Когда грешник вхож на землю праведную

      Малек нервно покачивался в кресле и читал свои записи, каждую страницу переворачивая с особым сортом раздражения. Теперь, когда тщательно отстраиваемые оправдания собственных действий разбились прямо перед его носом, да так, что их осколки до сих пор торчали в его глазах, Синнер, несмотря на это противоречащее обстоятельство, стал видеть всё гораздо чётче. И вот, перечитывая самую ценную коллекцию, которой он когда-либо обладал, профессор прекрасно замечает, какое-то это всё…       – Ну, и дерьмо, – вздохнул Малек, покачав головой и взяв из пепельницы в холостую тлеющую сигарету. Он затянулся, смахнул страницу и выпустил дым в бок.       Прочитав ещё пару строк, профессор мученически прикрывает глаза и отбрасывает от себя записи. Он вслепую затягивается, а после так же тушит окурок, придавливая им своих предшественников. Малек массирует переносицу и думает, что он был абсолютным кретином – эта же мысль могла его порадовать, не будь она актуальной и сейчас. Он всё ещё кретин, но теперь, хотя бы, это осознаёт. Говорят, незнание – благо. Так вот, Малек Синнер практически готов с этим согласиться. Но ключевое здесь было «практически».       Малек открывает глаза и снова смотрит на брошенный блокнот – раскрывшиеся нараспашку страницы глядели на него собственным размашистым почерком с некоторым укором, упрекая Синнера то ли за то, что он обрёк их на вечное уродство своей спешкой и лихорадкой мыслей, то ли за их мерзкое содержание. Но профессор и не собирается выяснять причину чужой обиды, тем более, когда эта обида была порождением его воспалённого мозга. Слова заимели возможность предъявлять претензии без посредника в виде человеческого рта. Подумать только.       Синнер решает, что ему нужно сократить волю своим мыслям – он делает это моментально, когда садится прямее в кресле и отворачивает колпачок у красной ручки. Малек выдыхает, но уже с более чёткими намерениями.       – Ладно, Ми-ка-эл, ты сам этого хотел, – бурчит себе под нос Синнер и вновь придвигает к себе блокнот. Он перебрасывает страницы на самое начало.       Профессор просидел так несколько часов, давя в себе закатывание глаз и желание выкурить целую пачку за раз – он прочитал всего треть, а чувствовал себя, словно взялся за второй том, которого, к слову, не существовало. Но он упрямо и с уже серьёзной концентрацией вчитывался в каждую фразу и почти сумел абстрагироваться от реальности, как стоящее в углу стола переговорное устройство дважды мигнуло красной лампочкой. Погасло и мигнуло вновь.       Малек, как по команде, закладывает ручку между страниц и закрывает блокнот. А потом встаёт и идёт к двери, засунув руки в карманы.       Когда Синнер вышел в приёмную, то против воли поднял брови. В зале стояли две девушки: та, которую он ждал, и та, которую видеть в данный момент времени совершенно не хотел. И, воспользовавшись тем, что Одри как обычно зазевалась и осматривала неизвестного ей парня за стойкой, Малек недобро глянул на Фелонию, а та, заметив его взгляд, кратко мотнула головой. Мол, так сложились обстоятельства.       – Не ждал тебя так рано, – отстранённо бросает он вслух. – Что-то случилось?       – Микаэль решил, что сегодня отличный день для нашей встречи, – так же блекло ответила Фелония.       От упомянутого имени Синнер напрягает желваки, но продолжает удерживать на себе невозмутимость. Он прекрасно понимал, что прошли всего сутки, как они с Микаэлем расстались, и вроде всё вышло даже не так ужасно, как Малек себе представлял – не было никакой чрезмерной лжи и подозрительных взглядов. Архангел буквально не увидел в Синнере ничего тревожного, но это, как ни странно, сжирало профессора изнутри. Прошли всего сутки, а он уже трижды останавливал себя от того, чтобы позвонить мужчине. Просто услышать его голос и убедиться, что Микаэль всё тот же, что его не поглотила обратно эта жуткая атмосфера абсолютного склепа и замороженной жизни, которая царила в «Астрее».       Что он всё ещё его Микаэль.       Малек не знает, какие силы удержали его от этого безрассудного и совершенно бесполезного поступка, но он был им благодарен – такого слабоволия Синнер не проявлял очень давно, если проявлял вообще.       И он заставляет себя собраться, когда продолжает:       – Кажется, нужный список я уже отдал лично в руки его начальству.       Фелония прыскает, но в лице никак не меняется – всё та же презрительная маска. И Малека это внутренне удивляет: эта жалкая бессмертная полностью зависит от него, и если она всё ещё хочет сотрудничества, то ей было бы неплохо хотя бы изобразить благодарность. В особенности теперь, когда Синнер выставил на торги то единственное, чем действительно дорожил.       – Наслышана, – проговаривает она. – Взяли в команду?       – Не узнавал, – нехотя говорит Малек. Этот разговор начинал нравиться ему всё меньше и меньше.       Одри приподнимает брови, а в глазах демонессы мелькает огонёк понимания. Фелония зацепилась за то, что Синнеру происходящее не совсем по вкусу, начиная от пришедшей вместе с ней оценщицы, заканчивая болтовнёй. Малеку её знание кажется абсолютно бесполезным, ведь подобного рода зацепки могут принести пользу только тогда, когда объект, на кого планируется осуществлять давление, о нём не догадывается. Но профессор всё видел и дал это ясно понять пристальным взглядом.       – Но мы не за списком, – Фелония вновь серьёзнеет. – Ты обещал кое-что ещё.       Малек кратко кивает и наконец смотрит на Одри. Его глаза хищно прищуриваются, когда он чувствует идущие от неё зажатость и всё ещё тлеющую обиду – видимо, до сих пор злится за то, что он её обманул. Что ж, Малеку нисколько не жаль, ведь если бы не эта ложь, то профессор потерял бы всё гораздо раньше, чем теряет сейчас. Он бы не заимел этого вовсе.       – Помню, – проговаривает он в чужие напрягшиеся глаза. – Оно в архиве, в подвале. Знаю, Одри, ты у нас не самый большой любитель тёмных и подземных мест. Тебе не обязательно идти с нами.       Девушка на его замечание лживо улыбается, но в её взгляде Синнер рассмотрел облегчение. Он кивает Фелонии на коридор, а Одри, с ухмылкой, подмигивает.       – Мы скоро вернёмся, не скучай.       Как только Малек отворачивается от девушки, с его лица сходит всякая игра. Он чувствует раздражение, чужие не озвученные обиды и презрение, а ещё горечь. Она принадлежала только ему и не покидала его ни на секунду – когда они вернулись в реальность, та, кажется, стала давить на него с ещё большей тягой.       Синнер приспускает галстук и заворачивает в архив. Фелония идёт следом. Они спускаются в затхлое и тёмное помещение, пропахшее старыми страницами и чужими воспоминаниями. Малек щёлкает выключателем и на низком потолке загорается одинокая лампочка без плафона. Он сразу же поворачивается к Фелонии, которая уже стояла, сложив руки на груди, и с ожиданием на него смотрела.       – Подрабатываешь гидом? – вяло спрашивает Синнер, засунув руки в карманы. Демонесса приподнимает брови, и он поясняет: – Когда я сказал, что жду тебя завтра, я имел в виду тебя одну, а не тебя и группу поддержки.       Острые брови Фелонии вновь падают вниз, закрепляя на ней хмурость.       – Микаэль послал к тебе Одри, а я оказалась рядом, – говорит она.       Губы Малека кривятся, но почти сразу он смотрит на девушку с прежней скукой.       – Ладно, опустим твои оправдания. Лучше скажи, ты сделала, что должна была?       Фелония, как и полагает стражу закона и рабыне, обречённой на вечную службу, выпрямляется и кратко кивает.       – Да. Камень у меня.       – Чудно, – безынициативно отвечает Синнер и скользит взглядом по стеллажам. Здесь был полный завал из коробок, старых пыльных папок и одиночных документов, но он может с закрытыми глазами найти любой интересующий его фрагмент. Раньше Малек проводил здесь много времени, даже слишком, и ему казалось это чем-то стоящим, вот так ковыряться в каждой фразе, которая была больше обычных слов. Каждая вещь здесь – это судьба человека, на которую повлиял Синнер. И неизвестно, кто из тех людей жив, кто мёртв, а кто здоров рассудком – профессор давно не проводил инвентаризацию. – А копьё?       – Они хранят его в «Астрее», – докладывает девушка.       Синнер хмыкает, нисколько этому не удивившись – он и сам видел, как Микаэль ворвался в агентство с копьём наперевес. То, что архангел выглядел тогда чудесно, это не сказать ничего, но Малек и молчит, потому что видел мужчину в гораздо более красивых проявлениях. Чего только стоит чужой взгляд, смотрящий на океан: Микаэль был таким спокойным и одухотворённым, таким…настоящим? Синнер не мог подобрать правильную характеристику виду, с каким архангел наблюдал за волнами, но от него его собственный взгляд на время замер, а внутри стало так легко-легко, практически пусто, а всё освободившееся пространство заняло восхищение. Восхищение и любование.       