Щенок и его куколка

Громкий рёв двигателя разрывает ночную тишину. Чонгук резко тормозит перед баром, колёса визжат по асфальту, воздух пропитан запахом бензина и палёной резины. В этой напряжённой тишине звучит глухой стук его тяжелого ботинка по земле, когда он спрыгивает с байка. Щелчок зажигалки, вспышка пламени — сигарета тут же оказывается между губ, а густой дым обволакивает лёгкие, забивая их никотином. Холодный ветер бросает в лицо пыль, но Чонгук не обращает на это внимания. Лёгким движением руки он приглаживает выбившиеся из-под капюшона тёмные пряди, потом лениво скользит пальцами по массивным кольцам, усеянным следами недавней драки. Кровь уже подсохла, но ощущается неприятным стягиванием на костяшках. Бар перед ним выглядит так же, как и всегда: облезлая неоновая вывеска мигает, вонючий дым сигарет и дешёвого виски наполняет воздух, приглушённый гул голосов звучит сквозь закрытую дверь. Те, кто здесь ошиваются, — шваль, которая не стоит и малейшего его внимания. Но, чёрт возьми, он всё равно здесь. Его мысли должны быть о деле. О встрече, о важном скором заказе. Но вместо этого он ловит себя на том, что взгляд скользит по толпе у входа, сосредоточенно выискивая что-то — кого-то. Где ты, сука? Он сам себя бесит. Хочется выбить злость из костяшек об чужую челюсть. Хочется не чувствовать этого ебаного зуда внутри, этой тянущей, мерзкой потребности. Но она есть. И стоит ему повернуть голову чуть в сторону, как он замечает его. Ким Тэхён. Какого хуя он всегда выглядит так? Невозмутимо, безупречно, слишком красиво для этого грёбаного бара. Слишком самодовольно, слишком провокационно. Ярко-голубые волосы отражают свет, подчёркивая изгиб его шеи, а на губах играет та самая усмешка — снисходительная, насмешливая. Чонгук стискивает зубы. Тэхён знает, что он смотрит. Знает, и делает это нарочно. Игра началась. Глаза в глаза. Чонгук не двигается, просто смотрит, выжидает, как хищник выжидает свою следующую жертву. Тэхён улыбается ещё шире. Наклоняет голову чуть набок, играя прядями волос. Рука медленно ползёт по тонкой ножке бокала, пальцы лениво поглаживают стекло, а затем так же медленно поднимаются к губам. Блестящая от влаги нижняя губа оказывается зажата между зубов, влажный кончик языка касается её уголка — вызов, обещание, насмешки, и всё в одном только движении. Чонгук чувствует, как его челюсть сжимается сильнее, и желваки опасно ходят на лице. Глаза бестии блестят под светом неоновых ламп, и когда он едва заметно покачивает пышными бёдрами, обводя взглядом комнату, его движения кричат громче слов: Я знаю, что ты смотришь. Так смотри же и дальше. Тэхён выглядит так, будто случайно забрёл не в тот мир. Слишком идеальный, слишком дорогой для этого бара, где пахнет разлитым виски, табачным дымом и дешёвыми духами. На нём чёрные, облегающие брюки, подчёркивающие стройные, длинные ноги и пышные бёдра. Они сидят идеально, так, что даже в полумраке заметно — он двигается медленно, лениво, но знает, как двигается. Белая шёлковая блузка, слишком лёгкая, почти просвечивающая под неоновым светом. Расстёгнутая на несколько пуговиц, она небрежно спадает на плечи, открывая линию ключиц и гладкую, загорелую кожу. Чуть выше пупка ремень, тонкий, из дорогой кожи, подчёркивает тонкую талию, притягивает взгляд туда, куда не должен. Ярко-голубые волосы уложены хаотично, но не небрежно — каждая прядь на своём месте. И когда он бесстрастно закидывает руку на спинку кресла, проводя пальцами по бокалу, Чонгук чувствует, как закипает. Потому что Тэхён не просто красив. Он выглядит так, будто требует, чтобы на него смотрели. И Чонгук, как самый озабоченный извращенец, смотрит. Он делает глубокий вдох, позволяя горячему воздуху наполнить лёгкие. Потом сжимает сигарету пальцами и стряхивает пепел, отворачиваясь. Он не будет вестись на это. Не сегодня. Он разворачивается и направляется к барной стойке. — Опять пялишься на Кима? Намджун. Сука. Чонгук даже не успевает присесть, а этот мудак уже тут, ухмыляется, будто только этого момента и ждал. — Пошёл нахер, Нам, — бурчит Чонгук, опускаясь на высокий табурет. — Конечно, конечно. — Намджун ухмыляется шире и делает глоток своего виски. — Только вот лицо у тебя, брат, будто ты готов его прямо тут по стенке размазать. Или прижать к ней. Чонгук напрягает челюсть, хватает свой стакан, делает большой глоток. Жжёт. Ожог приятно пробирает горло, но не утоляет злость. — Не выдумывай хуйню, — бросает он. Намджун цокает языком, но отстаёт. Чонгук молча стискивает стакан в пальцах, вглядываясь в янтарную