Когда грешник вхож на землю праведную

      В главном зале собрались все. Все, кроме Фелонии, чьё предательство было главной темой сегодняшнего вечера. Рафаил не был удивлён, но и равнодушен тоже: он до последнего надеялся, что демонесса сумеет искупить свою вину, хотя всегда знал, что это, увы, невозможно – пока Фелония не простит себя сама, никто другой простить её не сумеет тоже. И вот сейчас девушки с ними не было, хотя в разговоре речь о ней шла постоянно.       Рафаил скользил по присутствующим взглядом: на лицах демонов отражалась разная по характеру злость – Кассиэль проклинал девушку за её отступничество, а Давид же выглядел так, словно небожители над ними, жителями преисподней, издевались. Он ещё не смирился с предательством Фел, и ангел, наблюдая за тем, как демон испепеляет взглядом начальство, которое и принесло к ним эту весть, мог его понять. Смирение приходит гораздо позже.       Рафаил смотрит на Одри, и здесь уже не всё так однозначно: девушка была и напугана, и взволнована, и в какой-то степени зла, особенно в момент, когда Сомнус рассказал, что сделает с предательницей. Девушка сдерживала себя от того, чтобы не вступить с небожителем в перебранку, и ангел с облегчением выдыхает, когда видит, что той это удалось: спорить с их начальством – бессмысленное дело, буквально добровольное жертвование собственных сил и эмоций. Те всегда всё знают, чувствуют чужие слабости и с успехом используют эти знания для своей выгоды. И Одри затихает, с поджавшимися губами продолжая слушать Сомнуса и Фурия, потому что кроме них никто и не говорил.       Ангел смотрит на Микаэля последним, и его брови бессознательно хмурятся. Мужчина стоит поодаль, повернувшись ко всем боком, и смотрит на сад, который утопает в скорых сумерках и в портящейся погоде. Свинцовые тучи, которые и без того были частыми гостями в этой местности, нависли над «Астреей» неподъёмной крышкой гроба. Можно было подумать, какое дело мертвецам до того, тяжело их последнее место пребывания открывается или же нет, ведь выбраться из него они уже не в силах, но Рафаил смотрит на равнодушный профиль Микаэля и думает, что дело всё-таки есть. Мертвецам есть дело, какова крышка их пристанища, если они всё ещё живы, – а в особенности, если умирать они и не собираются. Вот архангел не сможет никогда, и Рафаилу кажется, что сейчас тот очень об этом жалеет.       Микаэль не проронил и слова с того момента, как все начали обсуждать план дальнейших действий, и, казалось, даже их не слушал. Шли разговоры о скорой битве, о необходимости поймать Фелонию и загнать её в ловушку прежде, чем та натворит непоправимых дел. Одри интересовалась дальнейшей судьбой астрейцев и тем, что станет с агентством в целом – Сомнуса очень порадовали её беспокойство и чисто человеческая привязанность к ним, бессмертным существам, и он с гаденькой улыбкой всё ей рассказал. Кассиэля ждёт ад, Давид выслужится и поднимется на пару тысяч этажей выше, Рафаил, само собой, исполнит своё предназначение.       – А как же Микаэль? – спрашивает Одри, когда Сомнус внезапно закончил перечисление.       Девушка посмотрела на архангела, сложившего перед собой ладони, а тот не повёл и бровью на её вопрос. Застыл прекрасной и безмолвной статуей, намереваясь составить компанию той, кто украшает их сад.       Небожитель проследил за взглядом девушки и, мельком посмотрев на Микаэля, криво ухмыльнулся и пожал плечами.       – А Микаэль напишет свою судьбу сам.       После его слов все в зале недоумевающе переглянулись, но уточнять те никто не решился – даже Одри, которая в очередной раз сделала правильный выбор и вместо слов подарила свой печальный взгляд в сторону апатичного Микаэля. Разговор о деле возобновился вновь, но Рафаил продолжил следить за архангелом, который и не собирался вливаться в их беседу. Он не шевелился до тех пор, пока разговор не зашёл об их информаторе.       – Фелония могла остаться в офисе Малека, – говорит Одри, и Рафаил видит, как глаза архангела нехорошо прищуриваются – тот всё ещё смотрел в окно, но уже совсем по-другому. Он вышел из своих мыслей и теперь слушал каждое слово.       – Теперь ещё выясняется, что скользкий смертный связан с этой тварью, – грозно кинул Фурий. Он оборачивается на архангела и прожигает его взглядом. – То, что до него дошла конфиденциальная информация, разговор отдельный. Но я не удивлюсь, если помимо её передачи дикой шавке, он с той ещё и спал. Дрянь тянется к дряни.       Микаэль резко отходит от окна и, одним движением вытащив из внутреннего кармана пиджака какой-то листок, протягивает его Давиду, который стоял к нему ближе всех.       – Мне нужно, чтобы кто-нибудь отправился по этим координатам, – говорит он и, не дожидаясь пока демон проверит полученную информацию, идёт к выходу. – Сообщите, если что-нибудь найдёте.       Все недоумевающе посмотрели ему вслед.       – Куда это ты собрался? – нахмурившись, пробасил Фурий.       Архангел останавливается у дверей и кидает из-за плеча:       – У меня всё.       И он скрывается в коридоре. Сначала Фурий застывает от такой наглости, а потом, расцепив руки с груди, обрушивает на Микаэля нелестные послания, которые было слышно даже архангелу, покинувшему «Астрею», – Рафаил расслышал, как закрылась входная дверь.       – Если этот мерзавец не выполнит свой долг, клянусь, он окажется с дрянной девкой и смертным позёром в одном ряду, – выплёвывает под конец Фурий.       – Выполнит, – уверенно кивнув, проговорил Сомнус. – Он знает, что должен. История циклична и никто не посмеет обрывать её ход.       Фурий фыркнул и, тихо прокляв архангела ещё раз, затих, с мрачным взглядом принявшись слушать, что там нашёл Давид.       Пока все были отвлечены просмотром информации на чужом телефоне, Рафаил незаметно выскользнул из зала вслед за Микаэлем.       Он не надеялся его нагнать, поэтому слегка удивился, когда увидел стоящего на крыльце директора. Микаэль смотрел на сгущающиеся тучи, которые заимели тёмно-синий, уже граничащий с чёрным, цвет, и даже не развернулся, когда Рафаил к нему приблизился и остановился рядом.       – Почему ушёл? – тихо спрашивает он и ловит на себе косой взгляд.       Микаэль посмотрел на спокойный профиль ангела, который наблюдал за скорой грозой так, словно она не несла за собой никакой опасности. Рафаил ею искренне любовался.       Архангел возвращает взгляд на небо и смотрит на него с залёгшей на лице тенью.       – Я должен поговорить с ним, – признаётся Микаэль.       Его словам Рафаил нисколько не удивляется: он кивает самому себе и медленно поворачивает голову к Микаэлю.       – Что ты хочешь от него услышать?       Видимо, чужой вопрос директору не нравится, и из-за этого морщина между его бровями углубляется сильнее. Он смотрит на ангела, но с ответом не торопится, и Рафаил это замечает.       – Не стоит с ним говорить, Микаэль. Он сделал свой выбор.       – Откуда ты это знаешь? – резче, чем стоило, говорит архангел. Он понимает свою несдержанность тут же, но уже становится поздно.       Рафаил же не обращает внимания на чужую эмоциональность и спокойно отвечает:       – Ты тоже это знаешь. И знал всегда.       Микаэль отходит от него на шаг, чтобы осмотреть парня с ног до головы.       – О чём ты говоришь? – раздражённо бросает он. – Мы оба видели его воспоминания, он был чист. Откуда я должен был это узнать?       Рафаил позволяет чужому недовольству ударяться о свою слабую броню – он продолжает стоять с заведёнными руками и смотреть на архангела, слегка наклонив голову.       – Дело не в воспоминаниях, Микаэль.       Архангел вздыхает и отворачивается.       – Тогда я тебя не понимаю.       – Понимаешь, просто не хочешь признавать, – тихо говорит Рафаил, чем вызывает внутри архангела очередную волну раздражения. Он её предчувствует и поясняет: – Малек Синнер всегда был угрозой, и ты выбрал его именно поэтому.       Микаэль мотает головой, словно не хочет слышать чужие слова.       – Бред, – кидает он. – Я его не выбирал.       Ангел понятливо улыбается и опускает взгляд.       – Да, это он выбрал тебя. А потом – ты выбрал его. Вы выбрали друг друга, потому что так должно было случиться.       Микаэль застывает и смотрит на опустившего голову Рафаила, как на церковного безумца, который проговаривает нашёптанные дьяволом бредни снова и снова. И он обращает против ангела его же слова:       – Не ты ли мне говорил, что мой выбор убьёт Одри?       Но Рафаил не реагирует – смиренность в нём даже не дрогнула.       – Да, всё так, – он кивает и поднимает светлый взгляд на Микаэля. Тот смотрит на него с ранее скрываемой злобой, но теперь, когда мужчина исчерпал все запасы своей выдержки, истинные эмоции отражаются на остром лице как никогда отчётливо. – Но ты не посмеешь убить её. Ты должен убить Малека Синнера.       Микаэль пропустил тот момент, когда чужой взгляд неожиданно стал острым и вонзил свои обманки-лезвия ему под рёбра. И ведь ему действительно показалось, что рана была реальной: архангел замер, словно от резкого удара, и напрягся.       Он неверяще смотрит на Рафаила, а тот, наоборот, встречает его взгляд с излишним пониманием: ангел знал, что Микаэль отреагирует именно так, и знал, что слова тот найдёт только через время. И он терпеливо ждёт. Ждёт и смотрит на архангела с несгибаемой уверенностью.       – Если ты пришёл сюда, чтобы сказать мне это… – холодно начинает Микаэль.       – Да, – прочитав продолжение на чужом лице, пытающемся казаться бесстрастным, Рафаил опережает его слова. – Я всё равно погибну, Микаэль, но Одри должна жить. Она не пострадает из-за тебя.       Видимо, ангел позволил себе больше эмоций, чем планировал, потому что лицо Микаэля вдруг обретает прежний контроль, а сам мужчина теперь выглядит привычно бесстрастно. Его глаза, не успев перестроиться, всё ещё блестят злобой, но сейчас в них можно разглядеть кое-что ещё. Новое знание, которое Рафаил ненароком выдал.       – Она знает? – кратко спрашивает Микаэль, но ангелу этого достаточно.       – Нет, – вяло мотнув головой, честно отвечает он. – И никогда не узнает. Я пришёл к тебе, потому что не смогу спасти её, и хочу попросить, чтобы это сделал ты.       Микаэль напрягает желваки.       – Рафаил, я…       – Прошу, Микаэль. Она должна жить.       Архангел с острым прищуром смотрит на чужое лицо, на котором отражалась искренняя мольба.       – С чего ты вообще взял, что сегодня умрёшь? – наконец говорит он, и Рафаил устало вздыхает.       – Я это знаю, Микаэль. Этой мой долг, – ангел видит, как Микаэль отводит от него взгляд. – Мы должны замкнуть круг. Ты должен.       Архангел горько усмехается.       – Говоришь прямо как они.       – И тебе следует тоже, – хмурится Рафаил. – Пожалуйста, Микаэль, спаси Одри. Это моя единственная просьба.       Микаэль прикрывает глаза и задирает голову к небу. Он хочет выпустить крылья прямо сейчас и сделать то, что действительно должен, но чужие мольбы проникают в него и принимаются душить эгоизм.       Да, Одри. Она – приоритет.       Кажется.       Несмотря на всё, что Рафаил говорил, – на все его слова, которые для Микаэля звучат теперь, как скрежет ногтей по стеклу, он может его понять. Теперь может. И ему ангела очень жаль, и себя бы ему было жаль тоже, вот только Микаэль не считал, что заслуживает сочувствия. Он заслуживал презрения и в целом получил его сегодня сполна: его осуждали все небожители, осуждали бы и демоны, узнай они о его непростительной ошибке. Одри осудила бы его тоже, потому что архангел колеблется вместо того, чтобы сразу пообещать Рафаилу, и сказать ему, что спасёт девушку во что бы то ни стало.       Микаэль колеблется, потому что знает, что за этим обещанием последует.       Ему нужен был всего один разговор – нет, даже не разговор – всего один взгляд на Малека, и архангел бы всё понял. Сразу бы понял, что тот творит и по какую сторону от исполинской стены находится. Микаэлю достаточно увидеть Синнера, и он выявит в нём и ложь, и правду, и причины, почему же ему так больно. Почему его грудь печёт так, словно на нём выжигают клеймо позора, и почему архангел отдал бы всё для того, чтобы вернуться во времени всего на один день и расспросить Малека обо всём. Но вместе с этим в нём разгорается первородная ярость, наверное, самая страшная, какую Микаэль когда-либо испытывал. Самая страшная, потому что самая тихая и неприметная, дремлющая и ждущая своего часа, чтобы разорвать его на куски. Сжечь всё вокруг, потому что он сам уже практически пепел. Осталось совсем немного и Микаэль догорит целиком.       Он думал, что уже сделал самый сложный выбор в своей жизни, но то, перед чем его поставил Рафаил, – не стояло и рядом. Тогда Микаэль выбирал между тем, чтобы открыть глаза, и тем, чтобы остаться в темноте навсегда, а сейчас, среди вариантов, на свет нет даже намёка. Для архангела тьма наступит в любом случае. Она уже в нём.       Архангел решается сделать выбор, как вдруг дверь открывается, и оба небожителя оборачиваются. На крыльце появляется причина их разговора.       – Мы с Сомнусом и Кассиэлем летим по координатам, – говорит Одри, слегка обеспокоенным взглядом посмотрев на мужчин. – Это какой-то пустырь. Вряд ли что-нибудь найдём, но всё же…       – Хорошо, Одри, – кивает Микаэль. – Если Фелония там появится, мы узнаем.       Девушка кивает в ответ, а потом смотрит на Рафаила. Микаэль замечает её взгляд и спешно отводит собственный – ему показалось, что он не должен этого видеть. Он и вовсе решает уйти обратно в дом, потому что повисшее между ними напряжённое молчание давило на него необходимостью выбора. Вот только архангел не понимает, что уже сделал его, когда переступил порог «Астреи», оставив позади грозовое небо.

