falling in love at the photo shop / влюбленные в фотоателье

— Итак, на обед — музейная еда по нелепо завышенной цене, на ужин — хот-пот, и мы поедем в субботу, хотя в поезде будет гораздо больше народу, чем если бы мы отправились в середине недели, — говорит Чэн Сяоши, отрываясь от приложения для заметок на своем телефоне, чтобы бросить многозначительный взгляд в сторону Лу Гуана. Лу Гуан бросает на него равнодушный взгляд в ответ. — Мы не будем пропускать работу, чтобы пойти в музей. Чэн Сяоши глубоко вздыхает, делая это так драматично, что уголки губ Лу Гуана неизменно дёргаются. — Какой вообще смысл быть самим себе начальником, если мы не устраиваем себе случайные выходные время от времени? — Зарабатывать деньги, — невозмутимо отвечает Лу Гуан. — С тобой неинтересно, — Чэн Сяоши показывает ему язык. — Я на дежурстве. — И что? На дежурстве тоже можно развлечься. Как обычно, в фотостудии нет клиентов, но Лу Гуан всё равно прямо и гордо стоит за прилавком, а не валяется на диване, как любит делать это Чэн Сяоши в такие моменты своей смены. Чэн Сяоши, наоборот, сидит, ссутулившись, за стойкой напротив Лу Гуана, подперев голову одной рукой, а другой держа телефон. Он просматривает один за другим списки ресторанов поблизости от музея, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы заметить неизменно высокую цену. К сожалению, опрометчиво соглашаться поехать с Лу Гуаном в город, где пространство на вес золота, а тесные квартиры с одной спальней стоят дороже, чем весь их годовой доход. Хуже всего то, что он сделал это исключительно для себя, так что у него даже нет права возмущаться, однако это не мешает ему жаловаться Лу Гуану на то, что всё должно стоить дешевле. Как только Лу Гуан собирается ответить, открывается входная дверь, и раздается приветственное сообщение, произнесённое весёлым автоматическим голосом. В последнее время, открывающаяся дверь с одинаковой вероятностью может означать как Цяо Лин, которая решила зайти в гости, так и настоящего покупателя, но когда Чэн Сяоши поворачивает голову, чтобы посмотреть, он видит, что это не кто-либо из них. Вместо этого на пороге стоит продавщица из книжного магазина на соседней улице, который Лу Гуан посещал в последние несколько месяцев с завидной регулярностью. — Чэн Сяоши, Лу Гуан, — здоровается она, по очереди кивая им, — надеюсь, я не помешала. Чэн Сяоши узнает её довольно легко — окрашенные в розовый цвет волосы трудно не заметить, — но ему трудно вспомнить имя. Возможно, потому, что он так и не спросил его, поскольку он не из тех, кто любит читать. А, возможно, потому, что в его памяти на имена других людей дыр больше, чем в кусочке корня лотоса. К счастью, Лу Гуан и вежлив, и наделён работающим мозгом. — Вовсе нет. Входи, Ли Шуфэнь. Ли Шуфэнь слегка улыбается ему, почти нервно, но улыбка быстро исчезает, когда она подходит к стойке. Чэн Сяоши кладет телефон в карман и вежливо отодвигается в сторону, освобождая место, при этом с любопытством изучая её. Из тех немногих встреч, что у него были с ней, Ли Шуфэнь всегда производила на него впечатление человека энергичного и жизнерадостного, такого же яркого, как её волосы, цвета жевательной резинки. Она всегда с трудом скрывала свое веселье, когда Чэн Сяоши заходил, чтобы вытащить Лу Гуана на солнечный свет, убеждённый, что в противном случае тот решил бы поселиться среди стеллажей. Теперь ей не до смеха. Её руки сцеплены за спиной, так, что их не видно, а взгляд продолжает метаться из стороны в сторону, не останавливаясь, даже когда она обращается к Лу Гуану. — Можно мне поговорить с тобой? — спрашивает она. — Наедине? Лу Гуан обеспокоенно хмурится — вероятно, гадая, что её так встревожило, — в то время как Ли Шуфэнь смущённо опускает голову, а на её щеках расцветает румянец. Со своего наблюдательного пункта рядом с ней Чэн Сяоши видит, как побелели костяшки её пальцев, сцепленных у основания позвоночника. Лу Гуан делает паузу, прежде чем ответить. Затем в его глазах появляется странное выражение, и внезапно всё становится на свои места. Чэн Сяоши видел этот взгляд всего один раз, на последнем курсе университета, когда Лу Гуан зашёл в их комнату в общежитии и попросил Чэн Сяоши помочь ему избежать встречи с девушкой из его класса по