жидкость. Он должен думать о деле. О заказе. О том, ради чего он вообще здесь. Но перед глазами всё ещё стоит Тэхён. Глаза. Губы. Движения. Чонгук раздражённо проводит рукой по лицу и делает ещё один глоток. — Привет, красавчик, — голос раздаётся сбоку. Чонгук даже не смотрит. Уже по тону ясно — очередная шлюха решила, что ему нужно её общество. — Отъебись. — Не будь таким грубым, — мурлыкает она, наклоняясь ближе. — Я могла бы сделать тебе приятно… Чонгук резко поворачивает голову, его взгляд режет, как лезвие. — Сказал, отъебись. Найди себе чужой хуй и займись делом. Девушка ойкает и пятится. Намджун усмехается, но ничего не говорит. Чонгук выдыхает, снова делает глоток, машинально сжимает кулаки. Ладно. Всё. Хватит. Соберись. Но затем он осознаёт, что его взгляд снова ищет Кима. И не находит его. Где он? Неприятное, липкое чувство поднимается внутри, сжимает грудную клетку. Чонгук оглядывается по сторонам, глаза рыщут по толпе, но голубоволосого нигде нет. Что-то не так. — Этот голубоволосый красавчик куда-то смылся с каким-то мутным типом, — лениво бросает официантка, проходя мимо с подносом. Чонгук застывает. Грудь сжимается от чего-то холодного, вязкого, почти тягучего. Не моё дело. Не моё, сука, дело. Он делает глубокий вдох, хватает стакан, но так и не подносит его ко рту. Внутри что-то ебануто скребётся, ломает, давит. — Куда? — голос срывается резко, грубо. Официантка вздрагивает, пожимает плечами. — Не знаю, вышли через чёрный вход, минут пять назад. Чонгук уже не слушает. Стул глухо скрипит по полу, когда он резко встаёт. Мышцы напряжены, взгляд тёмный, тяжёлый. Он расталкивает людей, идёт быстрым шагом, но этого недостаточно. Значит, блядь, бегом. — Эй, ты куда? — Намджун пытается схватить его за локоть, но Чонгук сбрасывает руку, даже не глядя. Толпа в баре мешает. Чужие плечи, смех, перегар и неоновые вспышки. — Съебались с дороги! — рычит он, не разбирая лиц. Какой-то парень пытается ухватить его за куртку, но Чонгук отталкивает его с силой. Спотыкается о чью-то ногу, плечом врезается в стену, но продолжает движение. Выбегает наружу. Воздух ночи холодный, влажный. Звук далёких машин, чьи-то голоса. Видит. Тупик. Тусклый свет. Тэхён. Прижат к стене. Чужие руки на его шее, слишком близко. Гнев прорывается, как удар молнии. Чонгук уже не думает. — Эй, подонок. Подонок оборачивается — но поздно. Чонгук взрывается, срывается, летит вперёд. Первый удар — в челюсть. Второй — в висок. Третий — в рёбра, с глухим хрустом. Тэхён дёргается, поднимает голову, вытирая уголок губ. — Ты, блядь, ебанулся? — его голос всё ещё с вызовом, но в глазах вспышка чего-то другого. Чонгук не слышит. Этот... маньяк пытается встать. Чонгук его добивает. Лицо незнакомца превращается в месиво крови. Мужчина корчится на земле, хватаясь за разбитую челюсть. Глухо хрипит, выплёвывая кровь и что-то нечленораздельно бормоча. Его пальцы слабо цепляются за мокрый от грязи асфальт, он пытается подтянуться, приподняться на дрожащих руках. Чонгук не даёт ему шанса. Рывком подаётся вперёд и с силой вбивает ботинок в рёбра. Раздаётся глухой, хрусткий звук. Маньяк вскрикивает, но Чонгуку плевать. Внутри него пульсирует тёмное, бешеное пламя, кипящее от ярости. Он слышит только тяжёлое дыхание в ушах, чувствует, как натягиваются мышцы, как ярость пропитывает каждое движение. Ещё удар. Маньяк снова пытается поднять голову. Ошибка. Чонгук приседает, грубо хватает его за волосы, рывком поднимает окровавленное лицо. Их взгляды встречаются на секунду — в глазах маньяка страх. Чистый, животный, блядь, заслуженный страх. — Хули, блядь, ты там шепчешь? — низко бросает Чонгук. Маньяк приоткрывает рот, но не успевает издать ни звука — кулак Чонгука с глухим звуком врезается ему в лицо. Щелчок. Что-то ломается — нос, скулы, что угодно. Маньяк захлёбывается кровью, заваливается назад, а Чонгук продолжает. Он не остановится. Тэхён дышит часто, перывисто. — Чон, хватит. Но Чонгук не может остановиться. Руки сжимаются на горле, заставляя того хрипло хватать ртом воздух. — Если ты ещё хоть раз посмотрешь на него — вырву тебе глаза. Если ещё хоть раз подойдёшь — сделаю тебя калекой. Если осмелишься дотронуться... тебе лучше не знать, что я с тобой сделаю. Чонгук нависает над ним, его голос низкий, угрожающий, без капли сомнений. Глаза чернеют от ярости, тело пульсирует от злобы и адреналина. Маньяк хрипит, пытается что-то прохрипеть, но Чонгук сжимает сильнее, прежде чем резко отталкивает его. Тот валится на грязный асфальт, тяжело дыша, наполовину в отключке. Чонгук стоит над