***

      Фелония нервно ходила по их убежищу и пыталась набрать Малека, но постоянно натыкалась на автоответчик. Мужчина не отвечал на её звонки даже после того, как она отправила ему сообщение о том, что астрейцы к чему-то готовятся – демонесса лично видела, остановившись неподалёку от агентства, как Кассиэль и Сомнус взлетели в небо. Сразу после Фелония позвонила Синнеру и продолжает звонить ему до сих пор, но профессора нисколько не трогала её тревога.       На пятнадцатый звонок девушка понимает окончательно: чёртов Малек Синнер уже не ответит.       – Ладно, – она хлопает в ладоши, после того как нервно убирает телефон обратно. – Время пришло.       Демоны обратили на неё свои взгляды, и в чужих лицах Фелония рассмотрела сомнения. Она уверена, что на её собственном отражалось то же самое, но злость на Синнера перекрыла всякую неуверенность.       – Я сказала, – повысив голос, жёстко говорит она, – что время пришло.       – Но Малека всё ещё нет, – послышалось из толпы скептическое.       Фелония бросила яростный взгляд на говорившего.       – Этот смертный нас предал, – отсекает она и слышит, как по толпе прошёлся беспокойный шёпот. Это злит её ещё больше. – Люди нам не ровня, и доверия они не заслуживают. Его не заслуживают и небожители, которые отобрали у нас голос и свободу. Они закрыли нас под землёй и наивно решили, что мы с этим смиримся. Но мы не смирились сотню веков назад, не смиримся и сейчас. Теперь у нас их оружие, и мы обратим его против них же. Пусть почувствуют то, что чувствовал наш народ, когда ангелы убивали каждого, кто решил покинуть небеса. Они хотят, чтобы мы были их рабами вечно, считают нас за свою неудавшуюся версию. Хуже – они относятся к нам хуже, чем к людям! И нам не нужен один из них, чтобы дать отпор небожителям.       Её слова постепенно начали вселять в демонов уверенность, и гул слабых голосов, выражавший нерешительность, стал стихать, а его место занимают согласные выкрики. Фелония, задрав подбородок, скользит по воодушевлённым мятежникам взглядом и чувствует, как приятная тяжесть власти возвращается в её руки. Это – её войско: эти демоны изначально должны были принадлежать ей, а не Малеку Синнеру, вдруг заимевшему над ними слово. Не обычному смертному они должны вторить, а ей – той, кто держит в руках копьё Михаила, которое тысячу веков назад пронзало демоническую плоть. Его наконечник всё ещё хранил память о пролитой крови, но настало время расплаты.       Фелония расправляет свои красные крылья и, показательно взмахнув ими, поднимается в воздух.       – Пора! – она вскидывает копьё вверх, и все остальные демоны взлетают за ней следом, словно мотыльки, приманенные светом.       Демонесса разрезает воздух крыльями, вылетает сквозь разрушенную крышу обветшалой церкви и зависает в воздухе. Дождавшись, пока все демоны остановятся за ней, она достаёт из кармана украденный камень и сжимает его в руках, после чего в небе появляется разлом, в водовороте которого показалось пустынное поле. Фелония смотрит в пространственную брешь всего секунду, прежде чем бесстрашно в неё влететь.       О её лицо тут же ударился порыв дикого ветра, и небеса, разозлившись, что в них проделали огромную дыру, пустили оглушающий гром, а резкие молнии – верные прихвостни – сопроводили этот гнев хищными зигзагами. Фелония успела рассмотреть разлом, исполосовавший сухую почву уродливыми порезами, и внезапно зацепилась взглядом за знакомую фигуру. Одри, закрыв лицо ладонью от ветра и песка, всё равно упрямо задирала голову кверху и смотрела на образовавшийся в небе водоворот. Девушка пошатывалась от продолжающихся толчков – земля буквально трескалась под её ногами, – но она продолжала поражённо глядеть, как из разлома один за другим появлялись демоны. Фелония едва удержала себя от того, чтобы окликнуть Одри и сказать ей бежать. Это не её война.       И эта заминка оказывается решающей: демонесса слишком поздно замечает, как к ней стремительно приближается Сомнус – он хлестнул золотым кнутом и попал ей по ладоням. От неожиданного удара Фелония размыкает пальцы и выпускает из рук копьё – то падает на землю, а через секунду до него добирается разлом и жадно поглощает его под землю. Демонесса вспыхивает – вспыхивают и её ладони: она метает ленту пламени в искривлённое ненавистью лицо небожителя, но тот мастерски отлетает в сторону. Фелонии не остаётся ничего, как развернуться и лететь обратно: она предпринимает попытку скрыться, но сразу влетает в появившихся из водоворота астрейцев. Девушка не успевает повернуть назад – это было бессмысленно, потому что за её спиной уже зависает Сомнус.       – Попалась, отступница? – шипит он с кривым оскалом, но, несмотря на свои слова, убирает из рук кнут: тот исчезает и послушной змеёй обвивается вокруг худощавого запястья.       И Фелония понимает, почему тот бездействует: она разворачивается и видит Микаэля. Архангел без всяких слов хватает её за горло и поднимает девушку над собой. Демонесса не сдерживает вскрика, потому что чувствует знакомый, но явно контролируемый жар, шедший от чужой руки. Тот накалялся с каждым разом сильнее, но всё равно не мог сравниться с тем, какой ожог оставило на ней случайное прикосновение смертного.       Глаза Микаэля смотрели в её собственные с беспощадным гневом, но Фелония всё равно продолжала бороться и вырываться из каменной хватки, оцарапывая чужие руки и посылая в них ответные языки пламени, но архангел словно и не замечал их вовсе. И, когда он обрушивает на неё громоподобные слова, настолько яростные, отчего затих даже гром, не смея перебивать истинно небесную волю, демонесса на миг прекращает брыкаться.       – Где Малек?!       Фелония смотрит в чужое лицо, которое сейчас перекосила жажда расправы, и об неё ударяется осознание. Она сжимает чужое запястье со всей силы, впиваясь в него своими длинными ногтями, и заставляет себя прохрипеть:       – Это…был…ты.       – Что? – Микаэль сильнее вздёргивает её за горло, и демонесса чувствует жжение отчётливее.       Она пытается ответить, но усилившаяся хватка не даёт ей этого сделать. Направив последние силы на то, чтобы отстранить от себя архангела собственным огнём, Фелония чувствует лишь слабое покалывание в пальцах – это её умирающие искры боролись за жизнь вместе с нею. Она смотрит на архангела, но не видит в его глазах ничего, кроме первозданного зла. Сейчас на неё смотрел не Микаэль, а та тьма, которая сидела в нём все эти века.       Её горло сжимал Михаил.       Силы медленно покидали Фелонию, как вдруг хватка исчезает с её шеи. Жадно вдыхая и хватаясь за обожжённое горло, она видит, как Давид оттолкнул от неё Микаэля собственным телом.       – Ты что творишь? – крикнул на него демон. – Мы не должны её убивать.       Фелония воспользовалась тем, что астрейцы отвлеклись друг на друга, и стремительно улетела вниз, исчезнув в чёрном разломе земной коры.       Архангел был готов броситься за ней следом, но Давид перехватил его за локоть, останавливая.       – Какого чёрта? – отмахивается от него Микаэль. – Она сейчас уйдёт.       Демон самостоятельно отпустил чужую руку, потому что ту внезапно обожгло невидимым жаром.       – Прекрати, Микаэль, – кривится он. – Ты чуть не убил её.       Архангел кинул на него осуждающий взгляд, а потом сместил тот на чернокрылую толпу демонов, которые сейчас сражались с остальными небожителями и Кассиэлем. Давид посмотрел туда же и, кратко выругавшись себе под нос, поспешил на помощь к астрейцам, которых стали зажимать в кольцо мятежники. Микаэль ещё раз осмотрел каждого из них, кинул быстрый взгляд вниз, но и там никого им не выцепив, решил кинуться вслед за улетевшим Давидом, погружаясь в самое пекло битвы.