Малек искренне надеется, что Микаэль сохранит этот миг и позволит себе быть таким же настоящим, каким был с ним и океаном, ещё раз. Пусть он только найдёт в себе силы, чтобы это суметь.       Синнер возвращает пустой взгляд на Фелонию.       – Это всё?       – А о другом ты меня и не просил, – хмуро отвечает она.       – Знаю, но может ты проявила инициативу, – с кривой ухмылкой предполагает Малек.       Чужого веселья демонесса не оценила: её лишённое эмоций лицо превращается в ещё большую фарфоровую маску.       – Я делаю всё в рамках нашего уговора, Синнер. Ни больше, ни меньше.       – Конечно-конечно, – Малек улыбается шире. – Не переусердствуй, ведь твоё предательство бравых воинов само по себе весит не мало.       Профессор почти не чувствует на языке желчь от собственных лживых слов. Вот только он не знал, кого хотел уколоть сильнее – себя или зазнавшуюся демоницу.       И ответ на этот вопрос не заставил себя долго ждать, когда он увидел чужую, едва заметную ухмылку.       – Мне повезло, что есть с кем разделить ношу. Не так ли?       Малек продолжает улыбаться, а сам чувствует, как скулы начинает сводить от этого яда, который медленно порабощал его тело. Он ведь мог промолчать и просто сказать всё по делу, но нет же, нет – это совсем неинтересно, а ещё нельзя упускать возможность утопить себя глубже. Синнер ещё недостаточно наелся донного ила – в нём всё ещё проскальзывают мысли о том, как можно всё исправить.       Всё. Никак, Малек. Смирись уже.       Улыбка Синнера не пропадает, но и смирения в нём не появляется. Всё ещё бесполезная борьба: когда понятно, за что борешься, но совершенно неизвестны её методы. Бой с тенью, практически без прикрас – Малек и правда сейчас сражался только с самим собой, ведь никто больше и не догадывается о его муках. Фелония вот думает, что профессор знает, что делает, ведь он первый предложил ей помощь, когда рассмотрел в ней желание мести при первой встрече. Один брошенный на полицейскую взгляд, и Малек всё понял – понял и великодушно вручил ей свою визитку. Ему нужны были союзники – прислужники – но сейчас Синнер отмотал бы время и проигнорировал чужую тихую ярость. А может, отмотал бы ещё дальше и в тот день не окроплял фонтан своей кровью, которая и без него была там в изобилии.       Но ведь тогда бы он не встретил Микаэля.       Нет, ничего бы он не менял и сейчас не станет. Нет никаких «если», Малек, помнишь?       Малек помнил, а лучше бы забыл, чтобы не чувствовать себя кретином в моменты, когда в его голове мелькают мысли о побеге от происходящего. Совсем несвойственные ему мысли. Малек Синнер никогда не бежит от правды – он с радушием принимает в себя её безжалостный поток, способный любого сбить с ног, но вот у него всегда выходило даже не пошатнуться: как стоял с руками в карманах, так и стоит. Он – больной тип, которому стоит запретить работать с пациентами или, того лучше, – положить с ними в одну палату? Ладно, Малек это уже слышал, расскажите что поинтереснее. Синнер всё ещё отрицает свою зависимость и прикрывает её чужими пристрастиями? Ну, допустим, он догадывается, но его всё устраивает.       Малек Синнер собирается предать того, кто впервые открыл ему глаза на свою истинную суть, не погребённую под слоем чужих шкур и интересов? Так, кажется, он начинает понимать, что земля не настолько и надёжная вещь, чтобы стоять на ней ровно двумя ногами. Но это пустяки, правда? Ведь правда? Малек делал вещи и похуже, а тут всего лишь какая-то одна большая ложь, которая ложью-то не являлась, так – обычное утаивание. Масштабное, закостенелое утаивание, которое послужило пластом для их взаимоотношений. Что вообще можно сделать с отношениями, которые изначально выстраивались на лжи?       Но ведь Малек не врал Микаэлю ни разу, не врал ему ни разу о том, что его самого касалось. Все его слова были правдой и являются ею до сих пор: в самом профессоре ещё куча слов, которые он мог бы сказать архангелу, но не стал, потому что пока для него самого это слишком громко и тяжело. Эти слова гораздо больше его, гораздо чище, и, если бы Малек решился сказать их тогда, они бы сожгли его своими чувствами и светом. Синнер к такому не привык, ему незнакомо и то, что он уже сказал Микаэлю, но ни о чём не жалеет. Возможно, Малеку стоило сказать архангелу, что он красив, ещё несколько десятков раз, потому что тот ещё этого не понимает. Понимает, конечно, но не в должной степени. Микаэль просто прекрасен, а Синнер был слишком скуп на слова, сказав об этом мужчине всего пару раз. Это единственное его сожаление. Как и ложь – та тоже была одна.       – Ты собираешься что-то делать? – вдруг спрашивает Фелония, и Малек не сразу понимает, о чём она.       На миг ему показалось, что демонесса считала его мысли – эта привычка осталась в нём после архангела, который всегда смотрел на него так, словно очень сильно пытался понять его без сверхъестественной помощи. Но иногда Микаэль смотрел на него и так, словно знал его всегда и очень хорошо, гораздо лучше, чем Малек знает себя сам. И он может спокойно в это поверить, потому что, как оказалось, Синнер совершенно себя не знает. Его поиски себя оказались безрезультатными, а к истине его сумели приблизить одни лишь глаза цвета океана, смотрящие на него с принятием и с сохраняющейся прохладой. Это тоже была привычка, только Микаэля.        – Та вещь, Синнер, – девушка не выдерживает чужого зависания и с раздражением машет рукой на бумажные кипы. – Для Микаэля. Ты собираешься её отдавать?       Малек моргает, а потом внезапно усмехается.       – Она не здесь.       – В смысле? – мрачнеет Фелония. – Что тогда мы здесь делаем?       – Прячемся от Одри? – предполагает Синнер и ловит на себе острый взгляд. – Сама виновата, привела ненужного свидетеля. А от них, так уж повелось, прячутся в подвалах.       Фелония не стала уточнять, о чём говорит Малек, и с таким же хмурым лицом развернулась обратно к лестнице. Профессор не стал её останавливать и двинулся следом после того, как выключил свет, погрузив чужие судьбы обратно в вечный и пыльный сон.       Когда Синнер поднялся вслед за демонессой, он тут же хмурится, потому что Одри, которую они оставили всего на несколько минут, в холле не было. Он разворачивается, смотрит на Фелонию и по её взгляду понимает, что девушка задаётся этим же вопросом. Малек собирается спросить, какого чёрта её группа поддержки делает, но он зацепляется взглядом за приоткрытую дверь. По его телу тут же пробегает холодная волна, и профессор срывается с места.       Он стремительным шагом идёт к своему кабинету, но у двери замедляется, бесшумно тянет ручку на себя и сразу видит Одри. Девушка стоит рядом с его захламлённым столом и не замечает его присутствия: она вынимает из кармана пиджака телефон и недвусмысленно заносит тот над записями. Тихо щёлкает камера, и Малек уже не прячется.       Он тут же приближается к спине девушки и низко проговаривает:       – Что ты здесь забыла, хитрая ты лиса?       Одри дёргается и роняет телефон из рук, а когда спохватывается и оборачивается на Малека, то оказывается с ним нос к носу. В глазах профессора блестела тихая злость, которую можно было спутать с апатией и полнейшей пустотой, но тот давил в себе ярость. В его голове просто не укладывалось, как можно быть такими идиотками: одна возомнила из себя мятежницу, резко утомившись ходить под теми, чьих детей веками убивала, а вторая и вовсе решила, что раз якшается с бессмертными, то и сама обрела такое же свойство.       – Я спрашиваю, – повторяет Синнер, не сводя с девушки немигающего взгляда, – что ты здесь делаешь, Одри?       Одри, казалось, видела вместо профессора кого-то совсем иного: её глаза были распахнуты в полнейшем ужасе, а тонкие пальцы вцепились в край стола, словно Малек давал явный повод для опасения за собственную жизнь.       Он смотрит на её побелевшие от напряжения костяшки, а потом усмехается и отходит на шаг.       – Пока думаешь, какое оправдание придумать своему любопытству на этот раз, учитывай тот факт, – Синнер кивает на пол, – что твой телефон лежит у тебя под ногами. Это я так, на всякий случай, чтобы твоя версия и улики совпадали.       