ним ещё несколько секунд, сердце гулко бьётся в ушах. Желание добить, разнести этого ублюдка к хуям собачьим — почти нестерпимое, но он всё же отступает. Разжимает кулаки, чувствуя, как кожа на костяшках горит от порезов. Или нет. Ведь когда он видит, как этот псих своей грязной, грешной рукой мучительно медленно тянется к лодышке Тэхёна, он снова взрывается. Повтор ударов. Первый удар. Второй. Третий. Чонгук уже не считает. Костяшки саднят, пальцы липнут от крови, но ему мало. Он чувствует, как под кулаками крошится чужое лицо, превращаясь в нечто вязкое, месиво из разорванной кожи, зубов и крови. Маньяк больше не двигается. Грудь Чонгука резко вздымается, он замер, тяжело дыша, глядя на неподвижное тело. Внутри всё ещё кипит гнев, но он уже другой — холодный, глухой. Кто-то шумно втягивает воздух. Тэхён. Чонгук медленно поворачивает голову. Тот стоит в двух шагах, прижавшись спиной к стене, смотрит не на извращенца, а на него. На его окровавленные руки. На его тёмные, обезумившие глаза. На его чертовски горячий оскал. — Ты совсем забил себе мозговые клетки наркотой, Ким?! — Чонгук резко разворачивается уже всем корпусом к Тэхёну, голос всё ещё срывается в рык. — Почему, блядь, ты позволил этому дерьму дойти до такого?! Тэхён молча стирает капельку крови с уголка губ. Откуда там появилась кровь? Чонгук клянется, если этот пидор что-то сделал... Однако в глазах Тэхён сверкает и злость, но и что-то ещё прячется в глубине — не страх, не растерянность. Азарт. — Ты, блядь, думаешь, что можешь мне указывать? — его голос пропитан ядом, растянутым на бархатной усмешке. — Ты кто такой, Чон, а? Очередной ебаный герой-спаситель? Чонгук дышит тяжело, сердце ещё не успело замедлиться. Делает шаг вперёд. — Заткнись нахер, Ким! — рявкает он. — Если бы я не вмешался, этот гондон тебя бы уже изнасиловал! Или тебе это, сука, нравится?! Тэхён вскидывает голову, ухмылка становится шире. — Что, завидуешь, Щенок? Чонгук закипает. Грудь вздымается быстро, воздух кажется недостаточно плотным. Опять это грёбаное "Щенок". Бесит. Они стоят слишком близко, жар их гнева стекает по коже, электричество искрит в пространстве между ними. — А тебе-то какое вообще дело, Чон? —Тэхён задирает подбородок, и ухмыляется. — Какое, нахрен, мне дело? — Чонгук пыхтит, тоже ухмыляется, но в глазах злость кипит, пульсирует вместе с лихорадочным сердцебиением. — Да я этому ублюдку просто башку свернул, а ты мне тут строишь свою «невозмутимую сучку»? — Ты всё равно ведёшь себя, как бешеный пёс, Чон, — мурлычет Тэхён, склонив голову. Говорит почти пассивно, но в глазах искры. — Укусы будут? Чонгук замирает. Что-то в нём рвётся, ломается. Ебаный Ким. Всегда. Всегда играет с ним так. Поддразнивает, выворачивает всё наизнанку, так что Чонгук тонет в злости, в ярости, в… — Ты меня заебал, Куколка, — вырывается у него срывающимся на рык голосом. Тэхён скалится, услышав это ненавистное, но прижившееся настолько, насколько и "Щенок", прозвище, и делает движение, будто собирается уйти. Но Чонгук быстрее. Он хватает его за руку, рывком разворачивает и тут же прижимает к холодной кирпичной стене. Тэхён хрипло втягивает воздух, собираясь огрызнуться, но не успевает. Чонгук вгрызается в его губы — грубо, яростно, жадно. Так, как может только он. Он обхватывает нижнюю губу Тэхёна, умело посасывает, обводит горячим языком. А тот на мгновение замирает, но потом рывком отвечает, вцепляясь в него с той же жестокой страстью. Ногти впиваются в кожу, пальцы грубо хватают за куртку, резко притягивают ближе. Дыхание сбито, металлический привкус алой жидкости на губах, ярость и похоть перемешаны в этом столкновении. Тэхён не отступает. Он не из тех, кто подчиняется. Чонгук понимает это, когда чувствует, как те же когтистые пальцы цепляются за его шею, царапая кожу, а сам Тэхён рычит в поцелуй, прорываясь в его рот языком. Блядь. Губы снова слипаются, дыхание жадное, тяжелое. Это война. И никто из них не собирается проигрывать. Тэхён снова дышит часто, прерывисто, но не отстраняется — наоборот, он отвечает, подается вперёд, жёстко запуская руки в волосы Чонгука. Дёргает за корни, провоцирует, вырывает приглушенный рык. Они сталкиваются — зубами, губами, телами. Срываются и проваливаются в бездну друг друга. Здесь, в этом тёмном чёртовом закоулке, в шуме далёких голосов и пахнущем пылью и сигаретами воздухе, всё — только для них. Их война. Их жадность. Их зависимость. Тэхён рывком отстраняется, вытирая запястьем подбородок, на котором блестит след крови и слюны. Дышит тяжело, глаза горят, щеки