей с их божеством.
– Sexus, risus, mortem, – усмехнулся Малек, тоже развернувшись к стенам. Написанного он не понимал, да ему это и без необходимости. – Какая из этих переменных вам ближе всего?
Он хитро скашивает взгляд на Микаэля, который с совершенно непроницаемым лицом посмотрел на него в ответ, задержался пару секунд, выразив таким образом своё отношение к Малеку и его глупым вопросам, а потом отвёл взгляд.
– Здесь нет знака зверя, – в итоге сказал он.
Такое показное игнорирование от директора Малеку начинало надоедать: ради кого сейчас Микаэль так усердно делает вид, что ничего не происходит? Синнер поймёт его только в том случае, если тот так старается для себя самого, потому что, очевидно, психиатр был настроен на разговоры. А когда он в таком режиме – бегать от него бессмысленно.
– Мы ещё не всё осмотрели, – парирует он и шагает ближе к мужчине. – Здесь наверняка есть подвалы или ещё какие местечки, да потайные комнаты. Есть ещё…
Микаэль прерывает его ледяным тоном:
– Нет. Знака здесь нет.
– Почему вы так уверены в этом? – наклоняет голову Синнер. Сам-то он почти понимал, в чём тут дело, но ему уж очень хотелось услышать, что придумает мужчина на этот раз. Какое объяснение.
И Малек сдерживает свой порыв неиронично рассмеяться, когда в ответ получает скромное:
– Опыт.
Синнер даже не успевает одарить Микаэля кривой ухмылкой, как директор отходит от него, а потом совершенно серьёзно направляется к выходу. Малек действует по первому инстинкту – он быстрыми шагами обгоняет Микаэля и преграждает тому путь.
– Что вы… – директор предпринимает попытку возмутиться, но у Синнера нет на это терпения – он и так слишком долго ждал.
– Опыт, значит? – с усмешкой бросает он, но сам не чувствует никакого веселья. В нём возгоралось раздражение. – Раз вы такой опытный, то зачем я вам нужен? Просканировали бы всю местность с ног до головы, или что вы сейчас там сделали, раз одним взглядом поняли, в чём весь секрет? – Синнер прищуривается и наступает на Микаэля. – Или вы считаете меня за свою очередную собачонку, как ваши верные слуги? Думаете, я стану молчаливо выполнять приказы и радоваться тому, что у меня всё хорошо получается?
Под конец его слов между ним и Микаэлем не осталось даже шага – какое-то жалкое пространство, с которого ни один из них не предпринимал попытку сдвинуться в ту или иную сторону. От директора веяло морозом, но теперь, когда над ним нависал разгорячившийся Синнер, температура медленно поднималась.
Микаэль смотрел на Малека без возмущения – его холодные глаза вообще ничего не выражали, словно профессор для него и впрямь пустое место. Синнера это взбесило ещё больше, и он снова открывает рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, но внезапно Микаэль останавливает его:
– Я вам плачу, Малек. Ваша истерия выглядит смешно.
Теперь Синнер не сдерживается и смеётся.
Истерия? Микаэль это сейчас серьёзно? Он думает, что Малек какой-то несдержанный псих, с коими ему приходится иметь дело ежедневно? Хорошо, если тот и правда так думает, то Одри не права. Этот псевдо-архангел ни хрена не умеет читать чужие мысли.
Малек прекращает смеяться и отходит от Микаэля. Взявшись за манжеты на своей белоснежной рубашке, он не торопясь принимается их расстёгивать.
– Раз дело снова упирается в оплату, – профессор закатывает рукав по локоть, – платите, Микаэль. Я привёл вас на место, где пачками убивали и насиловали людей, думаю, что это заслуживает чего-то равноценного по содержанию.
Микаэль пристально следит за действиями Синнера, и когда тот закончил, он заводит руки за спину и равнодушно интересуется:
– Что вы хотите на этот раз?
– Не волнуйтесь, – добродушно скалится Малек, – в этот раз это будет обычный разговор.
– Не может ли он подождать? – со скрываемой раздражительностью спрашивает директор. – Я вызову Фелонию, она приедет осмотреть здание на наличие останков, а потом мы назначим встречу для нашей с вами беседы.
– Нет, – твёрдо говорит Синнер. – Я хочу, чтобы мы поговорили здесь.