***

      Фелония врывается в церемониальный зал и резко тормозит, так и не достигнув земли: она видит, как часть демонов, избежавшая столкновения с астрейцами, обступила мужскую фигуру. Девушка присматривается и узнаёт в ней Малека, расположившегося в самом центре, у подножия кровавого фонтана. Она яростно взмахивает крыльями и опускается вниз.       Расталкивая толпу, Фелония пробирается к Синнеру: тот стоял, привычно засунув руки в карманы, с закрытыми глазами, словно десятки острых взглядов, направленных прямо на него и транслирующих ненависть, его нисколько не беспокоили. Но никто не решался сделать к нему и шагу, и демонесса, выйдя вперёд, понимает почему: подойти к Малеку ближе физически было просто невозможно. Того словно накрыли невидимым куполом, который не давал схватить смертного за горло и повалить на каменный пол для того, чтобы его кости пополнили имеющуюся здесь коллекцию.       – Синнер! – кричит Фелония, и Малек лениво приоткрывает глаза.       Профессор медленно находит девушку взглядом, и та внутренне ужасается тому, какими пустыми были его глаза. Он смотрит на неё и будто не узнаёт вовсе – Фелония хочет окликнуть его ещё раз, но тот вдруг прикрывает веки обратно и мёртвым голосом проговаривает:       – Я даю тебе возможность уйти сейчас. Даю возможность всем вам.       После его слов демоны перестали молчать – они принялись кидаться в него обвинениями и осыпать угрозами. Рот Малека растянулся в едва заметной ухмылке, больше болезненной, чем злорадной, но он по-прежнему не открывал глаз. Создавалось впечатление, что Синнер выжидает, прислушивается к себе и ждёт какого-то неслышного для всех остальных сигнала.       Поднявшийся гомон Фелонию начинает раздражать, и она затыкает всех своим криком:       – Молчать! – демоны резко замолкают, а девушка видит, как улыбка Малека становится явнее. Её взгляд тут же мрачнеет, а кулаки сжимаются от невозможности применить их по назначению, стерев с лица смертного отвратительную усмешку. Она обращается к Синнеру: – Ты нас предал.       – Тебя это удивляет? – флегматично спрашивает профессор, отчего Фелония, забывшись, подаётся вперёд, но тут же натыкается на невидимую стену.       – От такого ублюдка можно было ожидать чего угодно, но никак не того, что ты продался ангелам, – выплёвывает девушка. – Что ты пообещал Микаэлю? Почему он дал тебе метку?       Малек тут же распахивает глаза и почерневшим взглядом смотрит на Фелонию.       – С чего ты взяла, что это был он?       В его голосе пробежали нотки нервозности, и демонесса, прекрасно уловив это изменение, вскидывает подбородок вверх и демонстрирует покрасневшую шею от чужих яростных пальцев.       – У вас один почерк, Синнер.       Тот опускает взгляд на её горло, а потом резко сокращает между ними расстояние, отчего все демоны, стоящие рядом, отступили на пару шагов. Фелония оказывается внутри чужой защиты, а Малек, этого не заметив, шипит ей прямо в лицо:       – Где Микаэль?       Фелония смотрит в чужие глаза, которые налились яростью, и внезапно смеётся.       – Интересно получается, – отсмеявшись, говорит она. Её лицо вновь обрело хмурость. – Он интересовался этим же вопросом, вот только спрашивал о тебе.       Девушка, не обращая внимания на нависающего над ней Синнера, поднимает голову вверх, где из зияющей пустоты высокого потолка виднелось грозовое небо. Малек смотрит туда же.       – Ты предал вообще всех, не так ли? – хмыкает она.       Профессор медленно опускает взгляд обратно на демонессу, и та встречает его без всякого страха. Теперь страх был только в Синнере, который отчаянно хотел прикрыть его равнодушием.       – Повторяю ещё раз, – холодным тоном говорит он, – либо вы уходите сейчас и спасаетесь, либо убеждаетесь, что от вашего бессмертия здесь только одно название.       Фелония скосила взгляд на застывших вокруг них демонов и, считав в каждом из них одно и то же решение, снова посмотрела на Малека. Он не увидел, но в её ладонях вспыхнул огонь, а за его спиной демоны обнажили собственные оружия. Когда в чьих-то руках звякнули проклятые клинки, Синнер слегка покосился на звук.       Демонесса не сводит с него взгляда, когда криво улыбается:       – Кажется, наш выбор тебе понятен.       И она, не дав Малеку сориентироваться, посылает острый язык пламени прямо на него. Синнер не успевает увернуться, и огонь мажет по его боку, моментально прожигая его чёрную рубашку. Он шипит и хватается за обожжённый участок тела, а потом стремительно отшагивает от Фелонии, в руках которой вновь загорелось пламя. Малек пятится, и остальные демоны, почувствовав его слабость, тут же кидаются на него со всех сторон.       Синнер не мог нащупать в себе утерянную защиту, и он пропускал удары, чувствуя, как десятки острых когтей и клинков задевали его кожу, но тем всё ещё не удавалось проткнуть его плоть. Он закрывал голову руками, и десятки тянущихся к нему пальцев, обжигаясь, резко отстранялись, а потом вновь цеплялись за мужчину. Демоны наваливались друг на друга в попытке схватить Малека, но задавливали сами себя и путались в чужих и собственных конечностях и расправленных крыльях. И Синнеру удалось воспользоваться моментом: он нырнул вниз и выскользнул из круга обезумевших демонов, которые стали слепо наносить удары уже друг по другу, пытаясь отыскать исчезнувшего профессора.       Малек хочет подняться на ноги и бежать от разъярённой толпы, но натыкается взглядом на чужие ботинки, которые резко заносятся над его лицом, чтобы пнуть и повалить обратно. Но он успевает перехватить демона за поднятое колено и тот, поражённый обжигающей болью, падает на пол, – Синнер, не мешкая, стремительно наносит руку над чужой грудью и с силой впечатывает в неё свою ладонь. Демон истошно орёт, и крик распространяется по всему пустынному залу, – его собратья разворачиваются на шум и так и застывают, с поднятыми вверх и направленными друг на друга оружиями. Малек, не задерживаясь над демоном, в чьей груди медленно разрастается чёрная дыра, встаёт с пола. Он, слегка пошатнувшись, вытирает тонкую струйку крови, которая стекала с его рассечённой брови на глаз, чёрным рукавом рубашки, а потом, засучив их оба, смотрит на демонов исподлобья.       Нет, бежать Малек не станет. Больше никогда.       – Что? – говорит он, вздёргивая подбородок. – Не передумали?       Фелония выбегает вперёд и, наткнувшись взглядом на корчащегося в смертельных конвульсиях демона, бешено смотрит на Малека. Всё его лицо покрыто мелкими царапинами, рубашка в некоторых местах изорвана, а на щеке виднеется след от плохо убранной крови. Он твёрдо стоит на ногах, хотя и удерживает себя за место ожога, который нанесла ему она сама, а свободный кулак побелел от того, как сильно мужчина его сжимает, либо в попытке контролировать боль, либо – удержать себя в рассудке.       Демонесса раскрывает крылья, а её глаза, как и ладони, вспыхивают красным огнём.        – Ублюдок, ты заплатишь за всё, что сделал! – утробным голосом взревела она и поднялась в воздух.       Синнер видит, как демоны стали подниматься за ней следом. Они окружили его своими уродливыми кожаными крыльями, словно летучие мыши, повисшие на мёртвой коряге, и Малек переступает с ноги на ногу, готовясь отследить малейший порыв в его сторону. У всех у них тяжело вздымается грудь, а сами они скалятся и посылают в Синнера мощные потоки воздуха, создаваемые взмахами крыльев. Их глаза горят красным, словно предвещая скорую кровь, но с места никто не сдвигается. Демоны вместе со своей предводительницей висят в воздухе и смотрят на Малека, крепко сжимая в своих худощавых пальцах оружие. Висят и смотрят. Синнер стоит и смотрит на них в ответ, чувствуя, как на весь левый бок натекла тёплая кровь – видимо кто-то из этих тварей сумел зацепить его сильнее, чем он почувствовал.       Когда Фелония издаёт оглушающий клич полный ярости и боли, все демоны, как один, кидаются на него со всех сторон чёрным тайфуном. У Синнера хватает времени только на то, чтобы прикрыть глаза – он делает это и бессознательно представляет перед собой белые локоны. Вскоре Малек видит архангела целиком: на его лице лёгкая улыбка, а взгляд тёплый, словно нагретые солнцем океанские воды. Малек против воли улыбается сам и протягивает к любимому лицу свою руку. Как только он дотрагивается до Микаэля пальцами, то резко жмурится: яркая вспышка, возникшая вместо облика архангела, пролетает перед его глазами. Она была настолько сильной, что силилась пробиться сквозь веки и сжечь его роговицу, и Синнер, вынырнув из видения, машинально закрывает глаза руками.       Всё длилось несколько секунд – счёт времени не перевалил даже за первую минуту, как всё стихло. Ослепляющий свет погас так же резко, как и возник, и Малек несмело отстраняет от лица ладони. Он не успевает открыть глаза целиком, поэтому слышит звук падающих тел прежде, чем их видит. Демоны с небольшой задержкой падают к его ногам обугленными тушами – их глаза полностью выжег свет, рот искривлён в немом крике, а кожа крыльев истлела, обнажив кривые кости. Как разрушенное домино, они валятся друг на друга, образуя мёртвую горку, в середине которой теперь возвышается Малек.       Он мажет по телам мутным взглядом и зацепляется им за знакомые красные крылья, в которых проступили рваные дыры, словно их проела голодная моль. Фелония ползёт прочь от мёртвых демонов, и это даётся ей с явным трудом: каждое её движение сопровождается хрипом и болезненным шипением. Но она не останавливается и ползёт дальше, цепляясь обломанными ногтями за камни на полу, потому что подняться и улететь с этого гиблого места девушка была не в силах.       Синнер равнодушно прослеживает за её потугами, а потом двигается к ней, переступая через тела, словно те были для него преградой не больше, чем опавшие листья. Он идёт не спеша, прекрасно понимая, что демонесса уже никуда от него не убежит, и как только Малек настигает её, пинает ту в бок как дворовую облезлую кошку, заставляя перевернуться. Фелония сгибается от боли в рёбрах и сдавленно вскрикивает, но всё же обессилено ложится на спину, натыкаясь взглядом на Малека, нависшего над ней чёрной фигурой. Вся левая сторона его рубашки намокла от собственной крови и прилипла к его торсу, а прижатая к нему ладонь была полностью в ней измазана.       Девушка плохо видела мужчину – один её глаз частично потерял зрение из-за яркой вспышки, и она успела сохранить его только благодаря тому, что резко закрылась от убийственного света крыльями, – но различить выражение, с каким Малек на неё смотрел, Фелония смогла. Синнер смотрел на неё, словно под его ногами лежало не живое существо, а бессмысленный мусор, от которого он обязан избавиться и должен был сделать это уже очень давно. Синнер смотрел на Фелонию, но видел в ней себя, свои пороки, свою ложь и предательство. Непокорные чёрные глаза транслировали ненависть и боль, и он знал, что это его отражение. Малек ненавидел себя за свою слабость и глупость – ненавидел за то, что ему придётся сделать, но больше всего, конечно, за то, что уже сделал.       Он медленно опускается рядом с девушкой на корточки и заглядывает в её лицо, с одной стороны изуродованное свежими ожогами. Малек заносит над чужой грудью свою ладонь, но не прикасается к ней, и просто смотрит на замершую демонессу. Напоследок заглядывает в эту бездну и, адресуя это засевшему внутри неё зверю, проговаривает не своим голосом:       – Я освобождаю тебя от долга.       И Синнер резко опускает ладонь на её грудь, но не успевает разорвать контракт Фелонии, потому что тут же отдёргивает ладонь обратно. Его плечо пронзает острым ударом, и он, вскрикнув от неожиданности, хватается за него другой рукой, зажимая ею резко хлынувшую кровь. Удар был настолько сильным, что Малек не выдерживает его и валится на спину, падая прямо поверх мёртвых демонов, от которых до сих пор отходил тлеющий дымок. Он чувствует омерзительный запах горелой плоти и волос и в попытке от него отстраниться поворачивает голову вправо: прямо рядом с его плечом валялось знакомое копьё, вонзившееся в трупы. Синнер тут же смотрит вверх, на открытое чёрное небо, и коченеет, подобно телам, на которых сейчас лежит.       Когда взгляд Малека останавливается на одной из пяти крылатых фигур, он сначала не верит и моргает, пытаясь отогнать от себя наваждение, но это было в реальности, происходило прямо с ним – Синнер своими глазами видит, как в обрушенную крышу вместе с остальными астрейцами влетает Микаэль. Архангел, медленно опускаясь на своих белоснежных крыльях, не сводит с Малека взгляда, а Малек и не может смотреть ни на кого кроме. Где-то позади Микаэля Давид поднимает с пола раненную Фелонию, а Сомнус вяжет ей руки. Неизвестно откуда взявшаяся Одри выбегает из колонны и бежит в объятия Рафаила, а Фурий и Кассиэль, нахмурив брови, осматривают гору трупов.       А Микаэль смотрит только на Синнера. А Синнер не может отвести от Микаэля взгляда.       У него были крылья, настоящие крылья, такие белые, словно девственное облако, неомрачённое грозой. Их края в действительности отливали золотом, и Малек не может думать ни о чём другом, кроме как о том, какие те наощупь. Мягкие, как волосы Микаэля, или бархатные, как его кожа? А может они твёрдые из-за той мощи, которую в себе хранят, с её помощью рассекая воздух и преодолевая невероятные расстояния? Синнер не знает, но хочет узнать обязательно, прямо сейчас, вот в эту секунду, когда Микаэль подходит к нему ближе.       Микаэль подходит к нему ближе, хватает упавшее копьё и заносит над его грудью.       На исцарапанном лице Малека одухотворённая улыбка, всю его левую руку, сжимавшую плечо, заливает кровь, а глаза сияют долгожданным спокойствием и любованием. Они не меняются даже тогда, когда над мужчиной появляется оружие, и архангел, глядя в них, замирает.       Малек Синнер смотрит на него абсолютно так же – его взгляд восхищённый и слегка затуманенный, словно тот не до конца понимает, что вокруг происходит.       Малек Синнер лежит на горе трупов, у которых были выжжены глаза и тлели волосы, и улыбается.       Малек Синнер опускает руку со своей раны и тянется к его лицу.       Микаэль, сбитый с толку чужим взглядом, таким привычным и до боли знакомым, пропускает тот момент, когда его щёку обнимает липкая от крови ладонь. Он дёргается и распахивает глаза, а Малек восторженно и хрипло смеётся.       – У тебя крылья, – шёпотом говорит он и гладит чужое лицо, совсем не смущаясь тому, что размазывает по нему собственную кровь. – Настоящие крылья, Ми-ка-эл.       А архангел разом теряет способность говорить: его рука всё ещё сжимает копьё, чей наконечник почти касается чужой груди. Он удерживает себя на одном колене, упираясь им о чью-то мёртвую конечность, и не шевелится, потому что ладонь Малека гладит его лицо. Микаэль пытается сглотнуть, чтобы прогнать вставший поперёк горла ком, – возможно именно он и мешает ему говорить, – но у него ничего не получается. А Синнер, заметив это нервное движение, падает своим восхищённым взглядом ему на шею. Малек смотрит на неё, а потом соскальзывает ниже и, когда останавливается на раскрытой груди Микаэля, с его лица резко исчезает улыбка. Архангел хмурится и тоже смотрит вниз. Они оба замирают.       Свисая с его груди и поблёскивая чистым серебром, словно маятник, качается цепочка. Та самая, подаренная ему Синнером в воспоминании. Малек перемещает на неё свои окровавленные и подрагивающие пальцы и дотрагивается до медальона: Микаэль видит, как тот слегка дёргается, словно не ожидал, что у него получится коснуться вещи по-настоящему. Он думал, что перед ним морок, и архангел, когда впервые заметил на себе цепочку в реальности, подумал так тоже. Но она была настоящей и всё это время пекла его грудь жаром, собирая всю боль архангела и заключая её в свой металл. Она пыталась согреть его вновь покрывающуюся ледяной коркой душу, а Микаэль думал, что на нём выжигают метку позора.       Малек оглаживает медальон пальцем, ещё больше размазывая по нему кровь, а его лицо искажает внезапная боль. Он хмурится и прикрывает глаза. Микаэль смотрит на Синнера, и ему тоже становится больно, просто невыносимо. Он думал, что как только увидит Малека, то, не задумываясь, задушит его собственными руками или проткнёт его лживое тело копьём – настолько сильны были его ярость и обида. Но сейчас, когда Микаэль увидел чужие глаза, понял, что не способен ни на что из этого. Ему хочется кричать и осыпать Синнера оскорблениями, встряхнуть его за плечи, посильнее сжать раненное, и орать, орать, орать. Пускай Малек чувствует его боль, пускай поймёт, какой он идиот, пускай страдает так же, как страдает Микаэль. Но архангел ничего из этого не делает, потому что знает, что Синнер и так ощущает его боль и всё понимает. Синнер разделяет каждое чувство, и Микаэлю от этого только хуже.       – Что же ты натворил, Малек, – вырывается из архангела еле слышное.       Но Малек, конечно же, всё слышит и внезапно кладёт свою ладонь поверх ладони Микаэля, удерживающей копьё, и заставляет опустить его ниже. Как только архангел это чувствует, он резко сбрасывает с себя чужую руку и вовсе отстраняет от Синнера оружие, кидая копьё куда-то вбок. После этого он слышит, как застывшие позади них астрейцы тут же зашевелились: кто-то из них делает шаг в их сторону, а кто-то – открывает рот, чтобы окликнуть архангела. Микаэль тут же мрачнеет и бросает сразу всем из-за плеча грозное:       – Отошли и заткнулись.       Всё движение сзади резко стихает, и архангел, не дожидаясь пока кто-то из них придёт в себя, хватает Малека за лицо, вынуждая на себя посмотреть. Синнер нехотя открывает глаза, и архангел напрягает желваки, потому что видит, как в тех блестит влага. Но он заставляет себя наклониться к Малеку и холодно прошептать, чтобы никто из посторонних не услышал его слова:       – Это так на тебя похоже. Ты никогда не снизойдёшь до обычных объяснений.       Малек аккуратно заглядывает ему в глаза, но это спокойствие архангела только бесит.       – Микаэль… – тихо зовёт его профессор и в ответ тянется к его лицу, но Микаэль резко мотает головой.       – Заткнись, Малек. Будешь говорить, только когда я стану тебя спрашивать, – архангел дожидается, когда чужая рука опустится обратно и, внимательно за ней проследив, он возвращает сосредоточенный взгляд на Синнера: – Это ты всех убил?       – Да.       – Как?       Малек горько усмехается и кладёт чистую ладонь на его грудь. Микаэль хочет дёрнуться, но профессор почти тут же её убирает.       – Вот так, – говорит он со слабой полуулыбкой.       Архангел хмурится и скашивает взгляд на трупы – десятки чернокрылых ангелов лежали друг на друге с изувеченными лицами и выжженными глазами. На такое способен только небожитель – Рафаил сделал нечто подобное с теми людьми в деревне, а потом несколько дней восстанавливал потраченные силы. Если допустить, что это может сделать смертный, только допустить, то после потери такого большого количества жизненной энергии тот просто не выживет. Микаэль может и утратил правду и совсем не уверен, кто сейчас перед ним лежит, но если Синнер и впрямь способен на такие вещи, то он должен быть уже мёртв.       – Чушь, – бросает Микаэль. – Хватит мне врать.       – Я не вру, – ровно отвечает Малек. – Я правда убил их, просто дотронувшись. Двоих. А остальные погибли сами.       – Сами? – хмурится архангел.       – Я не видел, как они умерли, Ми-ка-эл. Открыл глаза, а они уже были мертвы. Была вспышка, и…       Дальше Микаэль не слушал, потому что и сам видел эту вспышку, там, сверху, когда бился с другой частью демонов. Она была настолько яркая, что сумела выйти на белый свет: весь земной разлом, будто молния, загорелся, а потом резко погас. В пылу битвы архангел не придал этому значения, но сейчас понимает, что тогда проигнорировал. Из расщелины шёл небесный свет. Это был его собственный свет.       Архангел отшатнулся от Синнера, но тот перехватил его за запястья. Кто-то из астрейцев вновь предпринял попытку приблизиться, но Микаэль молча отбросил всех взмахом своих крыльев. Сомнус и Фурий тут же начали кричать, какого чёрта он творит, демоны наверняка напряглись от его поведения, а Одри застыла под крылом Рафаила. Но архангел их уже не слышал, потому что его глаза погрузились в чужие. Он просматривал воспоминания Синнера. Тот показывал их сам.       И Микаэль увидел всё. Он видел, как на Малека летели демоны, как они задевали его своими острыми клинками и как тот убил одного из них одним прикосновением ладони. Микаэль наблюдал за тем, как Синнера загнали в круг, и чувствовал, что в тот момент мужчина мысленно настраивался на смерть. А потом картинка резко сменилась на гору трупов, будто между этими событиями ничего и не было. В воздухе парили демоны – секунда – и их не стало. После был запах гари, сожжённые дотла глаза, Фелония и рука Малека, занесённая над демонессой с одним лишь намерением.       Освободить и простить.       Себя.       Архангел резко выныривает из чужих глаз и поражённо смотрит на Малека.       – Ты и правда их убил.       – Да, – кивает Малек. – Ты мне это позволил.       Глаза Микаэля распахиваются, и он неверяще бегает ими по всему лицу Синнера, словно на нём было всё написано. И, понимая, что именно так оно и есть, архангел обессиленно вздыхает, высвобождает свои руки из чужой хватки и садится на колени прямо поверх трупов. Синнер смотрит на его ссутулившиеся плечи и хочет сказать, что это меньшее, что он мог сделать, – Малек не знает, как искупить свою вину, а сделать это по-другому уже не сможет. И он, приподнимаясь, берёт архангела за руку, чтобы произнести эти слова, а может не только их, как внезапно замечает мелькнувшее позади Микаэля красное пятно.       Дальше всё происходит так, словно время, устав выносить спешный ритм живых существ, намеренно берёт паузу и замедляется. Синнер смотрит Микаэлю за спину и видит, как Фелония, избавившись от кнута, стягивающего её запястья, хватает с пола копьё – полную копию того, который несколько минут назад удерживал над ним Микаэль, – и резко сдвигается с места. Малек, всё ещё держа в руке родную ладонь, просто смотрит, как демонесса несётся прямо на них, потому что его реакция, как и время, утопала в тихой безмятежности.       Кто-то из астрейцев кричит демонессе вслед, кто-то срывается и бежит за ней, но всё это происходит словно сквозь патоку. Никто бы и не успел её догнать, потому что иногда всё решают какие-то секунды, а, когда секунды стали идти за три, Малек успевает только оттолкнуть от себя Микаэля, потому что прямо над ним, целясь в его сгорбленную спину, Фелония занесла копьё. И время на то и время, что оно имеет свойство идти только вперёд, даже если иногда позволяет себе вольность замедлиться. Оно никогда не останавливается насовсем и не поворачивает в обратную сторону, чтобы отмотать произошедшее назад. Время просто существует и ему плевать, что в его рамках происходит.       Фелония уже занесла над архангелом копьё, поэтому, когда Микаэль отшатнулся в сторону, оно вонзается в грудь Малека.       Время, отдохнув, принимает привычный ритм, и когда возвращается скорость, возвращаются и звуки. Вот только не для Синнера: он, покачнувшись, замирает, а потом почему-то смотрит на ошарашенного Микаэля.       Все застывают следом за Малеком, совершенно игнорируя то, что время стало прежним. Теперь профессор управляет происходящим – и временем, и действием, и будь ему до этого дело, он обязательно посмаковал бы свой триумф. Но Синнер падает обратно на спину, и только тогда все резко сдвигаются с места.       Давид схватил Фелонию, смотревшую на Малека сверху вниз, и та даже не сопротивлялась, когда демон с криками увёл её назад – за бесстрастной маской девушки виднелось удовлетворение от совершенного возмездия. Кричали, по ощущениям Синнера, все и очень громко: он не слышал, но отчётливо ощущал ругань Сомнуса, колеблющую пространство, бас Фурия, раздающего указания, ощущал испуганный вскрик Одри, который закончился так же быстро, как и вырвался из её рта. Возможно, Рафаил что-то успокаивающе шептал ей в макушку, а Кассиэль с мрачным лицом помогал Давиду усадить демонессу обратно на пол. Наверняка так всё и было, вот только Малеку было плевать – он смотрел на Микаэля, а тот смотрел только на него. Он был единственным, кто не проронил и слова, и единственным, кого Малек слышал.       Малек слышал, как остановилось чужое сердце.       Из его рта вытекает густая струя крови, и Синнер, закашлявшись, вынужденно закрывает глаза. Тогда-то архангел оживает и вмиг оказывается над мужчиной. Его руки трясутся, а глаза бегают по чужому телу в попытке понять, что ему делать. Он хватается за древко копья, намереваясь его вытащить, но Малек, продолжая кашлять, внезапно его останавливает. Синнер накрывает его руки своими и мотает головой.       – Не…надо, – сквозь хрип говорит он. – Так…будет…правильно.       – Что ты несёшь? – злостно бросает архангел и, не обращая внимания на чужой протест, тянет копьё на себя.       Грудь Малека тут же вздымается кверху, а сам он пронзительно кричит, и Микаэль испуганно убирает руки с копья. Он встревоженно смотрит на искривлённое болью лицо Синнера, которое почти сразу старается разгладиться, но морщины от излишне нахмуренных бровей выдают в нём плохо сдерживаемые страдания. После Малек открывает глаза, и архангел мотает головой в отрицании, потому что видит в хорошо знакомом сизом взгляде чёртово смирение. Синнер уже всё знает, но Микаэль яростно мотает головой и вновь берётся за копьё.       – Хва…тит, Ми-ка-эл, – почти неслышно шепчет Малек.       Архангел на него не смотрит – он смотрит только на древко фальшивого копья, чей наконечник глубоко и вполне натурально засел в груди Синнера. Настолько глубоко, что вытянуть тот, не разорвав в мясо чужую плоть, просто не получится. Малек погибнет от потери крови или ещё быстрее – от болевого шока. Профессор это понимает, но Микаэль – отказывается напрочь.       А когда он слышит в своей голове чужой голос, то жмурится и взвывает вслух.       «Прости меня, если когда-нибудь сможешь это сделать. Мне не хватило смелости, чтобы признаться тебе в лицо, но увидеть на нём ненависть для меня было страшнее любого слова. Я ужасный трус, Ми-ка-эл, и заслуживаю смерти»       – Замолчи, Малек, – сквозь зубы проговаривает архангел. – Прошу, просто замолчи.       Но Синнер даже не думал его слушать.       «Я соврал тебе об этом и только, а всё остальное, что я говорил – чистая правда. Ты просто прекрасен и заслуживаешь, чтобы весь мир упал перед тобой на колени, как минимум, за то, что ты его спас. Ты спас этот мир, Ми-ка-эл, у тебя получилось, но в этом я даже не сомневался. А твои крылья… Я умру снова, если это позволит мне увидеть их ещё хотя бы раз»       Микаэль открывает глаза и видит, как Малек тянет свою руку к его крыльям. И он подаётся ближе, чтобы тот дотронулся до их перьев. Синнер улыбается, несмотря на то, что весь его рот залит собственной кровью, и гладит его крылья, а архангел прикусывает щёку изнутри, чтобы не заорать.       «Они чудесны, Ми-ка-эл. И очень на тебя похожи»       Микаэль дёргает челюстью и чувствует привкус металла.       «Прости, что не смогу пойти с тобой на свидание»       – Господи, Малек, зачем, – шумно вдыхает архангел и, наплевав на всё, опускается рядом с Синнером. Тот поворачивает к нему голову, и их лбы соприкасаются. Микаэль чувствует, какой холодной и липкой стала чужая кожа. – Зачем ты всё это сделал? Ты же…чёрт…просто мог поговорить со мной. Просто поговорить, Малек! Всегда просил меня говорить с тобой, но никогда сам этого не делал. Никогда. Почему, Малек? Почему?!       Но Малек так ему и не ответил. Не ответил ни вслух, ни мысленно, и Микаэль испуганно открывает глаза. А Синнер их не открывает.       – Малек? Малек?!       Архангел резко поднимается и кладёт пальцы на чужую шею, силясь нащупать ими пульс, но у него ничего не получается. Он кидается вниз и нашаривает руки Малека, уже через них пытаясь уловить движение чужого – какого к чёрту чужого – сердца, но пальцы архангела настолько сильно задубели от ужаса, что просто не пропускали тепло. А оно было, точно было – Микаэль всё ещё чувствовал Малека, – вот же он, прямо тут! Он просто потерял много крови и не в силах больше держать глаза открытыми. Да, Малек немного полежит, отдохнёт и снова очнётся. Обязательно очнётся!       Но Малек не двигался.       Микаэль дёргает его за руки, кидается обратно к его холодной шее и снова берёт безвольные ладони, сжимая их и обнимая. Но ничего не происходит.       Ничего не происходит, а потом на его плечо вдруг опускается маленькая рука.       – Микаэль, – тихо зовёт его Одри, и от чужого голоса мужчина дёргается. – Всё закончилось.       Архангел резко вскидывает на девушку пустой взгляд, и та от него отшатывается. Всё его лицо и руки измазаны в чужой крови, на груди болтается испачканный медальон, а Микаэль смотрит сквозь Одри. Смотрит на неё глазами, в которых застыли слёзы.       – Нет, – дёргает плечом он. – Нет!       – Микаэль, поднимайся, – слышится позади нервный тон Сомнуса. – Мы здесь закончили.       И на архангела моментально опускается ярость. Он расправляет свои крылья, их кончики загораются золотым свечением, а его руки хватаются за копьё. Все позади него напрягаются, а небожители, увидев нехороший свет, мотают головами.       – Не делай этого!       – Микаэль, остановись.       Но Микаэль взмахивает крыльями и в воздух поднимается вся пыль с пола. Вверх летят обломки каменного потолка, осыпавшейся земли и мелкие кости давно сгинувших здесь людей. А когда архангел одним движением вытаскивает из груди Синнера копьё, словно то было легче зубочистки, всё с грохотом обрушивается обратно.       – Одри, назад! – кричит Рафаил, но архангел этого не слышит.       Ничьи крики были не в силах его остановить: Микаэль прикрывает глаза и начинает шептать про себя давно забытую молитву.       Строки сами рождались в мыслях, а с каждым произнесённым словом жилы внутри него стали закипать и загораться белым светом. Он вслепую нащупывает грудь Малека, из которой запоздало вытекает ещё тёплая тёмно-красная кровь, и с силой зажимает руками рану. Его белые волосы вспыхнули вслед за венами и, словно наэлектризованные, стали медленно подниматься вверх, возомнив себя новыми крыльями. А Микаэль всё шептал и шептал молитву, упрямо и уже вслух, вкладывая в слова все свои силы.       Он повторял строки по кругу, и каждый цикл становился быстрее и надрывнее предыдущего. Слетающие с его губ слова сопровождались яркой вспышкой света, а когда Микаэль перешёл на крик, то по всему пространству, осветив его, метнулась яркая волна. За ней не стало видно ни архангела, ни Малека, который продолжал лежать под чужими руками бездыханным телом. Но Микаэль не сдавался: он срывал голос и переходил на хрип, но не сбился ни на букву в зачитываемых строках.       Волна над ними то дико пульсировала, сопротивляясь чужому желанию, то ярко загоралась, словно пытаясь отстранить от себя обезумевшего Микаэля, но это была их волна. Она принадлежала ему и Малеку – больше никому, и станет подчиняться только их воле. Обязана им подчиняться. И воля архангела такова: он спалит этот мир, только что обрётший спасение, дотла, но жизнь к Синнеру вернётся.       Архангел боролся с собственным языком и голосовыми связками, которые пытались помешать ему, как и строптивая волна, но он был не преклонен. Он срывался в голос и метался обратно в мысли, зачитывая строки уже про себя, но не с меньшей силой. Он орал, смеялся, рыдал и шептал – вкладывал всю жизнь в чужое тело – в Микаэле её в избытке, и архангел может делать это бесконечно, отдавать Синнеру свою суть, потому что сам никогда не умрёт. Он будет продолжать орать, смеяться, рыдать и шептать, если именно это нужно для свершения его воли. Архангел и сам проколет себе грудь, и кровь, которая из него хлынет, с охотой перекочует в тело Малека. Микаэль готов на всё, но пока он упорно читает молитву и продолжает сжимать рваную рану.       Возможно, архангел сидит так несколько часов, возможно, прошли дни, но есть вероятность, что он сидит над Малеком всего несколько минут. Микаэль не знает, что происходит вокруг него – его глаза закрыты, но если бы он их открыл, то ничего бы кроме белой зари и Синнера не увидел. Поэтому Микаэль окропляет своими словами зал, и, когда тот начинает содрогаться в сильной тряске, архангел это чувствует. Он чувствует не только повторное землетрясение – возможно и не его вовсе, – потому что все его ощущения сконцентрировались на ладонях. Ладонях, под которыми стала медленно стягиваться чужая рана.       Архангел сосредотачивается только на этом и наконец открывает глаза, а те вспыхивают белым светом. Он не перестаёт говорить про себя одни и те же слова, когда наблюдает, как в тело Синнера проникает свет. Его кожа, подобно коже Микаэля, начинает светиться изнутри, а следы от ран, смертельных и самых обычных, пропадают. Архангел перестаёт читать молитву, – глаза Синнера тут же распахиваются и наливаются таким же, как и у него, ослепительно-белым сиянием. Но почти сразу и так же резко его веки закрываются обратно, а веки Микаэля – вслед за ними. Всё пространство гаснет, а толчки, раздающиеся под ними, исчезают вовсе.       Архангел выдыхает, а грудь Синнера, в противовес ему, вздымается как от электрического разряда. Но Микаэль не успевает этого увидеть и с последними словами на своих обезвоженных губах, в изнеможении падает на землю.       – Я тебя прощаю.