пылают, губы припухли от грубого поцелуя. — Ты совсем ёбнулся, Чон? — хрипло выдыхает он, но голос звучит неуверенно. Чонгук тоже тяжело дышит, взгляд дикий, одурманенный, вены пульсируют от переизбытка адреналина. Он хочет его. Чёрт, он хочет его прямо здесь. Вдавить спиной в кирпичи, стянуть с него эту чёртову шелковую блузку, оставить на коже ярко красные, постепенно переливающиеся в фиолетовый, засосы и царапины. И Ким знает. Знает и провоцирует. Вызывающе облизывает изтерзанную губу, чуть подаётся вперёд, будто проверяет границы. — Что, Щенок? — голос бархатный, шелковый, наполненный грудным тембром, с оттенком насмешки. — Испугаешься? Чонгук резко хватает его за запястье и дёргает на себя. — Пошли. Тэхён тоже дёргается, пытаясь вырваться. — Куда, нахер?! — В номер. — Не имеешь права мне указывать! — Я не спрашиваю. Чонгук рывком разворачивает его, толкая вперёд, хватая за шею, чуть сжимая — не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы Ким почувствовал контроль. Тот вырывается, но Чонгук держит крепко. — Отпусти, мразь! — шипит Тэхён, но Чонгук только сильнее сжимает пальцы. — Заткнись и двигайся. Тэхён ещё злится, но в его глазах нет страха. Только что-то жадное, дикое, голодное. Они заходят в бар. Голоса, музыка, шум — всё приглушается в голове Чонгука. Есть только одно — они, их напряжение, их срыв. Они быстро находят нужный коридор. Никому нет до них дела. Он толкает дверь одной из комнат, захлопывает за ними, вжимает Кима в стену. — Мы закончим это, Куколка, — рокочуще рычит, низко, угрожающе, а пальцы уже тянут ткань, забираясь под неё, царапая кожу. — Посмотрим, Чон, — усмехается Тэхён, наклоняя голову, позволяя себя трогать, но при этом не теряя контроля. Они горят. И никто из них не хочет потушить этот огонь. Тишина на мгновение нависает между ними, тяжёлая, натянутая, как гудящая струна. Чонгук сжимает челюсть, ладони сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. Внутри всё пульсирует, закипает, сгорает дотла. Он мажет языком по ключице. Тэхён не отступает. Его губы всё ещё блестят от недавнего поцелуя, дыхание сбито, но в глазах ни тени сомнения. Он смотрит на Чонгука снизу вверх, медленно, бесстрастно, с тем самым сука, самодовольным взглядом. — Ну что, Щенок, — голос мурлычет, дразнит, выворачивает и так уже измученные нервы наизнанку. — Так и будешь нависать надо мной с прелюдиями, или ты всё-таки… Чонгук резко хватается за ворот его блузки, дёргая на себя. — Заткнись. Ткань рвётся. Губы снова сталкиваются, на этот раз ещё жестче, ещё злее. Они не целуются — сражаются. Тэхён не намерен облегчить Чонгуку жизнь, он не покорный. Он царапает, кусает, толкает Чонгука в грудь, но тот прижимает его к стене сильнее, рычит, теряет контроль. Пальцы рвут одежду, скользят по горячей коже, оставляя царапины. — Думаешь, контролируешь? — Чонгук дышит ему в губы, хватая за талию, прижимая сильнее. — Сука, Ким, ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю. Тэхён усмехается, запуская руки в его волосы и резко дёргая. — Так покажи, Чон. И Чонгук показывает. Комната наполнена электричеством — напряжением, раскалённым до предела, разрывающим их на части. Воздух горячий, вязкий, пропитанный запахом пота, сигарет и металла крови, которая до сих пор поблёскивает на костяшках Чонгука. Они сталкиваются с силой, будто на ринге — не отдавая, не уступая. Губы находят губы, но в этом нет ничего нежного. Их поцелуи — укусы, глухие, жадные, с хриплыми выдохами сквозь стиснутые зубы. Чонгук толкает Тэхёна назад, тот падает на кровать, но прежде чем успевает снова огрызнуться, Чонгук наваливается сверху, запирая его своим весом. Захватывает запястья, прижимает к матрасу, дышит тяжело, рвано, прерывисто. — Всё ещё строишь из себя недотрогу, Ким? — голос низкий, прокуренный, срывающийся на рык. Тэхён только усмехается. Издевается. Глаза горят вызовом, а язык медленно скользит по припухшей нижней губе. — Не на того нарвался, Щенок. И снова рывок. Руки освобождаются, ногти тут же находят кожу Чонгука, впиваются в спину, царапают, рвут. Тэхён тянется к его уху, дыхание горячее, намеренно медленное, перед тем как прошептать грязное, растянутое: — Вот так. Разори меня. Чонгук низко, почти угрожающе рычит, хватает его за волосы, откидывая голову назад, чтобы снова впиться в шею — оставлять отметины, засосы, синяки, которые завтра будут болеть, а он их снова залижет. Они двигаются жёстко, резкими рывками, цепляются друг за друга, будто хотят оставить следы не только на теле, но и намного глубже. Матрас поскрипывает, дыхание