истории западных пейзажей, которая продолжала флиртовать с ним и не принимала отказа. О, думает Чэн Сяоши, глядя на Ли Шуфэнь. Она здесь, чтобы пригласить его на свидание. Чэн Сяоши чувствует, как его охватывает раздражение, по мере того как осознание начинает глубже проникать в его разум, впиваясь в мысли, словно колючие шипы в кожу. Он никогда не думал о Ли Шуфэнь иначе, как о милой девушке, которая работает за кассой в книжном магазине неподалёку, но теперь, увидев её в фотостудии, Чэн Сяоши ощущает зудящую неприязнь. Муха в бочке мёда, деталь головоломки, которая не подходит; она существует в контексте нагромождённых друг на друга стопок книг и запаха затхлых страниц, её присутствие здесь просто неправильно. Выражение лица Лу Гуана — понимающее, извиняющееся, немного паническое — это вишенка на торте. — Он занят, — отвечает Чэн Сяоши, прежде чем Лу Гуан успевает что-либо сказать. Он чувствует на себе пристальный взгляд Лу Гуана, но игнорирует его, продолжая наблюдать за Ли Шуфэнь. Глядя на него, а не на Лу Гуана, она нервничает меньше, поэтому легко устанавливает зрительный контакт, поворачивая голову и хмурясь. — Это займёт всего минуту. — Он на дежурстве, — говорит Чэн Сяоши, его слова короткие и отрывистые. Ли Шуфэнь, кажется, озадачена его тоном, в её больших круглых глазах мелькает удивлённая обида. Чэн Сяоши чувствует, как в нём вспыхивает раздражение, как оно закипает и бурлит, приближаясь к гневу. Какое право она имеет выглядеть такой обиженной, когда именно она постучалась в дверь в разгар смены Лу Гуана? Какое право она имеет отрывать Лу Гуана от работы, вести себя так, будто её личные чувства важнее, чем благополучие их магазина? Какое она имеет право приглашать Лу Гуана на свидание, если даже не может прочесть на его лице неизбежный отказ? Какое право она имеет, думает Чэн Сяоши, чей телефон внезапно прожигает дыру в кармане, когда это не она пролистывает страницы дорогих ресторанов, потому что хот-пот — любимое блюдо Лу Гуана, когда её приложение для заметок не заполнено подробностями маршрута и напоминаниями о поездках, потому что Лу Гуан всегда любил художественные музеи? Повисает долгая пауза, во время которой Ли Шуфэнь и Чэн Сяоши просто смотрят друг на друга, Чэн Сяоши встречает её умоляющий взгляд своим жёстким взглядом. В конце концов, Лу Гуан прочищает горло. — Могу я помочь тебе с проявкой плёнки? Они оба поворачиваются и смотрят на Лу Гуана, но его лицо остаётся нейтральным. Краем глаза Чэн Сяоши видит, как меняется выражение лица Ли Шуфэнь. — Нет, это… всё в порядке, — заикается она. Ли Шуфэнь снова наклоняет голову, и пряди розовых волос скрывают её лицо. — Извините, что отняла у вас время. Приятно было повидаться с вами обоими. Она скрывается за дверью прежде, чем кто-либо из них успевает произнести столь же пустую банальность. Почему-то вид того, как она практически сбегает из их магазина, не помогает Чэн Сяоши почувствовать себя лучше. Это только усугубляет чувство вины, которое медленно просачивается сквозь его гнев, как испорченное вино, которое из горького превращается в кислое. После ухода Ли Шуфэнь наступает ещё одна долгая тишина. Чэн Сяоши смотрит, как его пальцы отбивают беспорядочный ритм по столешнице, упорно отказываясь замечать пристальный взгляд Лу Гуана, пока вкус кислоты на языке не становится невыносимым. — Извини, — смягчается он, проводя рукой по волосам. — Не знаю, что на меня нашло. Я просто был рассержен. Это жалкий ответ, однако когда Чэн Сяоши наконец набирается смелости и смотрит Лу Гуану в глаза, тот не выглядит злым, расстроенным или даже разочарованным. — Ты был прав, — говорит Лу Гуан, пожимая плечами. — Я был на дежурстве, — и после небольшой паузы добавил. — Но ты всё равно должен извиниться. Ты был довольно груб. — Да, я знаю, — вздыхает Чэн Сяоши, но на душе у него уже становится легче. Он решает, что поговорит с Ли Шуфэнь завтра, пока обида не успела укорениться; Лу Гуан не обрадуется, если ему придётся искать новый книжный магазин из-за неудачного признания в любви. Из-за чего, на самом деле, Чэн Сяоши чувствует ещё большую вину, чем из-за грубости. Несмотря на всю его уверенность в том, что он видел отказ, написанный на лице Лу Гуана, какая-то часть его души начинает сомневаться — не ошибся ли он, не сказал бы Лу Гуан «да» в конце концов. Мысль об этом заставляет Чэн Сяоши чувствовать себя неловко, но он всё же заставляет себя спросить: — Должен ли я сказать ей, чтобы она пришла снова, когда ты будешь свободен? Лу Гуан качает головой, и Чэн Сяоши испытывает такое сильное облегчение, что у него кружится голова. — Нет, — говорит он, — она не в моём вкусе. Лу Гуан смотрит на Чэн Сяоши, и это взгляд, которого он никогда раньше не видел. Чэн Сяоши нравится думать, что он знает большинство выражений Лу Гуана. Он потратил годы на изучение языка его эмоций, изучая все мельчайшие черты, которые выдают его чувства. Он знает, что другие считают Лу Гуана стоиком с каменным лицом — Чэн Сяоши тоже когда-то был одним из таких людей — но прошли годы с тех пор, как он смотрел на Лу Гуана и чувствовал, будто смотрит на пустую стену. Выражение лица Лу Гуана сейчас — не совсем пустая стена, но самое близкое к ней состояние за последнее время. Как когда-то яркая фреска, покрытая белой краской, сквозь которую едва проглядывают приглушённые цвета. Недостаточно, чтобы разглядеть картину под ней, но достаточно, чтобы создать иллюзию, что это возможно, если смотреть достаточно долго. Внезапное изгнание из ландшафта, на изучение которого он потратил годы, нервирует Чэн Сяоши, но в то же время очаровывает. Какие бы эмоции ни пытался скрыть Лу Гуан, Чэн Сяоши очень сильно хочет их увидеть, хочет исследовать, изучить и познать. Когда Лу Гуан наконец разрывает зрительный контакт, он не может решить, радоваться ему или разочаровываться. Лу Гуан вновь смотрит на него, но на его лице уже нет и тени загадочности. — Кажется, ты жаловался на существование денег? Вот и всё. Странное напряжение, витавшее в воздухе с того момента, как Ли Шуфэнь ушла из их магазина, полностью рассеивается, оставляя после себя только лёгкое общение, которое характеризует их дружбу с тех пор, как в университете они впервые научились жить вместе, не убивая друг друга. Чэн Сяоши ворчит из-за непомерных цен, Лу Гуан слушает, иногда улыбаясь уголками губ, и это похоже на любой другой день в фотостудии.

***

Чэн Сяоши выползает из постели в субботу в 7 утра, как всегда, в одиночестве, и думает, как несправедливо, что даже когда он пытается проснуться рано, Лу Гуан всё равно умудряется встать раньше него, не прилагая к этому никаких дополнительных усилий. Скверные мысли не покидают его, когда он спускается вниз и обнаруживает, что Лу Гуан всё ещё занят приготовлением кофе, а жужжание кофемашины громко раздаётся в тишине раннего утра. — Кофе будет готов через пять минут, — сообщает Лу Гуан приближающемуся Чэн Сяоши, подбирая свёрток ткани, лежащий на столе рядом, и бросая в его сторону. Он приземляется на лицо Чэн Сяоши, прежде чем соскользнуть в его ожидающие руки, после чего вялый мозг Чэн Сяоши наконец распознаёт в нём свою куртку. — Что я только для тебя не делаю, — ворчит Чэн Сяоши, но послушно натягивает куртку и отправляется в пекарню, расположенную через два дома отсюда. Холодный воздух, по крайней мере, помогает его телу проснуться, хотя он по-прежнему тоскует по тёплым одеялам и сну. Чэн Сяоши покупает завтрак для них двоих — булочки с красной фасолью и ютяо, одно из любимых блюд Лу Гуана, — и направляется обратно в фотостудию. По возвращении его встречает дымящаяся кружка чёрного кофе, рядом с которой стоят сливки и сахарница. Он сразу же тянется к последней, даже не потрудившись попробовать кофе, прежде чем насыпать в чашку сахар. — Ну и денёк, да? — с усмешкой спрашивает Лу Гуан. — Заткнись и ешь свои палочки из теста, — очень чопорно и любезно отвечает Чэн Сяоши. Они быстро заканчивают завтракать, моют кружки в раковине и отправляются на вокзал. Обычно Чэн Сяоши любит гулять пешком — что-то вроде необходимости, учитывая, что ни у него, ни у Лу Гуана нет машины, — но из-за пронизывающего осеннего холода и пасмурного серого мрака он чувствует себя более хмурым, чем обычно. Он обнаруживает, что его тянет к Лу Гуану, пока они идут, поэтому касается его руки своей, как будто это краткое соприкосновение может помочь не дать холоду пробрать Чэн Сяоши до костей. Они успевают сесть в поезд с запасом времени и легко находят свободные места, несмотря на мрачные заявления Чэн