***

«Бог ангелов согрешивших не пощадил, но, связав узами адского мрака, предал блюсти на суд для наказания (...) а наипаче тех, которые идут вслед скверных похотей плоти, презирают начальства, дерзки, своевольны и не страшатся злословить высших, тогда как и Ангелы, превосходя их крепостью и силою, не произносят на них пред Господом укоризненного суда»

– 2Пет.2:4,10-11

***

      Абсолютная пустота бесконечного коридора, как в высоту, так и в длину, была нарушена глухим эхом шагов. Две девушки-ангела, одетые в белые платья, синхронно шли по нескончаемому коридору с идеально ровными спинами. В своих руках они держали различного рода письмена и папирусы и в масштабах всего пространства выглядели крошечными белокрылыми птицами. Их золотые кудри поднимались вверх на каждый шаг и, пружиня, возвращались обратно на хрупкий стан. Они шли, сохраняя покорное молчание, но как только свернули к неприметному повороту, за которым пряталась лестница, и шагнули на её первую ступень, девушки выдохнули.       – Слышала, что сейчас происходит в Центральном зале? – заговорщицки шепчет одна из них, всё ещё опасаясь, что эхо передаст её слова лишним ушам.       – Конечно слышала! – восклицает вторая, а потом, опомнившись, быстро понижает голос. – Об этом осведомлены уже все небеса и, наверняка, преисподняя.       Они поднимаются по широкой винтовой лестнице вверх.       – Это просто немыслимо, – качает головой первая девушка. – Целое поле ушло под землю почти на три тысячи футов. Совету пришлось отправлять лишние силы, чтобы его восстановить, но трещина слишком глубокая.       Вторая девушка косится на свою собеседницу, округлив свои большие голубые глаза.       – Тебя только это смутило? Какая-то трещина?       В ответ ангел кидает на неё быстрый взгляд и приставляет палец к губам, намекая, что вслух о таком говорить не стоит. Девушка покорно опускает голову и тут же замолкает.       Добравшись до нужного этажа, они входят в очередной коридор.       – Но всё же, – не выдерживает девушка, проговорив это практически одними губами. – Он же архангел.       – Эстер! – осекает её другая. – Перестань. Ты же знаешь, что нам нельзя обсуждать эту тему.       Но Эстер внезапно затормаживает, быстро оглядывается по сторонам и, убедившись, что в коридоре никого нет, хватает подругу за руку и затягивает её в первую дверь.       – Ты чего? – вырвав локоть из чужих пальцев, недовольно вскидывается девушка. – А если поймают?       – Ну и пусть! – Эстер бесстрашно поднимает острый подбородок вверх. – Сколько можно делать вид, что ничего не происходит?       Ангел вздыхает.       – А что происходит?       – Грядёт революция, Ива,  – серьёзно отвечает Эстер, – прямо как тогда, с падшими...       Девушка приподнимает свои золотые брови и на её лице проступают зачатки страха, но она тут же берёт себя в руки и скептически хмыкает.       – Это всё глупости. История циклична, но повторяется она для того, чтобы мы учли свои ошибки и больше их не повторяли.       – В этом всё и дело! – подрывается девушка, словно подруга была с ней солидарна. – Круг не замкнулся. Михаил пошёл против природы и плана.       Сначала Ива испуганно озирается, но, быстро поняв, что сейчас они оказались в абсолютно пустом архиве, девушка заражается чужой искрой в глазах.       – Знаю. Я кое-что слышала, – кивает она и ловит на себе готовность слушать. Ива, вздохнув, рассказывает: – Совет хочет изгнать архангела Михаила с небес и лишить его чина.       Глаза Эстер распахиваются.       – Что?! Нет!       – Да. Я подслушала разговор Секретарей.       Девушка поражённо ахает и качает головой.       – Он это просто так не оставит, – тихо говорит она.       – Он уже это сделал: Шепфа не дал бы этому случиться, если бы ему это не было угодно, – не соглашается Ива и вдруг видит, как Эстер отвела от неё взгляд. – Что такое?       – Мне кажется, – шепчет ангел, – что у Шепфа уже нет прежней власти. Я не верю, что Он мог пропустить мимо себя воскрешение смертного. Когда в последний раз такое было, Ива? Мы все знаем когда, но сейчас… Нет, Он ниспошлёт на всех нас войну.       Ива убирает из рук папирусы, кидая их на ближайшую полку, и вздёргивает подругу за плечи.       – Эстер, прекрати! Михаил понесёт наказание за свой грех – это его грех и ничей больше, слышишь? Мы не будем расплачиваться за это, пусть он и архангел.       Эстер возвращает мутный взгляд на ангела и, словно в тумане, проговаривает:       – Он первый из всех небожителей, который подарил один из своих веков смертному, Ива. Это предзнаменование. Грядёт война.       Девушка убирает от обезумевшей подруги свои руки и, схватив бумаги обратно, кидает на неё осуждающий взгляд.       – Да простит тебя Шепфа за слова твои. Молись и будь смирена, Эстер – война возникает именно из-за таких помыслов. Перестань вести пересуды и душа твоя всегда будет хранить в себе Мир.       И она, кивнув на дверь, выходит из неё первой. Эстер, с поникшей головой проследив за девушкой, следует за ней, но остаётся при своём. Она уверена: произошедшее – начало раскола.       Ангел выходит из архива и тут же врезается в спину застывшей на месте Ивы, роняя из рук папирусы. Она спохватывается и хочет наклониться, чтобы их поднять, но её опережают. Эстер поднимает взгляд и замирает следом за подругой.