срывается в хриплые стоны и прерывистые вздохи. Чонгук сжимает бёдра Кима так, что на утро там точно останутся гематомы. Хочется пометить целиком. Ким только смеётся. — Ну же, Чон, — его голос сладкий, провокационный, тянет, завлекает. — Разбей меня полностью. И Чонгук разбивает. Но сперва замирает. Грудь вздымается резко, прерывисто, кожа горит, пальцы ещё сжаты на чужом теле, но он уже не двигается. Он просто смотрит. Тэхён раскинулся на постели, дыхание сбито, губы приоткрыты, на них всё ещё блестит влага недавних поцелуев. Лёгкие подрагивают с каждым вдохом, тонкая талия вздымается и опадает, создавая контраст с пышными, подчёркнуто округлыми бёдрами, которые Чонгук стискивал минуту назад. Его загорелая кожа покрыта следами — свежие царапины, алые отметины от грубых прикосновений. Шею пересекают расплывающиеся синяки, тёмные, почти гротескные на фоне золотистого загара. Чонгук знает, что они останутся. Ему, сука, нравится, что они останутся. А волосы… Бледные, почти серебристые в тусклом свете, с голубыми всполохами — они беспорядочно рассыпаны по светлой ткани, пахнущей дешёвым стиральным порошком и чем-то чужим, не тем, чем должен пахнуть Ким Тэхён. Чонгук облизывает губы, его пальцы инстинктивно сжимают чужую кожу. Ему хочется вдавить его глубже в это постельное бельё, стереть этот запах, заменить его своим. Тэхён лениво приоткрывает глаза. Улыбается. Самодовольно, вызывающе, так, будто знает, что делает с Чонгуком. — Чего завис, Щенок? — мурлычет он, медленно ведя пальцем по собственному животу, чуть выше пупка, будто невзначай, но Чонгук видит, что это намеренно. Внутри снова что-то закипает. Чонгук сжимает пальцы на его бедре — жёстко, грубо, до боли. — Заткнись. Тэхён усмехается. — Заставь меня. И Чонгук заставляет. Он даже не думает. Он действует. Его пальцы сжимаются ещё сильнее, хотя подумаешь, куда уж там сильнее, вдавливаясь в мягкую плоть бедра, оставляя на коже новые красные отметины. Тэхён даже не вздрагивает — только ухмыляется шире, смотрит снизу вверх так, что у Чонгука снова перехватывает дыхание. — Что, Чон, — его голос ленивый, тягучий, будто мёд, разлитый на острие ножа. — Опять забыл, как разговаривать? Чонгук скрежещет зубами. Его взгляд скользит по этому телу — по стройной талии, по медовой коже, по беспорядочно разбросанным ярким прядям, которые так контрастируют с белизной простыней. Сука. — Ты слишком хорошо это знаешь, Куколка, — голос Чонгука низкий, осипшый, наполненный опасностью. Тэхён вздрагивает — едва заметно, на долю секунды. Его самодовольная маска не даёт трещину, но Чонгук видит. Видит, как на миг расширяются зрачки, как мышцы под кожей напрягаются, как его губы на секунду чуть сильнее сжимаются, будто он не ожидал. — Не называй меня так. Чонгук усмехается, проводя рукой вдоль его талии, по горячей, загорелой коже, чувствуя, как она напрягается ещё сильнее под его прикосновением. — Почему? — голос с нажимом, с преднамеренной насмешкой. — Боишься, что тебе это нравится? Тэхён зло прищуривается. — Пошёл ты. Чонгук рывком сжимает его бёдра, заставляя его чуть податься вперёд, ближе. — Не так ты говорил пару минут назад, Куколка. Тэхён резко дёргает его за волосы, зарывается пальцами в тёмные пряди, больно дёргая назад. — Сука, — выдыхает он, смотря прямо в глаза Чонгуку. Чонгук усмехается. — Вот теперь ты выглядишь так, как должен, Куколка. И Тэхён тоже срывается. Он зло вскидывает голову, его голубые волосы слегка прилипают к разгорячённой коже, глаза сверкают гневом и чем-то ещё — чем-то, что Чонгуку нравится слишком сильно. — Ты реально охуел, Чон, — фыркает он, но Чонгук только сильнее сжимает его бёдра, будто хочет вдавить глубже в матрас. — Что, Куколка? — Чонгук чуть склонился ниже, дыхание горячими всплесками касается его шеи. — Всё ещё строишь из себя гордую сучку? Тэхён дышит часто, судорожно, но не отстраняется. Его спина напряжена, а пальцы сжаты в кулаки, словно он сам борется с собой. Чонгук наблюдает за этим, смотрит, как его грудь вздымается, как кончики ресниц чуть подрагивают, как его губы, чуть приоткрытые, просят большего, даже если он не скажет этого вслух. — Скажи это, Куколка, — шепчет Чонгук прямо ему в ухо, касаясь губами нежной кожи. — Признай, что ты мой. Тэхён резким движением пытается высвободиться, но Чонгук тут же фиксирует его запястья над головой, прижимая к кровати. — Отпусти, ублюдок, — шипит Тэхён, но его голос уже звучит иначе. Чонгук чуть наклоняется, наблюдая за ним с хищной ухмылкой. Он чувствует, как напряжение под его пальцами становится другим, как