Профессор нацепил на себя ухмылку, но чувствовал лишь презрение к чужой нерасторопности и явному желанию избежать последствий. А Малек знает, милая Одри, что скрыться от подобного просто невозможно. В этом вопросе ему стоит доверять как никому другому.       Увидев на чужом лице привычную усмешку, девушка перестаёт цепляться за стол, словно Роза за деревянную дверь, но продолжает быть собранной, чувствуя, что Синнер лишь пытается казаться спокойным. И впервые Малеку не хочется скрывать своё притворство – пускай Одри увидит, что ему это всё не нравится.       А в особенности.       – Малек, я… – наконец-то находится со словами оценщица, но профессору уже не нужно чужое унижение.       – Расскажи-ка мне Одри, – обрывает её он, – почему Микаэль послал ко мне тебя, а не явился сам?       От резкой смены вопроса девушка даже хмурится: её глаза прекращают так сильно таращиться, и, наконец-то, на девичьем лице отображается верный мыслительный процесс, а не только доводы в сторону того, как же Малек Синнер связан с её папочкой и Мором – тем более, это слишком очевидные вещи.       Как он с ними связан?       Малек Синнер – коллекционер.       – Почему ты спрашиваешь? – осторожно говорит Одри, всё ещё боясь, что профессор сможет отреагировать на её слова слишком резко. – Я и раньше приходила к тебе по его поручению.       – А, так это всегда была инициатива Микаэля? – усмехается Малек, но его глаза по-прежнему холодны. – Я спрашиваю, милая Одри, потому что обещал отдать одну вещь Микаэлю, а не тебе.       После его слов девушка приходит в себя окончательно – её спина выпрямляется, а она сама осмеливается задрать подбородок.       – Да? И что это за вещь такая, которую может видеть только Микаэль? Не связана ли она случайно с моим отцом и Мором?       Малек не сдерживается и раздражённо цыкает. Его взгляд падает на пол, где до сих пор с включенной камерой лежал телефон. Ну, конечно же, Одри всё видела – не просто видела, а задокументировала. И Синнер прекрасно знает, что это значит: как только девушка перейдёт порог его кабинета, она побежит к своему начальнику и обо всём доложит. Когда она это сделает, Микаэль сначала ей не поверит и скажет, что Малек Синнер чист как кости людей, которых обсуждают за спиной завистники, но Одри станет настаивать и покажет ему фотографию. Тогда-то в Микаэле станут проступать первые сомнения: а не вёл ли Малек двойную игру? Он будет долго над этим думать, анализировать, вспоминать, но в итоге доверится чужому нежному чутью, чья обладательница не имеет ни грамма выдержки, зато отличается обострённым желанием быть полезной. Что ж, Одри молодец, думает Синнер, она и правда оказалась полезной.       Синнер гадал целые реальные сутки и ещё несколько давно прошедших – в воспоминаниях, – как бы отсрочить свою казнь, но это было так глупо, ведь Малек не учёл все переменные. Синнер взял в расчёт только себя и Микаэля, потому что резонно посчитал, что остальные им и вовсе не нужны. И сейчас он за это платит – платит вообще за всё: даты по расчётам выпали на один и тот же день, и Малеку придётся отдать долги сразу всем. Он отдаст их Одри, которую использовал, отдаст их зверю, который использовал его, отдаст их Микаэлю, у которого Синнер забрал возможность довериться кому-нибудь ещё хоть раз. И, конечно же, Малек Синнер отдаст долг себе – именно себе он задолжал больше всех.       А всё из-за того, что Одри решила быть полезной и вполне в этом преуспела, – теперь Малеку не нужно ломать голову над тем, как бы избежать своей участи. Во-первых, потому, что верен своим словам, и, когда говорил Микаэлю о том, что перед смертью никогда себя не выберет, – он был честен. И вот: выпала отличная возможность проверить их в действии.       – Если ты о тех архаичных бумажках, то не беспокойся, они не для Микаэля, – говорит Синнер, – а как раз для тебя.       Одри искренне удивляется, не ожидая услышать от профессора правду на свой же каверзный вопрос.       – Для меня? – переспрашивает девушка.       – Да, Одри, для тебя, – профессор кивает и обходит стол с другой стороны от оценщицы, потому что заметил, как та вновь напряглась. Он берёт ту самую папку, которой заинтересовалась девушка, а потом другую и обе протягивает ей. – Возьми.       Смятение Одри было неописуемо: сначала она видела в Малеке угрозу, потом – угрозу, которая пыталась скрыться за привычным обликом, но теперь и вовсе не понимала, кого перед собой видит. Синнер разделяет её чувства: он тоже понятия не имеет, в чьё отражение смотрит в зеркале. Раньше оттуда на него глядели глаза людей, которых он использовал в качестве эмоциональной пищи, потом на него таращились красные глазницы, но вот недавно, буквально с утра, Малеку почудилось, что он увидел в зеркале самого себя.       – Бери, ну же, – профессор помахивает перед остолбеневшей девушкой папками. – Они мне больше не нужны.       Одри смотрит то на бумаги, то на Синнера, чей взгляд был уже без всякой звенящей и спящей ярости, а уже с настоящей пустотой, которую постепенно заполоняло смирение.       – Что это? – девушка косится на папки, но всё ещё не осмеливается до них дотрагиваться.       Малек усмехается и решает больше не играть в благородство – достаточно. Он небрежно кидает бумаги обратно на стол и садится в кресло.       – Одри, ты в который раз заставляешь меня усомниться в развитости твоего критического мышления, – он закидывает ногу на ногу и сцепляет руки в замок. – Ты спросила – я ответил. Что ещё тебе не ясно?       На лице девушки вспыхивает недовольство.       – Я просто хотела…       – Знаю, чего ты хотела, – обрывает её небрежным тоном Малек, откинувшись в кресле. – Точнее на что ты надеялась. Думала, что я разложу всё по полочкам и расскажу тебе, как всё есть на самом деле? Серьёзно? Оглянись вокруг, Одри, что ты перед собой видишь? Хоть что-то здесь на своём месте?       Девушка вопросительно глянула на Малека, но тот вдруг замолчал. Тогда она понимает: все его слова – это не риторический вопрос, а встречное ожидающее выражение на чужом лице было тому подтверждением.       – Малек, я не знаю, чего ты добиваешься, – раздражённо вздыхает Одри.       Синнер продолжает смотреть на неё со скучающим видом.       – Просто ответь на вопрос, Одри.       Но девушка не собиралась этого делать: она не смотрела по сторонам – она никуда не смотрела, кроме глаз Малека, пытаясь отыскать правду хотя бы в них. Это было отчаянно и довольно неразумно, потому что взгляд Синнера не выражал ровным счётом ничего – всё те же смирение и апатия.       Но когда Одри внезапно подошла ближе к столу, а её лицо приняло аккуратное выражение, какое используют для контакта с хищными зверями, Синнер слегка приподнимает брови.       – Если ты расскажешь сейчас, что происходит, я смогу тебе помочь. Мы сможем тебе помочь.       Эти чужие искренняя вера и забота Малека ужасно веселят, и он смеётся. А потом понимает, что не может остановиться: профессор смеялся и смеялся, уже давился своим нехорошим смехом, но не мог с собой ничего поделать. Одри вновь застыла в тихом ужасе и не смела шевелиться, так как прекрасно знала, что люди, которые находятся в таком состоянии, могут выйти из него в совершенно любой момент и кинуться в противоположную грань. Она стояла рядом с ним и просто смотрела, как Синнер давится больным хохотом – на шум уже прибежала Фелония, уставшая подслушивать чужие разборки с коридора. А, услышав странное, тут же появилась на пороге. К этому моменту Малек стал постепенно успокаиваться.       – У вас всё в порядке? – окинув взглядом предельно неясную сцену, спрашивает Фелония.       – В полнейшем, – охрипшим голосом говорит профессор, но судя по чужому тёмному взгляду, направленному на оцепеневшую Одри, демонесса верить ему отказывалась. – Просто Одри нашла бумаги, которые я собирал для неё, а потом слишком удачно пошутила.       – Пошутила, значит? – приподнимает бровь Фелония.       После его слов оценщица смотрит на Синнера уже с крепнущим пониманием: профессор расценил её искреннее предложение помощи как что-то мелкое и не стоящее его внимания.       – Ага, – кивает Малек. – Просто уморительно.       Он встаёт с кресла и недвусмысленно идёт к двери. Когда профессор понимает, что за ним никто так и не последовал, он останавливается и оглядывает девушек намекающим взглядом.       – Думаю, на сегодня мы все закончили с внеплановыми встречами, – для пущей убедительности говорит Малек и смотрит на оценщицу. – Одри, то, что я обещал Микаэлю, в моём рабочем кабинете.       После его слов обе девушки уже активнее двинулись к выходу, больше не желая находиться в жуткой атмосфере чужого безумия, которую хранила в себе эта комната.