Я хочу, добавляет про себя Малек, чтобы ты признался мне именно в этом храме разврата и смерти. Хочу видеть твой лживый взгляд, когда ты будешь юлить между дозволенным и категорически неприемлемым, словно змея, ползущая по раскалённым камням. Ты сюда отлично подходишь, под эти угольно-чёрные стены, которые будто впитали в себя копоть чужих порочных душ, – такой нетронутый и гордый. Мне хочется извалять тебя в пыли и затоптать, чтобы твой вечный лоск притупился и перестал быть таким дразнящим. Думаешь, ты выглядишь хорошо? Хуже. Ты выглядишь просто потрясающе и мне больно смотреть на тебя такого идеального – хочу, чтобы ты встал на ступень ниже, а потом ещё и ещё, пока ты окончательно не спустишься на свои коленки, и не будешь продолжать смотреть на меня с всё тем же непокорством, но уже с пола. Ты слишком долго был на небесах, пора заземляться, Микаэль. Я научу тебя чувствовать землю под ногами.
В глазах Микаэля на миг проскочил какой-то светлый отблеск: Малеку показалось, что тот считал его помыслы. В груди у него что-то замирает, и тогда профессор решает не ждать чужого ответа.
– Расскажите, что вы делали сегодня со своими стражами перед тем, как вломились в свой дом с копьём? – Синнер замечает, как Микаэль напрягается. Он неискренне его успокоил: – Понимаю, вопрос достаточно непростой. Можете подумать, Микаэль, я никуда не тороплюсь. Только пока будете думать, учитывайте то, что мы с вами в храме чьего-то бога. Кто знает, как он реагирует на ложь?
Малек расплывается в улыбке, смакуя чужую реакцию. Он видит, что Микаэль удивлён мало – чего-то подобного от профессора и ожидал, но какая разница в том, что он предугадал плату, если ту всё равно придётся внести? Малек вот не знает и наслаждается чужими заострившимися чертами: он уже успел изучить и запомнить это выражение на лице директора, которое появлялось на нём в моменты трудных выборов. Тогда, в кабинете, Микаэль выглядел так же захватывающе. Синнер считает, что это его заслуга – делать этого мужчину ещё краше.
Проходит некоторое время – Малек, как и обещал, терпеливо ждал и не поторапливал директора, – когда Микаэль едва слышно вздыхает и говорит:
– Малек, вы знаете, что я не могу рассказать вам этого.
– Почему? – утрированно удивляется профессор. – По-моему, из всех моих требований, это самое приближённое к первоначальной сделке, разве нет? Я интересуюсь «Астреей», а ваше воинственное появление в ней было именно тем, что мне интересно узнать.
– Некоторые вещи я разглашать не вправе. Выберите альтернативу.
Малек невесело усмехается и пожимает плечами. Он был к этому готов. Он на это рассчитывал.
– Что ж, я дал вам шанс, – говорит профессор и тянется к маленькому карману на своём жилете. Следом в его руке блеснуло серебром маленькое лезвие.
Микаэль замечает то сразу и напряжённо замирает.
– Малек, что вы делаете?
Синнер молча улыбается и заносит над своим оголённым запястьем остриё. Он не даёт никому из них задуматься: одним уверенным и резким движением Малек глубоко загоняет то чуть ниже локтя и двигает дёрнувшейся от ощущений рукой до самой ладони. Резкая боль сразу ударила по мужчине – его запястье стянуло отвратительной ноющей ломотой, а кончики пальцев стали онемевать. Мышцы под натиском лезвия сопротивлялись, но Малек не сдавался: он с силой закусил губу и продолжал резать себя. На его глазах выступили слёзы, а с некоторой задержкой по руке полилась тёмная, показавшаяся мужчине почти чёрной кровь. Она текла медленно и бесконечно, ручьём ползла по ладони, пальцам и находила свой конец на каменном полу. Синнер не чувствовал ничего, кроме невыносимой рези и онемения. Возможно, он перестарался и задел нерв, потому что боль была настолько сильная, что в какой-то момент Малека повело и он осел на пол.
Перед глазами стали выплясывать белые пятна, а кровь всё текла и текла, нисколько не убыстряя свой издевательский темп, но Синнер не сводил своего взгляда с замершего от шока Микаэля. Малек глупо присел на одно колено и смотрел на возвышающегося над ним мужчину. Сейчас, когда всё его тело сконцентрировалось лишь на одном пульсирующем порезом месте, Синнер плохо различал что-либо перед собой, и в какой-то момент ему показалось, что всю церковь залило кроваво-красным светом. В бреду он подумал, что это всё из-за его крови – жадное место почувствовало пищу и скоро сожрёт его целиком.