жар между ними становится нестерпимым. — Нет, Куколка, — утробно рычит он, низко, грубо, — Я же вижу, как тебе это нравится. Тэхён резко закусывает губу, но Чонгук не даёт ему спрятаться. Он жёстко, но уверенно проводит ладонью по тонкой талии, вниз по напряжённым мышцам живота, вдоль линии бедра, отмечая каждую деталь, которая сводит его с ума. — Такая красивая, испорченная Куколка, — Чонгук медленно облизывает пересохшие губы, наблюдая, как под ним Тэхён снова чуть дрожит. — Вся моя. Тэхён злобно выдыхает, отворачивает голову, но Чонгук пальцами цепляет его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Скажи это, — требует Чонгук, с нажимом, медленно, чётко. — Скажи, Куколка. Тэхён пытается сопротивляться. Он пытается, но Чонгук видит, как его тело сдаёт быстрее, чем сам Тэхён готов признать. Губы приоткрываются. Голос срывается. — … Твой, сука. Чонгук довольно усмехается. — Вот так, Куколка. Теперь будь хорошим мальчиком. И Тэхён подчиняется. Добровольно хватает чужую широкую ладонь и тянет себе за спину, резко вдавливая в мягкую ягодицу. Дыхание Чонгука окончательно сбивается, когда он блаженно сжимает половинку, на которой даже через тонкую ткань коротеньких боксеров наверняка останутся отпечатки пальцев. Тэхён томно вздыхает, не в силах унять дрожь в коленках. — Нравится? — Чонгук хищно скалится, замечая то, как трепещут ресницы Тэхёна, как его тело подрагивает, и то, как никто из них не в состоянии отрицать всё это. Хотя бы в эту ночь. Без лжи, без её тёмных отголосков. Одну лишь правду. И Тэхён даёт ему её. — Очень. С этим словом в Чонгуке срывается спусковой крючок. Он резко вскидывает руку к губам Тэхёна, заставляя того широко раскрыть рот. Тот тут же повинуется, пошло пробегаясь кончиком языка по нижней губе, а затем раскрепощенно высовывая его. Чонгук не сдерживает рык, грубо оглаживая контуру губ и наспех ныряя пальцами во влажный рот. Тэхён незамедлительно обхватывает их губами, яро обсасывая с причмокивающими звуками, что нестепримой тяжестью отзываются в паху. Это выглядит непристойно, да, неприлично, но так невероятно распутно, порочно, и греховно, что всё чётко отточенное терпение Чонгука, которому он годами тренировался, кажется смехотворно ничтожным и незначительным. Достаточно смочив пальцы вязкой слюной, он отстраняет руку только для того, чтобы неожиданно притянуть Тэхёна к себе за бёдра. Он рывком разрывает боксеры у промежности Тэхёна, и режущий треск раздаётся в номере. Наспех отодвигая теперь разорванную ткань в сторону, он сразу двумя пальцами проникает в совсем не подготовленную дырочку, принуждая Тэхёна сделать громкий глоток спасающего кислорода, обжигающего лёгкие. — Совсем охуел, блядь- Но далее Тэхён эту фразу и не заканчивает, так как слишком занят тем, чтобы не захныкать позорно в полный голос. Почему это так приятно? Да, несомненно, его сейчас буквально распирает изнутри, и это чертовски больно. Но удовольствие превышает боль. И нет, ведь дело даже не в том, что у него сейчас в прямом смысле пальцы в заднице, а в том, что это пальцы Чонгука. Безбожно приятно. Пальцы сперва медленно, не спеша, словно поддразнивая входят, оглаживают тёплые стенки изнутри, изучая, намеренно мучительно не находя ту самую, заветную точку. Пальцы раздвигаются в манере ножниц, вдавливаясь в стороны, не жалея. Пальцы, в конце концов, наконец давят прямо на простату, и всё так же играясь, всё равно слишком, слишком лениво, нарочито неторопливо стимулируют конкретно её. У Тэхёна нет сил, не то чтобы говорить, даже думать его мозг отказывается, напрочь отключая все обычно столь важные функции. С губ слетает череда неразборчивых вздохов, и Тэхён мычит что-то невнятное, но Чонгук не вслушивается. Он просто слушает и наслаждается чувством, что расплывается в груди, ведь он стал свидетелем этих звуков. Признается ли он в том, что это уже непозволительно давно было влажной, и не исполнимой мечтой? Впрочем, уже нет. Она исполнилась. Неужели? Но он всё равно в этом не признается. Чонгук ускоряется, темп становится бешеным, и у Тэхёна из глаз сыпятся звезды. Он хочет капризничать, хочет рвать и метать, потому что ему всё ещё не хватает этого чувства наполненности, но вместо этого он просто ползёт наверх по постели, ворочась из стороны в сторону, будто пытаясь избежать глубоких толчков уже трёх пальцев. Но Чонгук, как правило, всегда, получает то, что хочет. И этот раз не исключение. Он не даёт Тэхёну сбежать, вбиваясь в разгореченное нутро всё быстрее, вырывая звонкие, почти мелодичные стоны. — Всё... П-Прошу... — хнычет