***

      Синнер вернулся из своего кабинета с блокнотом, а Фелония уже вызывала им такси. Он подошёл к Одри, которая по-прежнему стояла с пустыми руками: те записи, которые профессор ей предлагал, девушка так и не взяла.       Что ж, если бы Малек Синнер не умел блефовать, то у него не было бы отеля.       Ведь так?       – Скажи Микаэлю, чтобы в следующий раз приходил за тем, что принадлежит ему, лично, – профессор отдаёт блокнот девушке, и та его сразу принимает.       – Скажу, – скупо кивает Одри и внимательно смотрит на кожаный переплёт толстой записной тетради. Малек это замечает.       – Обычно вещи, принадлежащие кому-то, другие люди без спросу не трогают. Захочешь почитать – попроси разрешения у своего начальника.       Оценщица хмыкает, видимо приняв слова Малека за очередную язвительную шутку, но в этот раз Синнер был серьёзен. Но, несмотря на это, больше он не наседает. Вскоре Фелония сообщает, что их такси подъезжает, и Одри сразу поспешит на улицу. Демонесса же задерживается и внезапно протягивает Малеку обычный белый конверт.       – Так, на что я смотрю? – нехотя опустив взгляд на бумагу, спрашивает Синнер.       – На подаяние, – хмыкает Фелония с бесстрастным лицом, когда видит, как чужие брови вяло приподнимаются. – Микаэль просил передать.       Малек тут же выхватывает из чужих рук конверт, совсем не беспокоясь о том, как это выглядит со стороны. Но демонесса вдруг отдёргивает от него руку, словно ошпарившись, а потом недоумевающе на неё смотрит. Синнер тоже смотрит на её пальцы, и они оба зависают взглядом на слабом ожоге, который стал проявляться прямо в том месте, где Малек случайно коснулся её руки, когда выдёргивал из неё конверт. Фелония вскидывает на него взгляд, и Синнер против воли напрягается, потому что вместо перманентной хмурости он видит на лице девушки вполне себе искренний шок.       – Какого хрена ты делал? – вдруг спрашивает она, и Малек чуть не давится воздухом.       – Что, прости? – моргает он.       Но девушка не собиралась мириться с чужим непониманием и требовательно рявкнула:       – Что ты делал, Синнер?! Отвечай!       Взгляд Фелонии становится уже не на шутку встревоженным и в какой-то степени даже напуганным, отчего профессор по-настоящему перестаёт понимать, что происходит.       – Когда? В кабинете с Одри? – заторможенно предполагает он.       – В каком к чёрту кабинете, – отмахивается девушка. – Что ты опять задумал?       Малек вздыхает и на миг прикрывает глаза: в него постепенно стали проникать чужие тревога и испуг, поэтому он заставляет себя дышать и концентрироваться только на собственных ощущениях. Ему всё ещё ничего непонятно.       – Фелония, – спокойно проговаривает профессор, заглянув в чужие взбешённые глаза, – нельзя ли поконкретнее выражать свои мысли? Что тебя так смутило?       Демонесса неверующе прыскает и мотает головой, а потом внезапно выставляет вперёд ладонь и указывает на место краснеющего ожога.       – Вот, что меня смутило, Синнер. Охренеть как сильно смутило, – Малек продолжал не улавливать чужой посыл и равнодушно смотрел на обожжённую руку – мало ли что с этими демонами не так? Фелония ругается себе под нос и отпускает руку обратно, а когда говорит, то её голос звучит уже более собранно: – Нанести такой ожог демону может только небожитель или смертный, который находится под защитой.       – Под защитой? – переспрашивает Малек, опустив взгляд на конверт.       – Ты меченный, Синнер, – отрезает Фелония. – На тебе защита небожителя.       Малеку кажется, что земля из-под его ног стала уходить раньше времени, а перед глазами вдруг встала нехорошая муть. Он вроде смотрит прямо на девушку, но не видит её лица. Синнер пытается протереть глаза, но понимает, что до сих пор держит в руках конверт, уже успев его случайно помять. Почему-то этому он пугается гораздо больше, чем чужим словам, – Малек на негнущихся ногах доходит до стойки и кладёт тот на неё, зачем-то пригладив острые края бумаги.       Фелония проследила за чужими действиями и, кинув испепеляющий взгляд на затылок Малека, бросила ему в спину:       – Очень сомневаюсь, что ты крещённый, но раз на тебе метка небожителя, то тебе её всё-таки кто-то дал.       Синнер пользуется тем, что его лица сейчас не видно, и он жмурится: Малек прекрасно знал, кто это с ним сделал. Более того, Синнер догадывался, в какой момент то могло произойти.       – Мне нужно подумать, – вырывается у него вслух, и сзади он слышит ироничный смешок.       – Здравая мысль, Синнер, – ядовито выплёвывает Фелония и подходит к стойке. Профессор одаривает её косым взглядом и замечает, как демонесса хотела схватить его за плечо и развернуть к себе, но вовремя пресекла в себе этот порыв. У Малека это вызывает невесёлый смешок, и девушку это злит только сильнее. Она ударяет ладонью по стойке и угрожающе поддаётся вперёд: – Понятия не имею, что творится в твоей больной башке и о чём ты там собрался в ней думать, но только посмей подставить меня. Смерть покажется тебе самым желанным подарком – я тебе это гарантирую.       Синнер медленно разворачивается к чужому лицу, перекосившемуся от ярости, и задирает подбородок. Его губы сами тянутся в кривую ухмылку: Фелония и не догадывается, что он грезит смертью уже слишком долгое время, чтобы продолжать надеяться на её наступление.       Как только девушка видит чужой оскал, то резко отстраняется и окидывает всего профессора пренебрежительным взглядом.       – Ты меня услышал, – кидает она и после разворачивается, чтобы уйти прочь.       Фелония оставляет Малека в абсолютной пустоте. И дело здесь было не в пространстве.

***

      Синнер заходит в маленький кабинет, обессилено приваливается на дверь и тяжело вздыхает. В его руках всё ещё был конверт и, когда он это осознаёт, то тут же резко выпрямляется и швыряет его на стол – лёгкая бумага плавно спикировала на поверхность и замерла. Малек больше не может на него смотреть и отворачивается к стеллажу. Он даже не допускает до себя никаких сомнений, когда открывает его нижнюю дверку и берёт оттуда пузатый графин за горлышко, захватывая к нему гранёный стакан. Поставив тот на стол и плеснув в него виски, Малек выпивает всё залпом. Морщится и снова смотрит на конверт – тот лежит всё так же, с терпеливым ожиданием, когда же профессор соизволит в него заглянуть.       Синнер берёт графин и наливает себе ещё.       Он не знал, на что конкретно рассчитывал, когда подумал, что выпивка тут же изменит его положение, но был уверен, что по-другому сделать просто не сможет. Да даже сейчас, когда Малек стал ощущать, как его мысли постепенно стали успокаиваться и уже переставали истошно орать о том, в каком дерьме он оказался, Синнер не осмеливается открыть конверт. Крутит его в руках, пытается прогладить помявшуюся идеально белую бумагу от собственных варварских пальцев, но не открывает.       Казалось бы, весь день Малек давил в себе мелочное желание позвонить Микаэлю, а теперь, когда буквально держал его слова в своих руках, он не может найти в себе смелость их прочитать. И ведь Синнер даже не догадывается, что в конверте: возможно, архангел просто сухо изложил причину, почему не пришёл к нему сам, а послал Одри, – наверняка потому, что его вновь загрузили вселенские проблемы, которые никто кроме него решить не в силах.       Но могло быть и хуже: в конверте Микаэль передаст ему благодарность за помощь, которую Малек окажет своим широким жестом их делу. Которую Малек даже не собирался оказывать, а вполне себе наоборот – это он причина, почему архангел всем этим занимается, почему он латает дыры в этом мире, пытаясь удержать дышащий на ладан баланс. А Синнер, словно хулиганистый подросток, берёт и ломает тщательно выстраиваемые замки из песка, пока строитель залюбовался океаном. Потом тот развернётся и увидит перед собой руины и Малека, который с невинным видом предложит ему свою помощь отстроить всё заново и протянет ему дырявое ведёрко, из которого песок будет высыпаться обратно.       Они могут делать это бесконечно – Микаэль строить, а Синнер – продолжать ломать, вот только самое паскудное заключалось в том, что из них двоих только профессор знал, чем они занимаются на самом деле. Ведь архангел всё ещё думал, что Малек хочет помочь.       Но дальше так продолжаться не могло: если Синнер избрал путь, то он пройдёт по нему до конца. С чего вдруг какая-то чёртова бумажка заимела над ним власть? Нет, этого не будет – Малек не станет опять допускать до себя никаких «если», он просто возьмёт и наконец вскроет этот неладный конверт.       В нём поднимается злость на собственный страх неизвестно перед чем – то ли перед чужой искренней благодарностью, то ли перед скупостью и выдержанным официозом, и Синнер заражается уверенностью, а потерявшая остроту трезвость ему только помогает. Малек отставляет от себя стакан и подцепляет запечатанный уголок конверта.       Как только он раскрывает его целиком и вытаскивает небольшую, размером с обычный тетрадный лист, записку, о его глаза сразу ударяются идеально ровные строчки – полная противоположность его грубому и размашистому почерку. Но Синнер думает, что это на Микаэля так похоже – было бы гораздо страннее, если бы идеальный во всём архангел писал коряво и неразборчиво. А перед ним буквально каллиграфическое искусство.       Профессор только зацепляется взглядом за это витиеватое «Малек» в левом верхнем углу и уже думает, что поспешил с выводами. Всё-таки чёртова бумажка оказалась сильнее его.       Но он напрягает желваки и заставляет себя читать.       «Малек,       Надеюсь, ты не воспринял на свой счёт, что я не пришёл к тебе лично. Не буду оправдываться и скажу сразу, что если бы я пришёл, то не знал бы, как себя правильно вести. Не подумай, во мне до сих пор нет ни одного сожаления.       Я провёл целую ночь в своём кабинете, чтобы понять причину, почему я чувствую себя так, будто утратил что-то важное, и так ни к чему и не пришёл. Мне кажется, если бы сегодня я тебя увидел, то сразу бы понял, в чём причина, но пока я к этому не готов. Я хочу тебя увидеть, но не так. В качестве доказательства отсутствия у себя сомнений, хочу пригласить тебя на свидание, когда всё закончится. Только в этот раз место выберу я. Оно будет в реальности.