Малек не помнит, когда его глаза стали закатываться от невыносимой усталости – ему в один момент вдруг стало нестерпимо тяжело стоять на колене, и он заваливается на спину. Он не чувствовал ничего, кроме постепенно пробирающегося в кости холода, поэтому когда его лица коснулись неожиданно горячие ладони, Синнер заставил себя приоткрыть глаза. Сквозь ресницы он увидел только часть острого подбородка и белые-белые волосы с красным абрисом. Малек терял кровь и жизнь вместе с нею, но он всё равно нашёл в себе силы слабо улыбнуться.
На какое-то время наступила тьма – видимо, Малек всё же потерял сознание. Однако потом он почувствовал, как всё его оледеневшее тело стало распространять приятное, почти щекочущее тепло. Мужчина разлепляет веки и понимает – это не его тело, а Микаэль. Он обнаружил себя лежащим на его коленях: директор сидел с опущенной головой, с силой обхватив своими руками продольный порез Малека, и просто удерживал его.
У Синнера резко перехватывает дыхание, и он перестаёт дышать по-настоящему, но потом он чувствует, как по его руке пробежала такая горячая и приятная волна, что он сам заставляет себя сделать вдох. Это было похоже на беспамятство, на эйфорию, на истинное блаженство умирающего – тёплый поток распространился по всему телу и ласково, почти бережно, согревал всего Малека. Он не мог отвести взгляда от своего запястья: глубокий порез, словно в обратной съёмке, начал затягиваться совершенно безболезненно. Мышцы и кожа послушно повиновались чужой воле, и вскоре от разрыва плоти не осталось и мелкой царапинки. Вместе с ними постепенно стало пропадать обуявшее его неземное удовольствие, и он с разочарованием понял, что всё же жив. Не осталось ни острой боли, ни сладостного наслаждения, ни разреза – только бурые и уже засыхающие пятна на его руке свидетельствовали о том, что произошедшее было реальностью.
Микаэль ослабил хватку и вовсе убрал руки от Малека, и тот увидел, что все ладони мужчины были в его крови, словно он окунул их в банку с красной краской. Малек продолжал лежать на чужих коленях, поэтому прекрасно наблюдал каждое изменение на лице архангела: сначала он без интереса смотрит на свои руки, потом на зажившее запястье профессора и только тогда вздыхает. Красивое лицо Микаэля закрыла какая-то нехорошая тень, похожая на усталость и необратимость последствий.
Малек не чувствует себя, когда протягивает свою всё ещё подрагивающую и запятнанную руку к чужому лицу и нежно его обнимает. Микаэль дёргается, но не вырывается. Синнер не знал, закончились ли у архангела силы или тот просто не хотел этого делать, но ему, впрочем, было плевать. Он нащупывает правой рукой шершавый пол и неловко от него отталкивается – вот у него сил не было точно, но он упрямо приподнимается и уже полноценно заглядывает в бледное лицо. Микаэль выглядел так, словно минутами ранее умирал он, а не Малек.
Тот только сейчас понимает, что мужчина спас ему жизнь. Микаэль сделал это, рискнув своим разоблачением. Рискнув не только собой. Малеку не нужно других слов – после директор может говорить что угодно, любые вещи, но профессору будет всё так же равнодушно. Он уже понял, что Микаэлю на него не плевать.
Прислонившись своим холодным лбом к чужому горячему, Синнер потирается об него в какой-то животной ласке и убирает со своего пути спутавшиеся прядки. На губах он чувствовал прерывистое дыхание Микаэля, и был бы рад увидеть чужие глаза, вот только мужчина от него их прятал. Малеку это не нравится, и он некрепкой рукой скользит к челюсти Микаэля и хватает того за подбородок. С явным сопротивлением архангел всё же поднимает на него взгляд, и Синнер болезненно улыбается, когда всё ещё видит в мужчине протест.
– Доволен? – сломанным голосом выплёвывает Микаэль.
Улыбка Малека становится шире, и острый взгляд директора сразу падает на неё.