Тэхён, закусывая нижнюю губу. Что, прости? Тэхён и 'просьба' в одном комплекте? Никогда и ни за что. Кажется, Чонгук только что сделал невозможное возможным. Но кто он, чтобы отказывать? Всего лишь очередной слабак, который готов завыть во всю глотку при его виде, и упасть перед Ким Тэхёном на колени. Как он любит выражаться, он всего лишь ценитель красоты. Он словно в замедленной съёмке вытаскивает пальцы из тут же сжавшегося входа, что будто просит о большем, и смотрит на скопление слюны, стекающей по пальцам. Резко встав на колени, схватив щиколотки Тэхёна, и уложив его голени себе на плечи, он чуть подбрасывает его в воздух, заставляя того удивлённо охнуть. И... Сложно не замереть, и не кончить от одной лишь этой картины. Чонгук, застыв, завораженно следит за тем, как колечко мышц невольно разжимается и сжимается, так и притягивая пристальный взгляд чёрных омутов к себе. О самом Тэхёне и глагольствовать не стоит. Он выглядит запыхавшимся, словно он недавно пробежал стометровку, и теперь никак не может нормально отдышаться. Его грудь тыжело, медленно вздымается, и снова опускается. Лицо покрывает лёгкий, подчёркивающий загар, румянец. С виска не спеша скользит капелька пота. Как же хочется опорочить. Согрешить. И потом не жалеть. — Думаешь, сможешь принять? Ты правда так считаешь? Губы Чонгука растягиваются в довольной ухмылке. — Да, блядь, Чон... — выдыхает Тэхён полустоном. Но Тэхён не был бы Тэхёном, если бы не... — Или тебе слабо, Щенок? Подлая насмешка. Но Чонгук этого не потерпит. — Ещё раз назовёшь меня так... — рычит он, — Я трахну тебя насухо. Глаза миндального цвета расширяются. — Вообще, я хотел дать тебе выбор... Ты бы мог немного попрыгать на моём члене. — цедит Чонгук сквозь плотно стиснутые зубы, крепче сжимая чужие бёдра, — Но ты себя плохо ведёшь. Понимаешь, Куколка? Нет! Тэхён хочет крикнуть 'Нет!', ведь он заслужил, он больше попросту не выдержит, он всего лишь жаждет избавиться от скрутившегося комка желания в животе, не ощущать больше спазмы, вместо столь нужных ласок. Но всё, что он делает, это опускает завивающиеся ресницы, и смотрит из-под прикрывших век, потому что этот его взгляд всегда безотказно работает, и он это знает. И пользуется этим. Чонгук тоже знает. И не сопротивляется. Поэтому, спустив вниз свои тёмные боксеры, он облегченно втягивает воздух, и не церемонится. Им обоим нравится пожёстче. Но нужна смазка. И, для полного счастья, презервативы. Поэтому он нехотя тянется одной рукой к низко поставленной тумбочке, разом отодвигая её дверцу, и, о боже, сиюминутно находя нужные средства. Видимо, для подобного персонал тщательно подготовлен. И обстановка, следовательно, тоже. Зубами подцепив пачку презервативов и разорвав её, он в спешке натягивает себе один экземпляр на член, раскатывая его по всей длине, и чувствует, как мышцы пресса напрягяются под кожей. — Быстрее, — требует Тэхён, и его чуткий взгляд следует каждому движению Чонгука. — Какая нетерпеливая куколка. Чонгук улыбается, довольный этой реакцией. Но его терпение тоже на исходе. Его левая рука открывает тюбик со смазкой, и выдавливает обильное количество холодной жидкости на член, от чего Чонгук зажмуривается, ощущая прохладу даже через устойчивый латекс. Быстро размазав смазку по всей длине, он резко выдыхает. И одним точным движением толкается внутрь, выпуская ещё один напряжённый выдох из-за того, насколько сильно его сдавливают чужие влажные стенки. Тесно. Головка тут же упирается в уже порядком набухшую простату. Но прошибает его даже не от этого. Он кайфует от того, как красиво губы Тэхёна застывают в немом крике, как он судорожно цепляется за светлую простыню, и как несдержанно, он бы даже сказал по-блядски, он закидывает назад голову, соблазнительно выгибая спину дугой. Горло тут же пересыхает, наполняя его чувством жажды. Чонгук не изверг, всё же, поэтому даёт Тэхёну мгновение на то, чтобы привыкнуть к внезапному и вполне внушающему размеру внутри себя. Но это мгновение длится от силы пару секунд. С этим человеком у Чонгука всегда все планы летят к чертям. Перед тем как ещё раз толкнуться вперёд, он издаёт животный рык. Всё-таки он подобает своему имиджу. Как его называют всю жизнь щенком, так он себя и ведёт. Хоть он и пытается казаться самодостаточным, не зависимым мужчиной, а на деле с Тэхёном он просто неопытный и скулящий щенок. Но это не помешает ему вытрахать из своей куколки всю дурь. Он наконец возобновляет толчки, и Тэхён сводит брови к пересонице. Но эти неспешные толчки неожиданно перерастает в тот самый, такой