***

      Микаэль стоит посреди судейского зала, чьи потолки были неоправданно высокими, но, с какой целью те возводились, он понять мог: заземлить и указать провинившемуся на своё место. И это архангела почти что веселит, потому что в этом все небеса. Лицемерие и благочестие.       Лицемерие и благочестие.       Он стоит, лишённый всякой трибуны, потому что никто и не даст ему возможность защищаться – Микаэль здесь для того, чтобы слушать, а не говорить. На него смотрят пять пар бесстрастных глаз, а их обладатели возвышаются над ним на добрые три ступени, восседая за длинным столом. И его масштабы Микаэль может понять тоже: ни один небожитель не упустит возможность оказаться от другого небожителя подальше. Может, то и был Центральный зал небесного суда, но ни присяжных, ни адвокатов не присутствовало, – только один-единственный свидетель, сидящий среди десятков пустующих скамей за его спиной.       – Архангел Михаил, – обращается к Микаэлю представитель Совета, – прошло три земных месяца с того момента, как вы завершили свою миссию, и один из них пробыли в бессознательном состоянии. Ответьте же сейчас, осознаёте ли вы, почему предстаёте перед судом?       – Микаэль.       Член Совета вскидывает свои седовласые брови.       – Простите?       Архангел медленно поднимает взгляд на судейский стол и холодно проговаривает:       – Микаэль – таково моё имя. И всегда им было.       Повисает нехорошая тишина, но мужчине нет никакого дела до чужого ступора и немого возмущения – Микаэль лениво отводит взгляд от стола и принимается с глубокомысленным видом рассматривать исполинскую колонну. Молчание рушится сразу после этого, но своё внимание архангел никому уже не дарит.       – Послушайте, если вы думаете, что… – слышится безэмоциональный тон одного из членов Совета, но Микаэль прекрасно различает в нём фальшь. Истинное настроение седого мужчины, да и не только его – всех в суде, он знает и так. Небожители были раздражены, разочарованы и, самое интересное, очень напуганы. Последнее Микаэля забавляло больше всего.       Но он не успевает выслушать чужую показательную сдержанность, потому что говорившего внезапно прерывает другой член Совета. И Микаэль от этого голоса, пропитанного насмешливостью, моментально напрягается – он прекрасно узнал его обладателя.       – Не стоит, – говорит бледный мужчина с вытянутым и ужасно худощавым лицом, чьи длинные чёрные волосы, прилипшие к ввалившимся щекам, ещё больше урезали чужой лик. Он смотрит на архангела раскосыми глазами с ехидным прищуром, а его обескровленные губы искривились на одну сторону в мерзкой ухмылке. – Он всё правильно делает, переходит сразу к делу. Микаэль – имя не для архангела, это верно.       Микаэль не реагирует на чужие слова, но один лишь мерзкий тон этого существа поднимал в нём волну ярости. Но он молчит и терпит. Молчит и слушает, потому что его роль заключается только в этом, а если он заговорит вновь, то ему сразу покажут, что его слово здесь всего лишь определение звукам, доносящимся изо рта. Обычное сотрясение воздуха.       – И всё он осознаёт, не правда ли, Микаэль? – продолжает елейным голосом член Совета. – Просить дьявола вернуть душу смертного, имея при себе высший ангельский чин, без ясного разума просто бы не получилось.       Микаэль всё ещё стискивает зубы и молчит.       – Довольно, Авл, – подняв ладонь, сухо произносит седовласый небожитель. – Вы не можете утверждать, что он молился дьяволу.       – Да-а? – притворно удивляется небожитель, глянув через стол на говорившего. – Хм, ну что ж, раз для вас адова расщелина, которая возникла на месте произошедшего, ни о чём не говорит, то я, пожалуй, и правда не могу ничего утверждать.       – Ангелы проверили это место. Это не было разломом преисподней.       – Ангелы? – прыснул Авл. – Может спросить того, кто в этом разбирается напрямую – выходца из ада? Тем более, такие среди нас присутствуют. Давид, встаньте.       И все в зале смотрят Микаэлю за спину, где на белой скамье, ссутулившись и нервно дёргая ногой, сидел демон. Как только к нему обратились, мужчина расправляет плечи, приглаживает свой чёрный пиджак и поднимается с места.       – Уважаемые члены Совета, – почтительно кивает Давид.       Седовласый небожитель внимательно и с ноткой консервативного неодобрения смотрит на кудрявого мужчину и едва заметно кивает ему в ответ.       – Давид, расскажите, что произошло после того, как архангел Миха- Микаэль вернул к жизни смертного?       Демон смотрит на Микаэля в попытке получить от него какой-нибудь немой сигнал, как то обычно бывало в их работе, но сейчас директор на него даже не обернулся, – пока все небожители выжидающе глядели на демона, архангел делал вид, что Давида не существует. И демон этому хмурится: поведение Микаэля он перестал понимать уже после того, чему свидетелем стал, но, когда архангел очнулся спустя месяц всех событий, Давид не узнал его вовсе. А вскоре после завершения миссии все они покинули Землю, вернувшись к своим истокам, и никто не успел поговорить с директором – может, и успели бы, если бы он шёл на контакт. Но архангел не разговаривал, и все остальные астрейцы, погрузившись в чужое безмолвие, молчали тоже.       Давид впервые видит Микаэля после того, как тот пожертвовал свои силы на воскрешение предателя Синнера, – который вроде как, по итогу, сделал за них всю работу, конечно, перед этим их ею и обеспечив, – а на месте архангела различает лишь его блеклую тень. И без того скуластое лицо мужчины осунулось, а под его выцветшим взглядом залегли синие тени. Демон наблюдает такое впервые – всегда идеальный Микаэль выглядит практически как обычный человек. Измотанный, слабый и разбитый человек. В этом зале он был единственный, помимо Давида, кто сложил свои крылья.       Но, несмотря на произошедшее, в демоне всё ещё хранилось уважение к директору, и именно поэтому на чужой вопрос он произносит краткое:       – Если бы Микаэль молился дьяволу, я бы это почувствовал, уж поверьте.       Авл, откинувшись на высокую спинку стула, фальшиво смеётся, а остальные члены Совета мрачнеют на глазах. Давид приподнимает уголок губ, когда слышит, что Микаэль в этот момент слабо усмехнулся.       – Кажется, я спросил вас не об этом, – недовольно замечает седой небожитель.       – Прошу прощения, но я бы ответил так на любой ваш вопрос после того, как ваш коллега оклеветал моего друга.       На слове «друг» сердце архангела предательски ёкает, и он поджимает губы, вдруг чувствуя за своей двухмесячной скорбью призрак совести. Микаэль утоп в затворничестве и пренебрёг своими бывшими подчинёнными, потому что банально не мог заставить себя смотреть им в глаза. Он не боялся увидеть в них осуждение или презрение – архангел привык к этим эмоциям в себе самом, – он боялся, что его личную трагедию опорочат. И Микаэль оставил все свои переживания и чувства при себе, потому что никто, кроме него, не достоин их видеть. Кроме него и ещё одного человека. Но это уже было неважным – по крайней мере, архангел убеждает себя в этом вот уже третий месяц и планирует продолжать делать это всю оставшуюся вечность, чтобы хоть как-то увеличить шансы на то, что когда-нибудь ему станет легче. Пока выходило паршиво, но это всего третий месяц. Впереди таких бесконечность.       – Но если вы правда хотите услышать о том, что случилось после землетрясения, от меня лично, – продолжает Давид, – то ничего нового я вам не расскажу. Рафаил вытащил избранную из завала, а Сомнус с Фурием забрали Микаэля и Малека Синнера. Но, думаю, об этом они рассказали в красках.       Советник хмурится, будто ожидал от демона большего, но Авл, услышав имя смертного, тут же поддаётся вперёд.       – Малек Синнер. Очень интересно, – медленно проговаривает он, смакуя новое знание, и хищно смотрит на Микаэля. – Подходящие слова для того чтобы вписать их в графу «причина увольнения», да?       И терпение архангела лопается.       – Я прекрасно осведомлён о характере своего наказания и полностью его принимаю, – холодно отрезает он в чужие прищуренные глаза, блестящие злорадством. – Я не понимаю одного – причины, почему я здесь. Если это всего лишь бюрократия, то я больше не собираюсь в ней участвовать.       Авл нехорошо улыбается, но его взгляд становится острее.       – Что вы, Микаэль, – заискивающим тоном произносит он, – мы собрались здесь, потому что это всё серьёзные вещи, и хотим узнать от первоисточника причину такой небывалой тупости.       – Авл! – неожиданно громко выкрикнув, осекает его седовласый небожитель, тем самым приобретая вид гораздо живее, чем за всё то время, что Микаэль его видел. – Это не бюрократия – мы позвали вас сюда, чтобы предложить вам иной вариант, который способен уладить произошедший…инцидент со всех сторон. Восстановить баланс справедливости.       Микаэль слегка приподнимает брови.       – Неужели? – хмыкает он. – Я вас слушаю.       – Никто из нас не может игнорировать тот факт, что, несмотря на все нюансы, вы спасли мир от Апокалипсиса, пусть и не по плану Божьему. И мы готовы закрыть на это глаза, учитывая вашу верную службу и прошлые заслуги.       Брови архангела падают обратно – он заведомо знает, что за этими словами последует одно большое «но», не предвещающее ничего хорошего. И именно этим Микаэль интересуется:       – Если?       – Если вы дадите согласие на то, чтобы вам стёрли память.       Микаэль замирает, смотрит на Совет распахнутыми глазами, а потом внезапно смеётся, на целый зал – его эхо разносит чужой нездоровый смех по всему неоправданно большому пространству, ведь все, кто в нём находятся – не больше бабочки-однодневки. Все они умрут, если им подрежут крылья, но Микаэль смеётся, потому что свои в этом месте больше никогда не расправит.       Небожители с вытянувшимися лицами наблюдают за тем, как архангел заливается хохотом – даже говорливый Авл замолкает и с недоумением смотрит на чужую истерику, и от этого Микаэлю становится ещё смешнее. А Давид, услышав чужое предложение, хмурится и невольно удивляется этой жестокости – Совет мог предложить архангелу что угодно, любой исход, но выбрал именно это. Главное отличие небес от преисподней – это то, что ад от своих злодеяний хотя бы не открещивается.       Микаэль думает о том, как раньше был слеп, но теперь, когда ему подарили уверенность и совершенно новый взгляд на мир – вообще взгляд на мир, потому что до этого архангел не имел тот вовсе, – всё стало таким очевидным. Все они – и ангелы, и демоны, и смертные, действительно созданы по Его подобию, потому что Он – обыкновенный трус и лжец, чужими устами благородно предложивший Микаэлю «выход». Вот только глаз архангела уже не берёт противный небесный свет, и он всё ясно видит. «Выход» – это очередная насмешка и попытка указать на истинное место Микаэля, на удобное для Него место: стоять и прислуживать. И архангелу их всех, небожителей, очень жаль, потому что те глубоко ошибаются: когда он сказал, что его имя – Микаэль, то сделал это не из вредности.       Его имя Микаэль, а его место – на земле. Именно там он обрёл себя, и именно там он понял смысл дома.       – Я покидаю небеса сегодня же, – говорит Микаэль с резко посерьёзневшим лицом, на котором не осталось и следа от прежнего нездорового веселья.       После его слов старший член Совета внезапно вскакивает из-за стола и восклицает:       – Михаил, перестаньте глупить и подчинитесь Его воле. Он готов простить вас, так будьте же благодарны.       Микаэль, уже развернувшийся к выходу, чтобы поскорее покинуть это место, останавливается и оборачивается, кидая на члена Совета ледяной взгляд.       – Его пути неисповедимы и мои тоже, ведь Он сам даровал мне это имя. Прощайте.       И архангел толкает от себя массивные двери и выходит в омерзительно светлый и пустой атриум. За своей спиной он оставляет гробовое молчание и, ощущая это звенящее напряжение, впервые, будучи в этом месте, чувствует абсолютную свободу.       Пребывая в этих смешанных чувствах, архангел уверенным шагом идёт к выходу, как внезапно из двери в него влетает девушка, а в её спину – уже другая и роняет из рук папирусы. Микаэль быстро отшагивает от ангелов и наклоняется, чтобы поднять чужие бумаги: он протягивает их девушке, и она, замерев, не сразу те принимает, а потом, смутившись своей заминке, быстро выхватывает из его рук папирусы. Обе ангела покорно склоняют перед ним свои златокудрые головы, и Микаэль, подавив в себе неприятное чувство, кольнувшее его грудь, кланяется им в ответ. А потом, не дожидаясь чужой реакции или того хуже – почтительных слов, поднимает голову и спешит к выходу. Прочь из этого места.       Но на лестнице его нагоняет Давид, и на звук спешных шагов Микаэль разворачивается. Демон останавливается и, глубоко вздохнув, взъерошивает свой кудрявый затылок.       – Прости, Микаэль. Наверное, мне стоило сказать больше слов в твою защиту, – виновато говорит он.       – Тогда бы ты соврал, – архангел складывает руки перед собой и кратко пожимает плечом. – Ты мог не приходить, Давид, но пришёл, это уже стоит моей благодарности.       Давид простодушно отмахивается.       – Разве я мог не прийти?       – Мог, – серьёзно кивает архангел.       Демон на него как-то странно смотрит, а потом, подбоченившись, аккуратно спрашивает:       – Ты…вообще как?       От такого простого вопроса Микаэль не сдерживается и прыскает, но не зло, а понятливо. В такой ситуации он бы тоже задал этот вопрос, но когда его задают тебе, то всё становится в разы сложнее.       Как он? Словно вышел из бессрочного заточения и вместе с этим обрёк себя на очередное заключение – вот как Микаэль. Он ощущал свободу и предчувствовал её скорое обесценивание, потому что когда чего-то в избытке, то оно обязательно потратится впустую. У архангела теперь есть воля, неограниченная и полномасштабная, но что с ней делать – он не имел ни малейшего понятия.       – Мне предстоит с этим разобраться, – честно отвечает Микаэль и себе, и демону, ловя в ответ солидарный кивок. – А что насчёт тебя? Небеса станут твоим новым домом, уже официально?       Давид усмехается.       – Думаю, пока подзадержаться здесь, да, – он осматривается и сощуривается. –  Правда, светловато у вас здесь.       Микаэль смотрит на противно-белоснежный коридор суда и хмыкает.       – Хотел бы я сказать, что ты привыкнешь.       – Но врать не будешь? – понимающе улыбается Давид.       – Врать не буду.       Мужчины тихо смеются, но за этим смехом скрывалось неизбежное – их прощание. Они оба об этом знали, но предпочли разговоры об ослепительной округе небес более серьёзным вещам: Давид прекрасно понимал, что Микаэль ни на один из вопросов, которые он действительно хотел задать, не ответит, а архангел всё ещё испытывал перед демоном свою вину и не знал, как вести себя с тем, кто обладает лишними знаниями. И, когда они замолкают, Микаэль протягивает свою ладонь первым.       – Спасибо, что пришёл сегодня.       Давид смотрит на протянутую руку всего секунду перед тем, как крепко её пожать. Никакого враждебного жара от неё он уже не почувствовал.       – Удачи, Микаэль.       Архангел кратко улыбается и, сжав чужую руку в ответ, отстраняется. Он вступает на лестницу и вскоре скрывается за её пролётом.       Демон остаётся в пустом коридоре в одиночестве и слушает, как звонкие шаги мужчины отскакивают от стен постепенно затихающим эхом, который отчаянно пытался удержать присутствие архангела, но у него ничего не получается – те исчезают навсегда. Вместе с ними исчезает и Микаэль.