Микаэль.

      P.S. Спасибо, что помогаешь, Малек. Я это ценю»       Последние строчки Малек дочитать не смог – он стиснул стакан на слове «свидание», а потом не выдержал и с отчаянным рёвом метнул его в стену. В ту самую, на которой висела отвратительная картина: рамочное стекло столкнулось с другим, и они оба разбились вдребезги. И этот звук словно стал последней каплей: Синнер вскочил из-за стола и смёл всё, что только на нём было, на пол.       Одна за другой старым грузом валились папки, какие-то старинные описи и отчёты, журналы посещения и прочие бесполезные рукописи, которые для Малека стали абсолютным мусором. Он топтал их, пинал, чтобы те разлетелись по всему кабинету, и вырывал страницы, комкая их и разбрасывая повсюду. Белоснежный распотрошенный конверт уже давно придавило десятками этого старья, а чужие выверенные строки и вовсе бесследно исчезли. Возможно, Малек порвал записку самой первой, возможно, это она сейчас лежит вперемешку со стеклом стакана и картинной рамы, – он понятия не имел, кем стала его нулевая жертва. Как и не заботили его последующие за ней обрывки слов, чьё содержание было наверняка чересчур заумно и бессмысленно жестоко. Но какая теперь разница – всё под его ногами. Под его ногами и осколки, хрустящие под подошвой, и книжные переплёты, и научные диссертации – начатые, уже выпущенные и недоработанные. Малек уничтожал их всех без разбора, а когда рвать страницы на мелкие части уже не получалось, он переключался на книжные полки и валил на пол уже их содержимое.       Синнер метал одну книгу за другой с невероятным зверством, которое уже дошло до того, что он перестал ощущать своё тело – и именно поэтому, чтобы заставить себя почувствовать хоть что-то кроме убивающей его здравомыслие пустоты, профессор швыряет их ещё сильнее. Его уложенные назад волосы полностью утратили должное положение и спадали короткими прядками ему на глаза, но Малеку было абсолютно плевать. Он и так перед собой ничего не видел – перед его глазами стояли красное марево и чужие строки.       «Хочу тебя увидеть»       «Хочу пригласить тебя на свидание»       «Оно будет в реальности»       Синнер хотел уничтожить это место целиком, чтобы не стало видно пола за трупами его деятельности. Пусть из этого хлама будет выткан целый ковёр – пускай вся его жизнь им станет. Может для этого она и была нужна, изначально обречённая на вечное погружение на самое дно.       Он швыряет очередную книгу и та с глухим звуком попадает в картинную раму, а потом отскакивает от неё и раскрывшимися страницами падает к остальным поверженным. Бешеный взгляд Малека вдруг останавливается на картине, в середине которой зияла кривая дыра, паутиной мелких трещин распространяющаяся по всем остаткам разбитого стекла, и профессор замирает. Он смотрит на белую фигуру ангела, чьего лица не было видно из-за глубокого капюшона, но зато кровавый след, тянущийся по всему его одеянию, явственно бросался в глаза. Синнер только их и видел – чужое перерезанное горло и лужу крови, в которой утопал белоснежный подол. Но ангел стоял смиренно: его руки вытянуты по швам, а голова слегка опущена, словно со своей участью он смирился задолго до её наступления. Крылья его окроплены собственной кровью, и ангел знает, что уже никогда не взлетит в небо, не всколыхнёт округу мощным порывом ветра и не улетит прочь, как можно дальше от места своей гибели. Ангел просто стоял с перерезанным горлом, опустив голову перед своим убийцей. Его глаз не было видно, но Малеку это и не нужно. Он знает их наизусть.       Синнер не помнил, в какой момент он подошёл к картине, и когда в его руках появилась зажигалка. Он не помнил, как откинул её металлическую крышку и как вызвал первую искру. Пелена с его глаз спала только тогда, когда на её замену пришло яркое пламя, вспыхнувшее перед ним за секунду. Огонь стал беспощадно сжирать чужую окровавленную фигуру: холст под его жаром начал морщиться и моментально обугливаться, распространяя пламя дальше, целиком по всей картине. От неё поднялся чёрный дым, заполнивший гарью помещение – Синнер инстинктивно закашлялся, но не сделал и шагу от горящего холста. Он завороженным взглядом следил за тем, как огонь уничтожал каждый участок этого уродства до самого конца.       Истошно сигналит система пожаротушения, и её оросители тут же подают рассеянный водяной поток, принявшись тушить возгорание. Малек прикрывает глаза и запрокидывает голову кверху, подставляясь под отрезвительную воду – вся его одежда и он сам промокают насквозь, но Синнер наконец-то начинает ощущать себя вновь. На его лицо стекают крупные капли, но он стоит и глубоко дышит, впуская в свои лёгкие гарь и сырость.       Вскоре огонь был полностью потушен, и в кабинет запоздало врывается его помощник с огнетушителем в руках. Тот останавливается на пороге и осматривает всю разруху: его взгляд скользит по полу, переходит на тлеющую картину и останавливается на Синнере, который стоял прямо перед ней, задрав голову.       Малек чувствует чужое присутствие: он напоследок глубоко вдыхает, медленно выдыхает и убирает мокрые пряди с лица, зачесывая их назад.       – Не сильно же ты торопился, – слабо усмехнувшись, говорит он и разворачивается к мужчине, который продолжал глупо удерживать в руках ставший бесполезным красный огнетушитель.       Помощник пустым взглядом проследил за тем, как Малек перешагивает книжные завалы, а затем равняется с ним плечами. Синнер осматривает демона сверху вниз и вдруг чувствует от того смятение, а ещё какой-то подсознательный страх, похожий на тот, который шёл от Фелонии. Чисто демонический страх.       Демоны чувствовали, что Малек – опасен.       Внутри профессора что-то щёлкает, и он резко хватает мужчину за горло – тот роняет из рук огнетушитель и с болезненным криком цепляется пальцами в кожаных перчатках за чужое запястье, но это было совершенно бесполезно: Синнер уже чувствовал, как под его ладонью шипит проступающими ожогами кожа.       Демон изводится в истошном крике от невыносимой боли и пытается вырваться из хватки, предприняв попытку пнуть Малека, но тот замечает его дёрганое движение быстрее и со всей силы ударяет второй рукой в чужую грудь. Мужчину отбрасывает к стене: он выплёвывает из себя воздух и вдруг замирает, а его выпученные глаза медленно опускаются вниз. Малек смотрит туда же и видит, как на месте его впечатанной ладони разрастается чернеющая вмятина – даже не ожог, а уже полностью обугленная плоть. Профессор испуганно отшатывается и, запнувшись о разбросанные книги, ошарашенно прослеживает за тем, как в немом крике помощник хватается за свою грудь – его ноги подкашиваются, и он падает перед ним на колени.       Ещё мгновение, и демон валится на бок. Замертво.       Малек смотрит на чужое обмякшее тело, а затем на свои подрагивающие ладони – абсолютно чистые ладони – и с ужасом кидается к выходу, вылетая из кабинета. Он наваливается на дверь всем своим телом, словно тот, кто остался внутри, сейчас встанет и бросится на него в ответном желании уничтожить, но вокруг была абсолютная тишина. Синнер слышит только своё сердце, бьющееся у него в горле, и больше ничего. За ним никто не шёл.       Профессор оседает на пол, оставляя мокрый след на двери от своей одежды, и роняет голову между колен. Он пытается отдышаться, но словно только сейчас стал задыхаться от чёрного дыма, шедшего от горящей картины, – его лёгкие попросту пропускали воздух мимо и не давали ему полноценно вдохнуть. А сердце всё стучало и стучало.       Когда у него получилось выровнять дыхание, Малек не знает: он не знает, сколько прошло времени. Ему неизвестно, как долго он просидел на кафельном полу и когда собирается с него вставать. Мысли до Синнера доходили с запозданием, а когда доходили, то у него не получалось понять их с первого раза. Малек был словно в пьяном бреду, для пребывания в котором выпил даже близко недостаточно: он понимал, что происходит, но как продолжить существовать в этом всём – нет.       В его офисе сейчас лежит труп.       За его спиной лежит труп.       Он только что убил демона одним прикосновением, убил и даже не почувствовал – ни физически, ни эмоционально. Малек просто увидел в том дурные помыслы, а потом взял и выжег их. В самом прямом смысле этого слова: вместе со своим носителем истлели и чужие пороки.       Он только что уничтожил демона за то, что тот являлся частью всего замысла, был приспешником зверя. И Фелония была тоже – все они, падшие создания, были посвящены в заговор.       Он только что разорвал контракт. Чужой контракт.       Синнер медленно поднимает свою опущенную голову. Его мёртвый взгляд заостряется. Малек Синнер думает.       А что, если?