– Ты же понимаешь, что этого можно было избежать, – завороженно смотря на Микаэля, тихо говорит Синнер. – Скажи ты всё сразу, не пришлось бы пачкаться.
– Ты псих, – ядовито выплёвывает мужчина прямо ему в губы.
– Я знаю.
И резко, одним движением, Малек впечатывается в чужой рот, целуя Микаэля сразу настойчиво. Он нагло заставил его разомкнуть перед своим языком губы, и Синнер почти стонет, когда у него получается сделать это без всякого сопротивления. Микаэль послушно и даже как-то безвольно приоткрывает свои трогательно-розовые губы, и Малек жадно ныряет в чужой рот. Он хватает мужчину испачканной рукой за затылок и надеется, что сумеет оставить на белоснежных волосах свой след.
Микаэль покорно отвечал на дикие поцелуи Синнера и совсем уж нежно двигал губами, когда Малек его почти кусал. От этого профессора ведёт ещё сильнее: безоговорочная капитуляция архангела – высшего существа, бессмертного, – перед ним, обычным и смертным человеком, заставляла Малека действовать ещё напористее. Ему нужно было утвердить свою власть над ним, и он целовал Микаэля настолько жадно и прерывисто, словно желал стереть собственные губы о чужой послушный и жаркий рот. Архангел податливо открывал его всякий раз, когда Синнер хотел засунуть свой язык в него ещё глубже, и совершенно потрясающе откидывал голову назад, когда Малек прикусывал и оттягивал зубами его опухшие губы.
Когда Синнер стёк сухим ртом на тонкую, но жилистую шею мужчины, покрывая ту кусачими поцелуями, он слышит чужой сдавленный стон. Перед глазами Малека всё поплыло от чужого сдерживаемого порыва: он прекрасно видит, как руки Микаэля сжимали полы собственного френча и уже побелели от прилагаемых усилий не сорваться. Но Малек хочет, чтобы тот сорвался, поэтому, не прекращая целовать чужую шею, он прерывисто проговаривает:
– Думаешь. Что. Бездействие. Тебя…Защищает? – Синнер поднимается выше, замирает губами у уха Микаэля и горячо шепчет: – Может, пора уже выбирать слова? Или тебе всё же понравилось наблюдать за тем, как я себя режу? – он вбирает в рот мочку и с хлюпаньем её посасывает. Архангел упрямо поджимает губы и шумно вздыхает. – Если да, то просто скажи.
Малек снова опускается и целует острую линию челюсти Микаэля. Потом он вовсе от него отстраняется и заглядывает прямо в осоловелые глаза мужчины:
– Если тебе чего-то хочется – скажи мне прямо. Я тебе это дам.
Микаэль выглядел потрясающе: у него спутанные волосы, раскрасневшееся лицо от внезапной страсти и совершенно не свои глаза. Теперь это глаза обычного человека, который очень хочет вернуть к себе жар чужого тела, но почему-то сопротивляется. И Малеку нужно, чтобы Микаэль сам попросил – он его ломать не станет. Ему нужна добровольная покорность, а не завоевание. Внутренняя борьба директора была прекрасна, но больше Синнер не хочет ощущать её. Теперь ему нужна ясность. Он уже достаточно вывел божественное на эмоции.
Под непонимающий взгляд Микаэля Малек поднимается с пола и совершенно без всякого стеснения поправляет красноречиво топорщащийся в брюках член прямо перед чужим лицом. Синнер смаковал раскрывшуюся перед ним картину: он стоит над ангелом, сидящим у него в ногах.
Не будь у него других намерений, Малек не стал бы играть в благородство и без промедлений намотал светлые волосы на кулак и притянул Микаэля к своей ширинке. Он бы с превеликим удовольствием раскрыл его рот собственным членом и толкнулся бы в тот до упора.
Синнер почти чувствует в себе этот порыв, но он лишь протягивает чистую руку потерянному мужчине:
– Пойдём. Я отвезу тебя домой.