***

      Скрипит дверь – за ней привычный мрак и пустота. Здесь было холодно, словно в склепе, а время остановилось без всяких сравнений. Это место принесло Микаэлю лишь утраты и теперь, вернувшись сюда, как настоящий мазохист, снова, ему уже нечего терять. «Астрея» больше не сможет у него ничего забрать, – всё будет иначе. Он заберёт отсюда то, что принадлежит ему.       Микаэль заходит в свой кабинет впервые за три месяца, и раньше такой срок ему казался ужасно ничтожным – в масштабах всей вечности, конечно, так оно и было, – но теперь он переступает порог застывшей во времени комнаты и чувствует, как со всех сторон на него начинают давить воспоминания. На мебели нет никакого осадка заброшенности, потому что это место старалась избегать даже пыль, но в каждом углу, притаившись, лежали застывшие обрывки прожитых дней. Микаэль смотрит на книжный шкаф, в котором хранились книги, которые он никогда больше не прочитает и, признаться честно, даже и не планировал; смотрит на пару кресел, в которые уже никто из его подчинённых не сядет и не будет раздражать своими проблемами, решить которые способен только директорский разум. Арочное окно глядит на него с всё той же холодной гордостью, и Микаэль больше не встанет рядом с ним, заведя руки за спину и пряча свою задумчивость о совершенно других вещах от собеседника, который наверняка говорил о чём-то важном.       А потом он смотрит на стол. Его лицо медленно мрачнеет, потому что Микаэль сразу видит, как на нём, совершенно нетронутым, лежит толстый записной блокнот в кожаном переплёте. Он лежит абсолютно так же, как Микаэль его оставил, вслепую бросив в порыве злости. Тогда тот виделся для него издёвкой, физическим отражением чужого обмана, но сегодня он вернулся в «Астрею» только ради него. Теперь Микаэль готов узнать истинную природу этой вещи и, наконец, понять, почему из всего рукописного барахла, который хранил Малек, тот отдал ему именно это.       Микаэль подходит к столу ближе, стараясь не давать себе время для заминки – если позволить мыслям выйти на волю, то он не выстоит перед их натиском. Его борьба, ведущаяся в собственной голове, была нескончаема, и теперь, когда он обрёл свободу, то вместе с ней обрёл и осознание. Из темницы разума Микаэль больше не выйдет – это слишком трудно даже для архангела в отставке, что уж говорить об обычных людях. Именно поэтому он подходит к столу и берёт в руки записную книгу.       Микаэль даже успевает поверить в то, что в нём всё ещё есть силы сохранять самоконтроль, но он открывает первые страницы. В его глаза бросаются рваные буквы – почерк Синнера просто ужасен, он понял это ещё тогда, когда читал чужие строки в воспоминании, – но сейчас они вызывают у мужчины отнюдь не усмешку и не закат глаз. Микаэль смотрит на написанные размашистым и спешным почерком слова, а его сердце тонет в крови, обливаясь ею, и, если бы оно имело способность дышать, то непременно бы задохнулось.       Он присаживается на край стола и просто смотрит в книгу – просто смотрит на разлинованные линии, на игнорируемые соединения в словах: кое-где Малек писал прописными, а где-то печатными буквами, видимо, ведомый очередным порывом. Микаэль нисколько бы не удивился, узнай он, что так оно и было: что Синнера накрыло волной вдохновения или страсти, которой профессор так подвластен, и тот просто не успевал за своими мыслями. Он почти может это представить – то, как Малек пишет, ведь его отношение к собственному делу видел собственными глазами.       Малек Синнер безжалостен к своему разуму, а свои чувства и вовсе считает за пустое место. И Микаэля это всегда в нём удивляло, но, узнав профессора, он стал очень хорошо его понимать: Малек вёл себя чрезмерно уверенно, даже нагло, только потому, что знал – ему нужно напасть первым, задавить своими словами прежде, чем кто-то другой успеет сказать лишнее и способное на то, чтобы Синнера обезоружить. Раньше Микаэль вёлся на эти выходки постоянно, но вскоре раскусил Малека и начал говорить сам. Микаэль начал говорить, а Малек стал вслушиваться – чужим словам он открылся и доверился. Он говорил о Синнере правду, и тот от неё не уворачивался.       А сейчас в своих руках Микаэль удерживает чужое прошлое: он мельком задевает содержание строк и понимает, что перед ним не просто личные записи профессора, а черновик работы, возможно, той самой, малую часть от которой Малек позволил ему прочитать. И он, думая об этом, смелеет и заглушает своё заполошно бьющееся сердце чужими строками. Микаэль начинает читать.       «<…> чувствую себя безумцем: больше не могу находиться рядом с людьми долгое время, потому что прекращаю понимать, где я, а где другой человек. Наверное, всегда я – это кто угодно, кроме себя самого, потому что только рядом с людьми я начинаю чувствовать. И эти эмоции меня поглощают, вместе с этим пугая: я хочу быть к ним ближе, но понимаю, что если допущу их к себе хоть на дюйм, то уже не остановлюсь. Пустота внутри меня слишком большая и голодная – я не смогу её контролировать.       Буду сокращать время приёмов и урезать контакты с людьми. Не лучший вариант, сам знаю, но иных альтернатив пока не вижу. Раньше же справлялся и сейчас справлюсь. Нужно время.       <…>       Чем больше я провожу время наедине с собой, тем больше думаю о том, что упускаю. Я мог потратить его на что-то полезное, получить информацию. Получить эмоции. А сейчас я их не чувствую. Совсем. Перестал, как только решил следовать этому идиотскому плану. Урезать контакты? Ведь сразу понимал, как это глупо и опрометчиво. Не думаю, что диабетик решит самостоятельно отказаться от инсулина, потому что посчитал, что без него он станет здоровее. Мне нужны люди – только с ними я понимаю, что и сам человек»       Микаэль читал первые страницы, и всё это время его брови были нахмурены, но не в попытке понять чужие слова, а в попытке понять чувства Малека. Он и до этого знал, что Синнер слишком сильно проникается ощущениями, идущими от других людей, но никогда не слышал от него лично, почему тот это делает – Микаэль догадывался сам, чувствовал эту нездоровую нужду Синнера в чужих эмоциях, но даже не мог подумать, что тот воспринимал её за реальную необходимость. Если Малек действительно считал, что без других людей он не существует, то Микаэля это ужасало. Ужасало, а ещё вызывало горькое чувство сожаления, – он уже знает, что то будет преследовать его на протяжении всего чтения. Но Микаэль пришёл сюда именно за этим и продолжал это делать – упрямо читать дальше, страницу за страницей.       Синнер срывался, скитался от человека к человеку, выявлял для себя всё больше и больше чувств и эмоций и понимал, как до этого был чрезвычайно жалок. Пока все ощущали мир, он видел лишь собственную обозлённую тень, которая ополчилась против него же за то, что Малек не может испытывать то же самое без всяких проводников. Малеку нужны были люди, и тень сжирала его за это, нашёптывая, чтобы тот прекращал вестись на лёгкие пути и вернулся к началу. Синнер должен был начать с себя, а не кидаться на других и, потроша чужое нутро, отчаянно пытаться найти в этих останках свою суть. Малек искал не там, но очень долгое время этого не понимал. Он так и не смог этого понять, потому что сейчас Микаэль читал заключённое в страницах прошлое, а Малека Синнера, которому удалось осознать свои ошибки, уже не существует. Есть только прошлое и стёртое настоящее, и никто из этих версий никогда не доберётся до истины. Теперь один Микаэль стал её хранителем.       Он так думал, пока не наткнулся на написанные поверх оригинального текста красные пометки. Где-то они были совсем маленькими и расположенными ровно над фразами, словно Малек, оставляя их, был не совсем уверен, что это стоит делать, но где-то правки были настолько огромные, что перекрывали целые страницы. Сначала Микаэль прочитывал жирное и подчёркнутое несколько раз «Чушь!», и только потом рассматривал за ним содержание листа.       Синнер писал о том, что он нашёл смысл в своём проклятье – он должен общаться с людьми, как можно больше и с самыми разными, желательно с теми, кто находился в нестабильном психоэмоциональном состоянии. Так профессор считал, что сумеет познать все грани ощущений за раз – он станет единственным, кому это удастся, и станет единственным, кто при этом сохранит рассудок. Малек Синнер станет идеальным человеком: его разум будет чист и при этом заимеет способность получать безграничную эйфорию без вреда для тела – он сможет контролировать каждую эмоцию, а те, которые станут выбиваться из его личных стандартов, сразу от себя отбросит. Вот в чём был замысел – контролировать и настраивать свои чувства самостоятельно. Но для этого ему нужны были люди – люди, с которых он будет стягивать угодные ему эмоции.       Эта страница была почти полностью перечёркнута Малеком, и Микаэль не до конца понял, что именно Синнер хотел с собой сделать, но это ему было и неинтересно, потому что написанные чёрной пастой слова принадлежат не профессору, а больному и потерянному человеку. Микаэль верил только красным словам – они были авторства его Малека, настоящего Малека, и его вердикт был таков:       «Единственным, кем я стал при этой схеме, – это первым наркоманом, торчащим от чужих эмоций»       И таких пометок было десятки: Синнер отвергал почти каждое слово, которое ранее писал с чётким убеждением в том, что он отыскал истину. Настоящий Малек Синнер моментально перечёркивал эти бредни и давал своей прошлой версии прописную пощёчину.       «Нет. Ты ни хрена не понял»       «Не могу поверить в то, что я мог писать это на полном серьёзе. А ещё говорить вслух»       «Немыслимый бред»       Микаэль не заметил за собой, как начал улыбаться, – он буквально слышал голос Синнера, уставший и одновременно пропитанный раздражением, такой, каким бы тот говорил свои слова вслух. Вдвойне забавно было осознавать то, что Малек общался сам с собой, и, судя по красным строчкам, написанным с резким презрением, профессор был на себя ужасно зол. И Микаэль может понять его злость – моментами он сам выпадал из времени и слышал в чёрных словах Малека, но потом натыкался на краткие красные заметки, и с него сходила всякая тяжесть. Синнер всё понял.       Только какой теперь в этом смысл?       Микаэль сидел так долго – на краю стола, не сдвигаясь с места, и не мог оторваться от того, чтобы читать и проживать чужую жизнь. На этих страницах было запечатано всё, что Малек пережил: там была его боль, радость, безумие, бесконечные размышления о жизни и о том, что ему нужно сделать для того чтобы перестать проникаться людскими переживаниями. Синнеру нужна была от них лишь эмоция, а не то, что за ней следует километровым шипастым хвостом – но так не бывает. Каждое чувство по своей сути несамостоятельно, но Малек, пребывая в затуманенном состоянии от яркости ощущений, об этом забыл. Вся его задумка об «идеальном человеке» пошла ровно по противоположному сценарию, и профессор не мог мыслить ясно – весь текст становился одной сплошной эмоцией, и такой чужеродной, что Микаэль, читая его, просто не мог поверить, что это всё писал один человек. Малек словно был разными людьми в зависимости от страницы – где-то он ужасный циник, где-то был невероятно эмпатичен и даже выражал сопереживание тем, с кем продолжал вести разговоры. На каких-то строках Малек прославлял себя и сравнивал с богом, а на каких-то – считал себя полным ничтожеством.       В такие моменты Микаэль даже не мог представить, насколько борьба внутри Синнера была невыносимой: грани личности профессора стирались с каждой страницей и с такой скоростью, что вскоре Малек с них окончательно пропал. Исчезли красные строки, и осталась только чернота, но даже в ней Микаэль не узнал ни одну из версий Синнера, словно за него писал кто-то совсем иной. Даже почерк показался ему другим, более выверенным и с большим нажимом – в нём не было истинной манеры Малека, который писал, не задумываясь, а здесь же от слов шло нехорошее планирование. Это был заученный текст, повторенный в письменном виде, чтобы не забыть – вот как он ощущался. И когда Микаэль доходит до следующих строк, то внутри него всё резко каменеет.       «<…> Дело не во мне. Всё дело в мире и в людях, ничтожествах, которые в нём проживают. Мало изменить себя, нужно изменить их всех. Ни одна конструкция не будет держаться лишь на убеждённости в том, что она стабильна. Идеальный конструкт имеет в себе опоры, а если те сгнили, то в них нет никакого смысла. Нет смысла внедрять в себя программу, не внедрив её в остальных. Но я не потратил время зря. Нет. Проделав этот путь, я вышел к тому, что наконец поможет мне достичь конечной точки.       Он пришёл ко мне сам и разделил мои взгляды. Не уверен в том, что всё это было на самом деле, но после нашего разговора я почувствовал лёгкость. Теперь стало гораздо проще, голод пошёл на спад. Это предчувствие скорого успеха или действительно что-то потусторонне влияет на моё состояние – не знаю.       Он сказал мне, что скоро придёт моё время, и когда оно настанет, я пойму и всё вспомню. Не понял, что значит «вспомню», ведь я и так всё помню, но это мелочи, если оно принесёт свои плоды. Впервые за последние годы я верю в то, что всё получится»       Микаэль не успевает осознать прочитанное, потому что абсолютно могильную тишину дома прерывает глухой стук в не до конца закрытую дверь. От неожиданности он резко дёргается и роняет из рук записную книгу – та падает ему под ноги, а Микаэль вскидывает настороженный взгляд на дверь. Когда та несмело приоткрывается и на её пороге появляется Одри, мужчина замирает.       – Микаэль? – удивлённо спрашивает она. На лице девушки отражается точно такое же смятение.       Как только он слышит чужой голос, то сразу расслабляется – почему-то теперь Микаэлю требовалось какое-то подтверждение реальности происходящего, возможно из-за того, что на несколько часов он полностью из неё выпал. И теперь Микаэль слышит голос Одри и верит, что сейчас, замерев на пороге, стоит действительно она, а не его галлюцинация.       Он сразу выпрямляется и, расслабив пальцы, которые вцепились в край стола, кивает.       – Здравствуй, Одри. Не думал, что в доме кто-то будет.       Видимо, девушке тоже было необходимо убедиться, что перед ней реальный архангел, а не проделки этого странного места, играющегося с чужим разумом, потому что Одри смелеет и проходит в кабинет.       – Могу сказать то же самое, – слабо улыбается она и внимательно смотрит на Микаэля, как то обычно бывает с людьми, впервые после долгого времени увидевшими своего знакомого. И в глаза Одри сразу бросаются изменения: архангел был в белой рубашке, едва ли не в той же, в какой она видела его в последний, тот самый, раз, но при этом тот выглядел совсем по-другому. Так, словно он окончательно перестал притворяться, что с ним всё в норме – пусть его голос и звучит так же сдержанно и сквозит прохладой, Одри не обманешь. Особенно, когда она прекрасно знала, в чём дело. – Давно вернулись?       – Только что, – отвечает Микаэль. – Но я ненадолго, зашёл сюда забрать кое-какие вещи.       Одри слегка хмурится, потому что ей было известно, какая участь грозила архангелу – он ждал суда, и, судя по тому, что мужчина вернулся, тот уже завершился.       – Вернётесь обратно на небеса? – неуверенно интересуется она, замаскировав этим вопросом настоящие слова, которые её волнуют.       «Какой вердикт?»       Лицо Микаэля тут же накрывается тенью, и он, отведя от неё взгляд, мотает головой.       – Нет.       Его краткому ответу Одри почти не удивляется и даже не предпринимает попытки что-либо уточнять. Наверное, будь она на месте архангела, то поступила бы так же. Промолчала.       