***

      Чужие шаги, остановившиеся прямо у двери его кабинета, Микаэль слышит прежде, чем в неё стучат. Судя по звонкому стуку каблуков и осмотрительному выжиданию – это Одри, уже вернувшаяся от Малека. Архангел разрешает ей войти и после поднимается из-за стола.       Он не успевает спросить, как всё прошло, потому что девушка сходу, словно эти слова ей давались с огромным трудом и сомнениями, обрушивает на него информацию:       – Микаэль, я думаю, Малек связан со зверем, и у меня есть доказательства, – архангел каменеет, а его смоляные брови хмурятся сами собой в попытке осознать услышанное. Но Одри не даёт ему время и тут же, почти скороговоркой, добавляет: – В его кабинете я видела личные дела Филиппа Мора и даже моего отца, а ещё какие-то письмена с символом зверя.       Услышав последнюю фразу, лицо архангела слегка расслабляется. Он смотрит на девушку уже без прежнего напряжения.       – Да, у Малека могут быть вещи с символом зверя, – говорит Микаэль и кивает на книгу в кожаном переплёте, которую удерживала в руках Одри. – Именно за одной из таких я тебя и послал.       Девушка прослеживает за его взглядом и непонимающе смотрит на книгу, будто осознание того, что она всё ещё была при ней, посетило её только сейчас. Одри внимательно смотрит на обложку без всяких опознавательных знаков, а потом осматривает её со всех сторон, силясь понять, о чём говорил директор. Она возвращает взгляд на Микаэля, который продолжает следить за ней с явным скептицизмом. Увидев это, на лице девушки мелькает недовольство.       – Это он вам так сказал? – прищурившись, спрашивает она.       Чужой вопрос Микаэлю был непонятен: он снова смотрит на книгу, а потом уже с большим раздражением, чем до этого, говорит:       – Покажи мне книгу, Одри.       И он, не дожидаясь, пока девушка выйдет из мыслительного процесса, который явно происходил в её голове и довольно активно, требовательно протягивает руку вперёд. Одри, немного помедлив, всё же отдаёт ему книгу, и Микаэль резко ту раскрывает. Он пробегается взглядом по первым страницам и сначала не верит – архангел быстро пролистывает её целиком и, не найдя в ней даже намёка на то, что Синнер ему обещал, злостно захлопывает чужие записи.       Записи, которые никаким образом не связаны с чёртовым зверем.       – Сукин сын, – сквозь зубы проговаривает Микаэль и поднимает на Одри потемневший взгляд – девушка на него натыкается и невольно замирает. – Что он тебе сказал?       – Ничего, – тихо отвечает она, а потом, видимо что-то вспомнив, серьёзнеет и говорит уже увереннее: – Малек вёл себя очень странно, Микаэль, и он явно знает больше, чем рассказывает.       Желваки архангела проступают на его скуластом лице, а он сам отбрасывает принесённую Одри книгу на стол.       – Рассказывай мне всё, – холодно приказывает он, не сводя взгляда с чужих распахнутых глаз.       Одри явно была смятена излишней нервозностью начальника, который прежде не то чтобы её не демонстрировал, а в целом не проявлял эмоций, словно если он позволит себе лишний раз улыбнуться, то мир моментально расколется на части. Но только за сегодня она уже дважды становится свидетельницей чужой злости: сначала Микаэль сорвался на Фелонию, а теперь едва сдерживался от того, чтобы не сделать то же самое в сторону профессора. Параллели между двумя этими событиями Одри не провела.       Пока.       И девушка пересказывает Микаэлю весь разговор, который таковым было назвать сложно – скорее одиночное представление Малека. Поведение профессора было непредсказуемым: то он пытался ей угрожать, то тут же сменял предупреждения на привычные для себя издёвки, а потом и вовсе стал делать вид, что Одри неправильно его поняла и вообще – он всё так и планировал. Но она как раз-таки поняла всё слишком правильно, настолько, что эта правда стала для неё гораздо явнее, чем для самого Микаэля, с лица которого на протяжении всего её рассказа не сходила зреющая злоба. И девушка, наверное, может его понять – Одри чувствовала нечто подобное, когда Малек обманул её впервые. Сейчас же она почти смирилась: Малек Синнер – не тот, кем пытался всё это время казаться.       Но Одри глубоко ошибалась, когда подумала, что понимает чужое смятение как своё собственное: она и близко не ощутила того, что чувствует сейчас архангел. А Микаэль чувствует себя идиотом, наивным и крайне слепым идиотом. А ещё, по всей видимости, глухим, ведь он сам слышал чужие мысли. Архангел услышал их буквально вчера, но он, заразившийся чужим безумием, позволил себе пропустить эту деталь и отмести в категорию «незначительно». Малек практически признался ему, когда в голову Микаэля ударились чужие извинения и сожаления. Вот только архангел не понимает: какого чёрта?       И этот вопрос можно было задать вообще ко всему, что с ним в последнее время творилось: какого чёрта Микаэль согласился на чужие авантюры, какого чёрта искал в явно изменившемся поведении Синнера собственный след, и какого чёрта он каждый раз безоговорочно ему верил? С каких пор архангел верит на слово людям?       Одри высказала сомнения по поводу того, является ли Малек человеком, но Микаэль их не понял. Малек Синнер – это эталонный человек, в котором есть всё, что так присуще людской природе. Лживый, нахальный, жестокий, циничный, порочный, вызывающе себя ведущий, чрезмерно демонстрирующий своё пренебрежение к другим людям. И если бы архангел знал Малека только такого, каким он предстаёт перед всеми в обществе, он сразу бы поверил Одри и разделил её опасения. Но Микаэль узнал его совсем другого, как ему казалось, настоящего, вот только сейчас он совсем запутался, кто перед ним всё это время был.       Кто такой Малек Синнер? Он обычный человек или дьявольское отродье, которое не чуралось лгать ему в лицо и говорить такие вещи? Микаэль не мог поверить в обвинения девушки – не после того, что с ними было, и в чём Малек ему признался. Да что кривить душой – архангел и сам признался в том же самом, пусть тогда Синнер и не дал ему договорить: слово было брошено. Но теперь Микаэль стал понимать, почему Малек его заткнул, – стал понимать, но признать не мог.       Одри всё говорила и говорила, старательно и подробно пересказывала все детали, упомянув каждую мелочь в странном поведении Малека, а архангел, уже окончательно потеряв нить правды, прикрыл глаза и продолжил слушать девушку с болезненно нахмуренным лицом. Но когда она начала рассказывать про то, как Синнер зашёлся в жутком смехе после её предложения помощи, архангел резко открывает веки обратно.       – Покажи мне, – резко обрывает чужой рассказ Микаэль. – Сейчас же.       Девушка затихает и непонимающе моргает.       – Показать? – удивлённо переспрашивает она. – Что показать?       Но архангел не стал дожидаться, пока до Одри дойдёт очевидное, и он делает к ней шаг первым, острым взглядом всматриваясь в её глаза. Микаэль врывается в чужие воспоминания без всякого спросу – резко и нетерпеливо. Наверняка от такого спешного внедрения в разум девушку слегка затошнило, но архангел был не в том состоянии, чтобы заботиться о чужих чувствах. Он оказывается в кабинете и следит за происходящим глазами Одри.       Малек сидел в кресле и на первый взгляд имел свой привычный вид – чрезмерно показной и скучающий. Он смотрел прямо на девушку, совсем не подозревая, что теперь смотрит на Микаэля. И архангел видит чёткую разницу, которая не бросалась в глаза разве что слепому – этот факт его слегка успокаивает, ведь если даже он её заметил, значит, Микаэль ещё не настолько потерян. Но плюсы на этом заканчивались, потому что он продолжает смотреть в хорошо знакомые глаза и не видит в них ничего, кроме пустоты и отчаяния – если последнее проявление в Синнере уже мелькало, и Микаэль мог заметить его лично, то абсолютное опустошение в мужчине он видел впервые.       