необходимый сейчас бешеный ритм, выбивающий из Тэхёна настолько громкие всхлипы, что, по ощущениям, они отдаются по голым стенкам комнаты отдалённым эхо. Чонгук вдалбивается в Тэхёна, удерживая того за бёдра, и прикусывая нижнюю губу. Он в шаге от того, чтобы отчётливо застонать, ведь это чувство просто невъебительно возбуждающее. — Бля.. Как же охуенно, Куколка... Шлепки кожи о кожу, и тазовых косточек о мягкие ягодицы, прерывают тишину, наполненную помимо этого, рваными вздохами и всхлипами бархатного голоса. Тэхён плаксиво хнычет, отдельные, влажные пряди его ярких волос прилипли ко лбу, и он сам, наверное, тоже вспотел. Но запах пота, смешанного с мужским, чуть приторным одеколоном заводят Чонгука ещё сильнее. — Ты сводишь меня с ума, Куколка... — Ты меня... — выдавливает Тэхён из себя с заминкой, — Тоже. Чонгук победного ухмыляется и вдруг, за этой ухмылкой следует грубый шлепок. Тэхён вскрикивает. Правая ягодица мгновенно вспыхивает алым, с точным следом ладони и горящим ожогом. — Ты мой, Куколка. Я не позволю такому пустому месту, как та сволочь, снова притронуться к тебе, слышишь? Всё ради тебя сделаю, сладкий. Чонгук настроен серьёзно. Такого больше не повторится. Никогда, он клянется всем своим имуществом. А он прославлен тем, что всегда держит своё слово. Скулеж Тэхёна превращается в чистое вскрикивание, и он подпрыгивает на каждом глубоком толчке, поподающим по простате. Он не может определиться. Мало ли ему всего этого? Или слишком много? Много... Тэхён с трудом жмурится, тяжело дышит, а пальцы дрожат, когда он проводит ими по чужой руке с вздутыми венами. Горячей, жёсткой, напряжённой. По коже, сплошь забитой чернилами. Татуировки Чонгука — не просто рисунки. Они рассказывают историю, о которой он никогда не говорит. Тёмные линии охватывают предплечье, змеятся по венам, скрывают шрамы, которые Тэхён не имеет права касаться. От кисти до плеча. Что-то, что невозможно разгадать с первого взгляда. Металл в губе поблёскивает, когда Чонгук проводит по ней языком, прикусывает — нервно, раздражённо, или с не скрываемой волной возбуждения, Тэхён не знает. Серёжка в брови ловит свет, подчёркивая резкие, почти хищные черты лица. Он выглядит, как грёбаная опасность. Или как то, во что хочется разбиться к хуям. Но блядь, как же ему хорошо от того, что все ненужные мысли сами по себе уходят на второй план, когда Чонгук так идеально держит его в своих сильных руках. Чонгук понимает, что он на пределе. И вот уже последние толчки перед тем, как он изливается в презерватив, задержавшись в растянутой дырочке Тэхёна, который, судя по заломанным бровями, совсем не против. Тэхён не заставляет себя ждать, и кончает через пару секунд с протяжным стоном. Оргазм накрывает всецело, оставляя за собой тягучий отблеск эйфории. Чонгук медленно выходит, тут же перекатываясь в сторону, чтобы не задавить Тэхёна своей нехилой мышечной массой, и падает на спину. Зависает молчание. Тэхён решает нарушить его. —... Вау. Это было... — Потрясающе. Тэхён улыбается одним уголком губ, кивая. — Да. Потрясающе. Кажется, что камень с души свалился. Чонгук может и показывает себя как самоуверенный придурок, но ему ещё никогда не было так страшно получить отказ. Это словно прокачка его эго. — Я перед этим говорил, что ты не заслужил объездить мой член, помнишь? Тэхён вскидывает бровь, нахмурившись. — И? Ещё поиздеваться хочешь? — Вообще-то я передумал, но раз ты так критично настроен, то... Чонгук не успевает договорить, как Тэхён его перебивает: — Я хочу! Он закусывает губу, и чуть отводит взгляд. — Я имею ввиду... Я... был бы не против... Принципиально... — Заткнись и оседлай меня уже, Ким. Тэхён счастливо улыбается, перепрыгивая на бёдра Чонгука.

***

Ночь продолжается? Хотя... Они должны признать. Это заходит слишком далеко. И они оба знают это. Но никто не хочет останавливаться. Эта ночь растворяется в их горячем дыхании. В их битве. В их зависимости. На улице солнце уже встало, окрашивая всё вокруг в нежно розовые тона. Через прозрачные шторы просачиваются лучи, бросая тени на тёмный паркет. Чонгук смотрит на него. Долго. Изучающе. Тэхён смотрит в ответ. С прищуром. Медлительно. И в этом взгляде слишком много. Слишком откровенно. Больше, чем ненависть. Больше, чем похоть. Чонгук сжимает зубы, отворачивается, медленно садится на край кровати, вытягивая из кармана сигарету. Тэхён молчит, откидывается на подушку, прикрывает глаза. Никто из них не говорит, но оба понимают. Чёрт. Это не должно было случиться. Но почему тогда оба не жалеют и капельки? Ни о чём.