Вскоре Микаэль возвращает на неё взгляд и спрашивает сам:       – Ты живёшь здесь?       Неожиданному вопросу Одри нервно усмехается и сразу представляет, как она, совершенно одна, продолжает жить в этом жутком доме. Здесь не осталось никого, кого она могла бы встретить ночью, проснувшись от очередного кошмара или вовсе не заснув от бессонницы: пойди она на кухню, то сразу бы наткнулась на Давида, который моментально предложил бы ей заварить зелёный чай или, если девушка пожелает, чего покрепче. Если бы Одри захотела прогуляться, то непременно бы наткнулась на сидящего под луной Кассиэля и молча опустилась бы рядом с ним на скамью. Они бы молчали и смотрели на Астрею, думая каждый о своём. А ещё Одри всегда могла прийти в самую скромную комнату в этом доме, словно вырванную из контекста – настолько она не подходила ко всему готическому агентству. Она бы могла пойти к Рафаилу и, встретив в его вечно печальных глазах огонёк счастья и лёгкости, ей стало бы легче и самой. Но никого из них теперь здесь нет, и это место потеряло всякий смысл.       – Нет, конечно, – горько улыбнувшись, отвечает она. – Я вернулась в город, приезжаю сюда раз в неделю полить растения.       – Полить растения? – приподнимает брови Микаэль.       – Ага, – усмехается Одри, замечая чужой скептицизм. – Знаю, им наверняка плевать на воду, ведь они вроде, как и всё здесь, застыли во времени и кроме меня их никто никогда не поливал, но…       Девушка так и не находит концовки для своих слов, но Микаэль её всё равно понимает – Одри нужна была причина для того чтобы сюда возвращаться. Он не знает, что конкретно та пыталась здесь найти, потому что если бы в агентстве не осталась одна-единственная вещь, лежащая у него под ногами, сам Микаэль бы сюда не вернулся.       Но ещё он знает, что кроме «Астреи» ему больше некуда идти.        –…а ещё я прихожу сюда, чтобы посидеть в саду, – продолжает Одри. – Кассиэль меня попросил, хотя я сделала бы это и без его просьбы. Рядом с ней мне всегда было спокойно.       Микаэль кивает, хотя чужие чувства не разделяет. Рядом с Астреей он всегда ощущал какой-то дискомфорт, а весь остаток дня ещё и чувствовал, что за ним следят невидимые глаза, видящие его насквозь. Микаэль никогда не задерживался в саду больше, чем того требовали обстоятельства, а вскоре и вовсе перестал в него выходить. Он стал смотреть на него через окно, а потом появился Малек Синнер.       Да, а потом появился Малек.       – Всё ещё работаешь с людьми? – спрашивает Микаэль, сбрасывая с себя воспоминания.       – Нашла в себе смелость вернуться, – кивает Одри спустя небольшую паузу, словно задумавшись, стоило ли об этом говорить.       Микаэль не понимает этой краткой заминки, а потом видит, как чужой взгляд вдруг падает на книгу, лежащую на полу кожаной обложкой вверх, и Одри медленно хмурится.       – Это правильно, – отстранённо говорит Микаэль и тоже смотрит себе под ноги. – Нет никакого смысла в том, чтобы идти на поводу у своих страхов.       – Да, – вяло кивает Одри. – Я тоже так подумала.       – Хорошо.       – Хорошо.       Они встречаются взглядами, и Микаэль понимает, что больше не сможет удерживать на себе этот груз. Он вздыхает и, глядя в чужие глаза, серьёзно произносит:       – Прости меня, Одри. За всё.       Девушка поражённо распахивает глаза и застывает на месте.       – Микаэль…       – Если бы не Рафаил, ты бы погибла, – прерывает её архангел. – Из-за меня.       Одри тут же поджимает губы и уводит от мужчины взгляд. Она плохо помнит, что произошло после того, как весь подземный зал стал обрушиваться и уходить вниз ещё глубже. Перед её глазами была лишь белая ослепляющая сфера, укрывавшая в себе Микаэля и Малека, а потом та внезапно лопнула и своей мощной вибрацией всколыхнула стены, и колонны, удерживающие потолок, не смогли её выдержать и стали покрываться трещинами. Перед Одри мелькнули знакомые белые крылья, а потом – полный мрак. Она давно очнулась, но ощущала себя так, словно её глаза всё ещё были закрыты.       – Вы его видели? – осевшим голосом спрашивает Одри.       – Нет. Он не пришёл на суд.       Девушка кивает сама себе, а потом вдруг серьёзно смотрит на Микаэля.       – Ему стыдно.       – Что? – искренне удивляется архангел. Он ожидал услышать от девушки всё что угодно, был готов к чужим обвинениям в том, что из-за него Рафаил пострадал, ведь тому пришлось применить почти все свои силы, чтобы разобрать завалы и достать оттуда Одри. Но девушка смотрит на него с аккуратностью, которая говорила за неё, и Микаэль всё понимает. Внутри него что-то обрушивается, но он не показывает виду и говорит прежде, чем Одри успеет ему ответить: – Рафаил выполнял приказ. Если бы он этого не сделал, то сделал бы кто-то другой.       Одри непонимающим взглядом прослеживает за тем, как Микаэль наклоняется и поднимает с пола книгу.       – Его стыда это не отменяет, – не соглашается она. – Рафаилу очень стыдно. Я это знаю.       Архангел кладёт поднятую книгу на стол и, бездумно пригладив кожаный переплёт, отстранённо говорит:       – Кому здесь должно быть стыдно, так это мне. Я подставил всех вас. Подставил себя. И что по итогу? – Микаэль вскидывает на Одри холодный взгляд, но тот не был адресован девушке. Сейчас он говорит сам с собой. – Мои действия понесли за собой только разруху. Я хоть кого-то спас?       – Шутите? – приподнимает брови девушка. – Вы спасли мир, Микаэль.       Архангел криво усмехается и мотает головой.       – Нет. Его спас не я.       После его слов повисает нехорошая тишина, и Микаэль думает, что сегодня просто такой день – ему было суждено оставлять после себя это скребущее душу чувство недосказанности и невыраженной боли. Но он не может себе позволить выпустить свои чувства наружу, потому что это всё ещё открытая и кровоточащая рана – на неё с лёгкостью налетит всякая грязь, если приоткрыть пластырь хоть на чуть-чуть. Но Одри смотрит на него с таким пониманием, с таким сочувствием, и Микаэлю становится ещё больнее. Он знает, что девушка всё понимает – все астрейцы всё понимают, но они продолжали идти на поводу бывшего директора, то ли действуя по старой памяти, то ли из-за неловкости. И архангелу, по большей степени, плевать, чем все они руководствуются – ему стыдно и невыносимо больно в любом случае. Но некоторые вещи всё-таки требуют изменений – прошло три месяца. Целых три месяца, и на два из них Микаэль впал в безмолвие.       Иногда стоит просто начать – сделать первый шаг и дальше всё пойдёт легче. Сегодня Микаэль едва ли не впервые заговорил, а значит пришло время задавать вопросы вслух, а не гонять их по кругу в своей голове. Там никогда не будет ответов, потому что некоторые вещи требуют того, чтобы говорить их вслух. Кто-кто, а Микаэль знает об этом не понаслышке.       – Ты видишься с Малеком?       Одри распахивает глаза.       – Микаэль, вы уверены, что…       – Просто скажи, видишься или нет, – холодно отсекает архангел.       Девушка вздыхает и, кинув на мужчину неуверенный взгляд, тихо отвечает:       – Да. Мы иногда пересекаемся в клинике.       Неожиданно для неё Микаэль спокойно кивает и складывает руки перед собой.       – Хорошо.        – Но Микаэль, – не выдерживает Одри и серьёзно смотрит на бесстрастного архангела. – Малек не помнит ничего о событиях последних месяцев.       Лицо мужчины хмурится, но он остаётся непоколебим.       – Знаю.       – И не помнит «Астрею».       – Я знаю, Одри.       – Он не помнит вас.       И тут в глазах Микаэля вспыхивает дикий огонь, очень похожий на то, какой искрой блеснули его глаза перед тем, как он сбросил со своего плеча чужую руку и взялся собственной за древко копья. Сейчас Одри просто прирастает к полу и очень жалеет обо всём: она жалеет, что не может слиться с пространством, чтобы этот взгляд прошёл мимо неё, жалеет, что всегда и во всём пытается отыскать правду и, наконец, жалеет, что вообще пришла сегодня в «Астрею». А Микаэль смотрит прямо на неё и, казалось, даже не собирается моргать, – девушке становится уже физически некомфортно выдерживать это пристальное внимание, и она первой отворачивается от мужчины. Но всю левую половину её лица печёт молчаливой яростью – от неё было не скрыться.       Но когда Микаэль начинает говорить спокойным голосом, Одри дёргается именно от его тона, а не от неожиданности:       – Продолжай видеться с ним, Одри, если, конечно, ты этого хочешь. Пускай с ним рядом будет кто-то, кого он знает и с кем сможет поговорить.       – Если что-то вспомнит? – искренне спрашивает девушка.       Архангел горько улыбается.       – Нет, Одри. Он не вспомнит.       – Откуда вы это знаете? – вскидывается оценщица. – Ведь я тогда всё вспомнила. Рафаил стёр мне память, а я всё вспомнила!       – Одри, – снисходительно на неё посмотрев, холодно говорит Микаэль. – Ты всё вспомнила, потому что Малек тебе в этом помог.       – Так я могу помочь ему тоже! – упрямо заявляет она, и архангел мотает головой. – Проведу сеанс гипноза, как Малек проводил его мне. Я смогу.       Микаэль смотрит на неё опустевшим взглядом, и Одри неверяще приподнимает брови.       – Вы не хотите, чтобы он вспоминал? – понимает она.       – Нет.       Но девушка решает идти до конца.       – Но почему? Вы спасли ему жизнь, Микаэль! Ради чего? Ради того, чтобы он всё забыл?       Каждый вопрос врезается в Микаэля отравленной стрелой, но он твёрдо стоит на ногах и понимает, что от правды бегать больше не получится. Он спас Малеку жизнь, потому что тот её заслуживал, как и всякий человек, совершивший ошибку, а профессор заслуживал её вдвойне, потому что был готов пожертвовать собой, чтобы всё исправить. Да, всего этого можно было избежать, если бы Синнер признался Микаэлю сразу, но это же Малек. С ним никогда не было просто.       Но Микаэль спас ему жизнь не только поэтому, не за его раскаяние. Он спас Малеку жизнь, потому что как только увидел вонзившееся в его грудь копьё, никакого другого исхода и не знал – ему даже не пришло в голову, что он оставит Синнера умирать. Он вернул бы его к жизни, даже если перед этим тот бился против него – вместо Фелонии Микаэль сам бы проткнул Малека копьём, а потом сделал бы всё то же самое. При любых действиях исход один. Микаэль всегда бы возвращал Синнеру жизнь, потому что был ему должен – Малек подарил ему мир, подарил ему новые мысли и причину существования. Выбирать себя и жить для себя, потому что такое, оказывается, возможно.       Микаэлю всё ещё больно и ему будет больно ещё какое-то время. За его спиной, воспользовавшись тем, что он был без сознания, небожители заставили Рафаила стереть Малеку память, потому что все они – жалкие трусы. Никто бы не посмел убить Синнера ещё раз – все прекрасно знали, что, если они избавятся от профессора, Микаэль придёт в себя и обязательно закончит начатое и позволит Апокалипсису войти в этот мир. И пускай никто из них не сомневается – архангел бы так и сделал.       Но с каждым днём, прожитым с тянущей резью в груди, потому что у него отобрали единственного, кто из всех существ разглядел в нём потребность обрести свободу, Микаэль стал допускать до себя мысль, что, возможно, так будет лучше. Теперь они в расчёте, и каждый из них заслуживает новой жизни. Они оба должны обрести себя заново – Малек, избавившийся от всей черни, засевшей внутри него долгом и собственными истязаниями, обязательно найдёт себя сам, а Микаэль, который никогда и не знал, кем хочет быть, теперь это поймёт.       Всё это архангел для себя понимает и очень сильно хочет верить, что оно воплотится в жизнь, но вслух говорит совсем другое, потому что его меланхолия всё ещё принадлежит только ему и Малеку.       – Оберегать и спасать людей – таков мой долг.       Он видит, как лицо Одри вытягивается от удивления, а потом приобретает некоторую окраску разочарования. Девушка ему не верит, и в этом Микаэль с ней солидарен.       – Я поняла вас, – кратко кивает она, – но хочу, чтобы и вы меня поняли и услышали: если вам понадобится моя помощь, любая, я помогу.       Архангел слабо улыбается и кивает.       – Спасибо, Одри. Я сделаю для тебя то же самое.       Одри улыбается тоже, и между ними повисает очередная тишина, но впервые за день Микаэлю она кажется не обременённой никакой тяжестью. Они молчат и оба знают, что каждый из них оставил за собой невысказанные слова и переживания, и именно эта не требующая слов обоюдная понятливость и дарила чувство лёгкости.       Какое-то время они так и стоят, но потом Одри решает покинуть мужчину, не забыв перед своим уходом сказать, что Микаэль может звонить ей в любое время. Архангел провожает её до двери, а потом снова возвращается в свой кабинет. На столе его ждёт книга, которую он намерен сегодня прочитать целиком, и, садясь в кресло, он берёт её и раскрывает. Микаэль пролистывает страницы на моменты, которые ещё не успел прочитать, как внезапно натыкается на заложенную между них белую визитку – видимо, Малек оставил её по забывчивости. Но потом взгляд мужчины смещается на строки книги, и он видит на них красные пометки, которые закончились уже где-то на трети от всех записей, а сейчас Микаэль перешёл за первую половину. Он хмурится и принимается читать основной чёрный текст.       «<…> Каждый раз поражаюсь тому, что у человеческой глупости нет никаких границ – они повсюду орут о любви, боготворят её и превозносят, хотя понятия не имеют, что та на самом деле собой представляет. То, что они называют «любовью» – это красивая обёртка, за которой скрывается похоть и обыкновенное сношение. Всё в итоге сводится к сексу, а байки о том, как люди готовы бросаться в огонь и в воду, рискуя собой ради спасения объекта своего желания – реклама, потому что любовь хорошо продаётся. Людям нравится любовь, они на неё падки, ведь это чистые гормоны и химия. Ещё бы им не нравилось чувствовать такую натуральную примесь – и те, кто знает, как на ней заработать, прекрасно этим пользуются.       Это мир, в котором никого не удивляет, что люди продают себя за бесценок, лишь бы выжить, но зато все моментально оскорбляются, когда девушка предпочитает богатого парня бедному. Любовь выставляется на прилавок, как и любая вещь – этому не стоит удивляться, потому что всё, к чему прикасаются люди, тут же приобретает начальную стоимость.       Мне мерзко от людского фанатизма к этому заурядному чувству, но другого я от них и не ожидал. Они не способны на большее, поэтому пускай любят и радуются, что могут себе это позволить, ведь, по их словам, не каждый такое богатство сможет заиметь. Так пускай продолжают обманываться, ведь, когда все эти влюблённые доведут себя до сумасшествия этим чувством, они окажутся в одном месте – на кресле у психиатра.       А моё дело просто – я буду сидеть напротив»       (примечание, написанное красной пастой)       «Хорошо, Малек. Внесу тебя в расписание, как только появится свободное окно»       Микаэль смеётся вслух и ещё несколько раз перечитывает этот текст, невольно поражаясь, какие пошатанные и односторонние у Синнера были представления. Он берётся за страницу, чтобы её перевернуть, и хочет заложить забытую бумажку обратно, но прочитывает её содержание: «Обеспечим тёплый переезд в страну льдов. Фридмар Бьёрн, риелтор».       Сердце Микаэля вновь куда-то проваливается – он непонимающе смотрит на обыкновенный картонный прямоугольник, на котором кроме двух фраз и скоромного логотипа компании больше ничего и не было. А потом мужчина переворачивает визитку – на её оборотной стороне Микаэль сразу натыкается на написанные Малеком слова:

«Твой ход»