В Малеке всегда горела жизнь, в самых различных её проявлениях: профессор мог быть раздражённым, мог быть язвительным и саркастичным, мог быть страстным и ужасно смущающим своим напором, но он никогда не был настолько пуст. Из Синнера будто разом высосали всю энергию, а то, что в нём осталось – это невысказанная боль и вина. Огромное количество вины. И когда Микаэль всё это видит своими – чужими – глазами, в нём рушится всякая надежда, что Одри могла ошибаться.       Он уже хочет покинуть её воспоминание, как вдруг Малек говорит ему, а на самом деле девушке:       – Одри, ты в который раз заставляешь меня усомниться в развитости твоего критического мышления. Ты спросила – я ответил. Что ещё тебе не ясно?       Микаэль чувствует, как в тот момент в девушке поднималось недовольство – он ощущает его как своё собственное. Возможно, это оно и было, ведь чужие слова вызывали только такую реакцию.       Одри отвечает Синнеру двумя голосами: и своим, и архангела.       – Я просто хотела…       – Знаю, чего ты хотела. Точнее на что ты надеялась. Думала, что я разложу всё по полочкам и расскажу тебе, как всё есть на самом деле? Серьёзно? Оглянись вокруг, Одри, что ты перед собой видишь? Хоть что-то здесь на своём месте?       Прекрасно осознавая, что он здесь всего лишь наблюдатель и ничего изменить в чужом воспоминании не может, Микаэль всё равно хочет подойти к Малеку и вздёрнуть его с кресла, чтобы прокричать в это мёртвое лицо, что он творит и что с ним происходит. Да, чёрт возьми, архангелу очень хочется, чтобы всё было так просто – чтобы Малек взял и хоть раз сказал ему, как всё есть на самом деле. Сразу, без загадок и многозначительного молчания после высказанного Микаэлем недоумения. Почему Синнеру такие простые вещи даются с непосильным трудом, а то, что кажется просто немыслимым, он делает с лёгкостью? Как один и тот же человек может проглатывать правду и топить её столько времени, находясь с архангелом бок о бок, и одновременно бросаться громкими фразами и широкими жестами? Как Малек мог позволить себе целовать Микаэля, смотреть на него так, словно всё что ему нужно было за жизнь – сейчас перед ним, но при этом продолжать молчать о предательстве.       Ведь Малек знал с самого начала, возможно с самой первой их встречи, что в конечном итоге он его предаст. Знал, но всё равно сделал с Микаэлем все эти вещи.       Ведь Микаэль действительно в него…       – Малек, я не знаю, чего ты добиваешься.       Собственный голос, слившийся с чужим, возвращает архангела обратно в воспоминание, словно припечатав его в стену с чёткой целью.       Просто слушай и смотри, Микаэль. Слушай и смотри, как на твоих глазах рождается предательство. Вот оно какое, видишь? Чувствуешь, как твоё сердце стало медленно стягиваться издевательской болью: тебя словно и режут, и одновременно бросают с отвесной скалы. Но это ничего, ты же умеешь летать, Микаэль. Да? Ты же всё ещё умеешь это делать?       Или ты настолько проникся людьми, что твои крылья тебе уже без надобности?       – Просто ответь на вопрос, Одри.       Тон и взгляд Малека всё такие же пустые и скучающие, и архангелу уже физически невыносимо бездействовать: будь он на месте Одри, то давно бы стёр с лица профессора это притворство. Синнер смотрел бы на него совершенно по-другому – он просто обязан смотреть на него иначе. Тот, кого Микаэль перед собой видел, не был Малеком Синнером, которого он знал, – это был кто-то посторонний и совсем чужой.       Но ведь у архангела не было никаких оснований считать, что Малек показал ему свою истинную суть, – вполне возможно, что профессор и не переставал разыгрывать перед ним спектакль. Правда, с какой целью тот это делал, Микаэль был не в силах ответить, потому что поверить в такую гениальную актёрскую игру он не мог. Осколки разбившейся надежды всё ещё пытались собраться воедино, и архангел думал, что, возможно, все они – и он сам, и Одри, – поняли Синнера неправильно, потому что понять такого человека сразу – просто невозможно. А когда удастся, то весь бардак, который мужчина оставляет после себя в чужом восприятии, тут же исчезнет.       Малек Синнер – отвратительный человек, Микаэль не соврал, но ещё он очень сложный и многогранный, хотя поначалу так не кажется. Малек намеренно производит о себе ложное впечатление, заставляя всех вокруг думать, что всё, что он собой представляет – это пороки и абсолютное к ним равнодушие. Но архангел, наверное, единственный, кому удалось увидеть причину, почему Синнер себя так ведёт – профессора это всё ещё не оправдывает, но зато может многое объяснить. Малек Синнер носит на себе костюм грешника, потому что так гораздо проще. Выбирать помощь людям в разы сложнее, когда тебе самому её ни разу не оказывали, – вот и Малек, которого никто не учил, как отделять свои чувства от чужих, решил так же. Чаша весов – возможно тех самых, которые удерживала в своих руках молчаливая Астрея – склонилась к равнодушию.       А Синнер всё-таки лжец: когда дело касалось жизни, он никогда не выбирал себя, а всегда делал выбор в пользу чужих чувств. Паразитизм и лёгкие пути – вот что составляло основу для его притворства. Микаэль это узнал, потому что Малек ему позволил.       Всё, что видел перед собой архангел – на самом деле Одри – сизые глаза Малека, сейчас до боли чужие и застывшие в незаинтересованном ожидании. Синнеру не особо был нужен его – Одри – ответ, но если тот всё-таки последует, то он, так уж и быть, его примет. Если бы Микаэль мог, он бы обязательно ему ответил.       Нет, Малек, здесь нет ничего, что лежало бы на своём месте, и ты первый в этом списке.       Но здесь главной была Одри – это её разум и её глаза, и она делает совсем иное и подходит к Синнеру ближе.       – Если ты расскажешь сейчас, что происходит, я смогу тебе помочь. Мы сможем тебе помочь.       Когда за её словами последовала чужая истерика, Микаэль не мог не признать того, что в тот момент Синнера понял. Это паскудное «мы» резануло по нему сильнее всего, потому что его смысл был до ужаса прост и оттого невероятно невыносим.       «Да, чёрт, Малек, всё действительно можно было исправить, если бы ты хоть раз со мной поговорил», – вот, что тогда подумал архангел. Но теперь это всё не имело смысла, потому что Синнер смеялся – смеялся, над Одри, над Микаэлем и над своей тупостью, потому что наверняка думал о том же самом, когда услышал чужие слова. Всё гениальное – просто, но не в их случае.       Архангелу больше не хочется видеть Малека, но как назло Одри смотрела только на него и не шевелилась до тех пор, пока во всём действе не появилась Фелония. Они оба – и Одри, и Микаэль смотрят на демонессу, а потом воспоминание обрывается. Девушка больше не смогла выдерживать чужой контроль.       Микаэль выныривает из чужих глаз и, когда он видит лицо Одри, перекосившееся от головной боли, его берёт вина.       – Прости, Одри, – извиняется архангел и подходит к девушке ближе. – Я не должен был заставлять тебя. Позволь.       Когда он протягивает свои ладони к её лицу, девушка замирает и недоверчиво на него смотрит, но Микаэль с заверением во взгляде аккуратно прикасается к чужому лбу и прикрывает глаза, заставляя перекочевать тёплый поток к источнику боли. Он стоит так секунду, две и ничего не происходит. Архангел непонимающе открывает глаза и сталкивается с точно таким же взглядом.       – Что-нибудь чувствуешь? – спрашивает он.       Одри невнятно мотнула головой.       – Если вы о боли, то её я всё ещё чувствую.       Но Микаэль спрашивал не о ней – он моментально отстраняет от девушки свои руки и смотрит на них, будто на коже прописана причина его неудач. Такое с ним случается уже второй раз: в первый силы покинули его, когда они с Малеком застряли в его воспоминании. То, что это было ненормально, Микаэль понял ещё тогда, но вот сейчас убедился окончательно.       Девушка продолжала смотреть на него со смятением и некоторой опаской во взгляде, и архангелу становится ещё хуже. Он не знает, что сказать, и выбирает неловко промолчать, но Одри как всегда сглаживает углы самостоятельно.       – Вот, я ещё хотела вам показать, – она достаёт из кармана телефон и отдаёт его в руки Микаэлю. – Это фото, что я нашла у него на столе. Видите, символ зверя.       