***
Микаэль поднимается на порог «Астреи» на негнущихся ногах. За его спиной сильнее нужного прорычал мотор, но мужчина не обернулся. Он сейчас вообще ничего не хочет. Потянув на себя дверь, директор заходит как можно тише, но он проваливается тут же, когда разворачивается и натыкается на хмурый взгляд Кассиэля. – Что с твоими руками? – кивает он на его ладони. Рассеянным взглядом Микаэль опускает глаза на собственные руки, и действительно – те были все в бордовой засохшей крови, неприятно стягивающей кожу. Он бездумно трёт ладонь большим пальцем. – Копьё, – невпопад говорит директор. – Что с ним? Кассиэль понимающе хмыкает. Было слишком самонадеянно ожидать от начальника каких-то объяснений, когда дело не касалось работы. – Оно в гораздо лучшем состоянии, чем ты. Микаэль кивает и больше ничего не спрашивает. Он проходит мимо Кассиэля, даже на него не взглянув. – Рафаил спрашивал тебя. Директор остановился и снова кивнул: – Зайду к нему. – У него Одри, – говорит демон. – Если что.***
Аскетично обставленная спальня встретила Микаэля полнейшим мраком. Единственный источник света – окно – впускал в себя лунный свет, но и тот был тусклым. Сегодня над «Астреей» сгустились тучи, и Микаэль не знает – метафора это или погода. Рафаил, вопреки своему состоянию, сидел на подоконнике, еле умещая на нём свои длинные ноги. Выглядел он плохо, но это было неудивительно: ему потребовалось потратить немало сил, чтобы спасти их всех. А Микаэль эту жертву сегодня обесценил. Ангел продолжает смотреть на ночной сад, когда тихим голосом говорит: – Я тебя искал. – Я отлучался, – директор прерывается. – По делу. Отличные у тебя дела, Микаэль. А главное продуктивные, не так ли? Ты же так много узнал – эти знания обязательно сыграют немалую роль в вашем расследовании. Но только потом не удивляйся, если мир всё же расколется на части, – в этом мало неожиданного. Тем более после того, как твой собственный уже дал трещину. Мужчина прикусывает опухшую губу и морщится – на ней осталась ранка от чужих зубов, которую он не успел заживить. Или не захотел. – Как ты себя чувствуешь? – интересуется он спустя паузу. – Паршиво, – искренне говорит Рафаил. Микаэлю становится ещё совестливее: почему он не способен на такую простую правду? – Но уже лучше. Я рад, что все целы. – Да, – через силу кивает Микаэль. – Это главное. Он так и стоит у самой двери, но Рафаила это, кажется, совсем не смущает – его гораздо больше увлекает вид за окном. Чёртов сад. Микаэль теперь не сможет на него даже смотреть. Да и не только на него, если честно. Вся «Астрея» начинала обрастать этой плесенью, но больше всего отрава скопилась в нём самом. Микаэль напрочь пропитан этой дрянью и теперь не только чувствует фантом сладости и табака, но и сам пахнет ими. Это унизительно, но ещё это, до отвращения к себе самому, Микаэлю нравится. Словно этот запах оказывал немое участие, и многовековое одиночество ощущалось уже не так невыносимо. – Я искал тебя, потому что кое-что увидел, – говорит Рафаил. – К тебе пришло видение? – Микаэль выпрямляется. Он видит, как парень поджимает губы в попытке сформировать свои ощущения и превратить те в слова. Ангел перемещает свой взгляд на начальника, а потом снова прячет его, уже в пол. – Да, но это… это не касалось зверя. Это было о тебе. Микаэль напрягается, но всё равно твёрдо просит: – Говори. Рафаил вздыхает и свешивает ноги на пол. Теперь он сидел и, сгорбившись, смотрел на Микаэля исподлобья. – Это видение было о тебе и о твоём информаторе, – начинает парень. – Я видел, как он оказывается в опасности, но ты его спасаешь. Желваки архангела напряглись. – Так, и? – Ты его спасаешь, но погибает Одри. – Что? – деревенеет Микаэль. – Почему она погибает? Рафаил как-то виновато смотрит на начальника, и едва слышно, словно его слова могут навредить, говорит: – Потому что ты выбрал его. Что за бред, думает директор. Я бы никогда не стал выбирать кого-то кроме... Он замирает. Парень прекрасно видит его реакцию и то, как изменилось чужое лицо. Он пропускает горький смешок. – Ты уже его выбрал, да? Микаэль ничего не отвечает и, резко развернувшись, покидает чужую спальню. Ему нужно подумать. Нет, ему нужно что-то сделать. Но что ему нужно сделать? Пока он нёсся быстрым шагом по этажу, в его голове не переставал звучать чужой уверенный голос: «Если тебе чего-то хочется – скажи мне прямо. Я тебе это дам».