Архангел едва смотрит на сделанную девушкой фотографию, потому что то, что на ней было изображено, ему чересчур хорошо знакомо. Эта та самая книга, настоящая книга, которую Малек ему пообещал. Пообещал, но отдавать никогда не собирался.       – Это та книга, которую вы искали? – поднимает на него взгляд Одри, когда Микаэль возвращает ей телефон обратно.       – Да.       – И что теперь?       Архангел смотрит на девушку холодным взглядом, а внутренне и сам задаётся этим вопросом.       Что ему теперь делать?       Вместо ответа он спрашивает:       – Фелония осталась у Малека?       Одри моргает, явно не ожидав услышать на свой вопрос это, но всё равно отвечает практически ровным тоном:       – Не знаю, но в такси она со мной не села. Вполне возможно.       Микаэль кивает, но ему это всё не нравится – поведение демонессы. Касательно Малека такая скупая характеристика его чувствам не подходит: архангел чувствовал слишком многое, чтобы уместить это в обычное недовольство.       Он видит, что на лице девушки проступила хмурость – видимо, Одри начинала искать в этих двоих сходства, и отвлекает её от мыслей запоздалыми пояснениями:       – Эта книга, что ты увидела у Малека, написана нашим богом. Он написал её в помощь людям.       Девушка вновь смотрит на фотографию.       – Эти символы…вы можете их прочитать? – интересуется она, указав на неизвестный ей язык.       – Нет, – мотает головой Микаэль. – Думаю, в этом был изначальный смысл: бессмертные не способны прочитать эту книгу, потому что она не для их глаз.       – Но в чём тогда её смысл? – не понимает Одри. – Чем она так важна?       – В ней заключена сила, что может спасти человечество, – отстранённо отвечает архангел, думая совершенно о другом. – Людей должны спасать люди.       Из девушки вырвался нервный смешок.       – Как-то неутешительно слышать подобное от архангела.       – Правда редко бывает утешительной, Одри, – холодно говорит Микаэль, возвращая взгляд на девушку. – Наивно надеяться на обратное.       Ещё какое-то время оценщица просто на него смотрит и только потом кратко кивает.       – Раз она была написана для людей, – предполагает она, – то чтобы разобраться в её содержании, книгу нужно показывать им.       На лице архангела отразилось неодобрение, Одри его видит и опережает чужой скепсис:       – Я могу показать её знакомой, она криптограф.       – Это исключено, – отрезает Микаэль. – Нельзя, чтобы информацией завладел недостойный.       Но Одри, казалось, его слова ни о чём не сказали, и она продолжила своё убеждение:       – Знаю, звучит немного странно, но ведь вы сами сказали, что на меня возложена миссия. Вдруг, это она и есть? Я помогу вам расшифровать эту страницу, не просто же так я её нашла.       Микаэлю хочется сказать, что всё действительно не просто – Одри нашла фотографию книги, потому что до этого её нашёл Малек, но он молчит и задумывается над чужими словами всерьёз. Возможно, девушка права и стоит пойти на риск, чтобы приблизиться хоть к чему-то, потому что всё, что архангел для себя выявил, приносило ему только разочарование и тянущую боль в груди, словно оттуда вырвали какой-то важный кусок, а Микаэль всё ещё жив только потому, что на смерть просто не способен. И он не хочет знать, что бы с ним было, будь всё иначе. Будь Микаэль человеком, сумел бы он вытерпеть эту боль? Ведь даже сейчас он старается поддерживать важный разговор, который возможно повлияет не только на их судьбу, но и на судьбу всего мира, но всё, чего он хочет – это выйти из кабинета и улететь как можно дальше от этого места. Подальше от «Астреи» и её обитателей, подальше от земли и её жителей.       Подальше от Малека и его лживых глаз, которые вполне натурально смотрели на него с обожанием.       – Хорошо, – едва заметно кривится он, отмахиваясь от слабовольных мыслей. – Только не говори об этом никому в доме. Будете беседовать здесь, в моём кабинете. И прежде я должен взглянуть на твою знакомую.       Лицо Одри, которая до этого была готова предлагать свою помощь до последнего, вытягивается от удивления, но, видимо испугавшись, что Микаэль резко передумает, она активно закивала.       – Конечно! Она не из тех, кто задаёт лишние вопросы.       – Иногда это не самый лучший повод для того, чтобы верить людям, – замечает архангел. – Если у тебя всё, то можешь идти и узнать, поможет ли нам твоя знакомая.       Девушка вопросительно на него смотрит, но так ничего и не спрашивает, поспешив к двери. Едва подойдя к ней, Одри отпрыгивает обратно, потому что на пороге появляется Сомнус и с преспокойным видом, даже не глянув на чуть не врезавшуюся в него девушку, проходит в кабинет.       – Копьё украли, – с маниакальной улыбкой прошелестел он.       Одри замирает, а Микаэль кивает.       – Ловушка сработала?       – Да. Посмотрим, куда оно нас приведёт.       Девушка оглядывает сначала одного небожителя, а потом второго. Архангел предугадывает её вопрос и поясняет сам:       – Украли его копию, Одри. Настоящее копьё у меня.       Сомнус поворачивается к девушке и осматривает её липким взглядом.       – Это ведь не ты решила снова убить Рафаила? – девушка мотнула головой. – Значит, в этот раз вор кто-то другой.       – Да, – кивает Микаэль. – Это была Фелония.       Глаза Одри округляются, а небожитель удивлённым не выглядит. Он устало вздыхает и начинает причитать по поводу того, как демонесса унизительно выкрала у него ключи и что давно пора применить к ней реальные меры, а не пустые угрозы. Микаэль его нытьё не слушает и продолжает смотреть на девушку, которая после упоминания пропажи как-то сжалась и отвела от них взгляд. Но ему даже не пришлось спрашивать её о такой реакции, потому что про украденный Фелонией камень она рассказывает сама. Теперь невозмутимость отразилась и на лице архангела.       – Спасибо, что рассказала, Одри, – говорит он с бесстрастным лицом.       Сомнус тоже выражает своё своеобразное одобрение чужой смелости, а потом с намёком кивает девушке на дверь. Одри всё понимает и вскоре удаляется, оставляя их наедине.       Когда Сомнус медленно разворачивается на Микаэля, а на его лице появляется широкая улыбка – полная противоположность мёртвым глазам, архангелу становится не по себе.       – И что же ты собираешься делать, Михаил?       От произнесённого имени Микаэль дёргается, но быстро заставляет себя держаться и продолжает стоять на месте ледяной статуей. Сомнус усмехается и подходит к нему ближе.       – То, что это всё твоя вина, думаю, ты и без меня понимаешь.       – Моя? – приподнимает брови архангел, не сдвинувшись с места ни на шаг, несмотря на то, что небожитель продолжал давить на него своим немигающим взглядом сощуренных красных глаз.       – Твоя и ничья больше, – проговаривает Сомнус. – Ты впустил на нашу землю грешника, Михаил, и изгонишь его тоже ты. Как в старые добрые, не так ли?       Взгляд Микаэля натачивается, но начальнику было абсолютно плевать на чужие потуги. Он видит архангела насквозь, и они оба об этом знают. Испепеляют небожители друг друга тоже с одним и тем же намерением – выказать своё презрение. Только вот повод был у каждого свой.       Сомнус отшагивает от Микаэля первым и, показательно оглядев его кабинет, вскользь бросает:       – Надеюсь, ты знаешь, что с тобой будет после того, как выполнишь свой долг.       – Да, – без эмоций отвечает архангел, не увидев смысла во лжи.       А вот Сомнус кажется удивлённым: он уже внимательнее осматривает всего Микаэля и, чему-то хмыкнув, спрашивает вполне искренне:       – И что? Стоило оно того?       Ответ вырывается из архангела прежде, чем он успевает задуматься о вопросе:       – Да.       Небожитель глухо смеётся, а потом, покачав головой, молча уходит к выходу. Как только за ним закрылась дверь, Микаэль разом теряет все силы: он, покачнувшись, находит опору на краю стола, садится на него и прячет лицо в ладонях. С его губ срывается мученический стон.