Сяоши о состоянии общественного транспорта в выходные дни. Наверное, мрачно думает Чэн Сяоши, потому что все, у кого есть хоть капля мозгов, всё ещё блаженно дремлют в своих уютных кроватках. — Тебе нужно поспать, — говорит Лу Гуан, повторяя его мысли. — Поездка будет долгая. Я разбужу тебя, когда мы доберёмся. Чэн Сяоши не собирается спорить с желанием вздремнуть, поэтому, когда поезд отъезжает от станции, он кладёт голову на плечо Лу Гуана и закрывает глаза, позволяя ритму движения поезда и мягкому дыханию Лу Гуана убаюкать его. Он чувствует себя намного лучше, когда просыпается через полтора часа. Лу Гуан продолжает бросать на него насмешливые взгляды, пока Чэн Сяоши ведёт его через железнодорожную станцию, дёргая за запястье и приговаривая: — Пошевеливайся, лентяй! До музея двадцать минут ходьбы, и Чэн Сяоши в гораздо более разговорчивом настроении ведёт Лу Гуана сквозь немногочисленную, но быстро растущую толпу. Пока Чэн Сяоши дремал, облака рассеялись, и небо стало ярко-голубым. Солнечный свет пробивается сквозь просветы в небоскрёбах, возвышающихся над ними, отбрасывая тени на тротуар и придавая волосам Лу Гуана бледное сияние. Музей — четыре этажа из белого мрамора, увенчанные ободряющим красным знаменем, — тоже сияет, контрастируя с изящными конструкциями из хрома и стали, которые его окружают. На секунду Чэн Сяоши жалеет, что не взял с собой фотоаппарат, хотя бы для того, чтобы запечатлеть волнение на лице Лу Гуана, когда тот смотрит на музей. Но пальцы Чэн Сяоши начинают неметь от холода, а в музее в любом случае строго запрещено фотографировать, поэтому он тащит Лу Гуана через парадные двери, мимо охраны, в залы галереи. Сначала, по просьбе Лу Гуана, они отправляются на выставку западного искусства. У него выражение лица, словно у охотничьей гончей, выследившей свою добычу, и даже Чэн Сяоши не настолько глуп, чтобы препятствовать на пути такой смертоносной сфокусированности. Крыло, в котором расположены специальные выставки, не такое обширное, как некоторые другие, показанные на карте, которую Чэн Сяоши взял в справочном бюро, но оно всё равно в несколько раз больше, чем антикварный магазин, превратившийся в музей древней керамики, который является единственной достопримечательностью их района, претендующей на историческую значимость. Это здание представляет собой захламлённое помещение, в котором всего две комнаты, нижняя и верхняя, и в обеих почему-то всегда пахнет ладаном. Чэн Сяоши не смог бы там заблудиться, даже если бы попытался. Музейное крыло, напротив, представляет собой что-то вроде лабиринта, хотя, по общему признанию, оно больше похоже на те лабиринты, которые изображают на тонких бумажных детских меню, чем на настоящий лабиринт. Соты из комнат, и если найти дорогу не так уж сложно, то потерять ориентиры, по крайней мере, достаточно легко. Именно это делают Чэн Сяоши и Лу Гуан. Они бродят по залам выставки, не обращая внимания на направление, их пути, словно магниты, тянутся к произведениям искусства, которые привлекают их внимание — точнее, внимание Лу Гуана. Чэн Сяоши никогда не интересовался каким-либо изящным искусством, кроме фотографии, поэтому он довольствуется тем, что просто плывёт по течению вслед за Лу Гуаном: идёт туда, куда идёт Лу Гуан, и смотрит туда, куда смотрит Лу Гуан. В зале, где представлены работы двадцатого века, Лу Гуан проводит долгие минуты, изучая скульптуру, занимающую центральное место, — высокую белую фигуру, похожую на ветку, полную изгибов и кривых. Она напоминает не что иное, как сломанный сук дерева, искажённый изнутри какой-то ужасной силой, пытающейся вырваться наружу. Чэн Сяоши подходит и встаёт рядом с Лу Гуаном. — Арп? — спрашивает он, хотя, по правде говоря, уже знает ответ. Даже если бы имя скульптора не было выгравировано на медной табличке на стене позади них, Чэн Сяоши всё равно смог бы прочитать ответ по лёгкой улыбке на лице Лу Гуана, по блеску в его взгляде, когда он осматривал каждый дюйм представленного перед ним произведения искусства. — Да, — отвечает Лу Гуан, и его голос полон восхищения. Удивительно, как много чувств он может вложить всего в один слог, его речь сдержанна, но в то же время пропитана бурлящими эмоциями. Это напоминает Чэн Сяоши о чёрном чае, который так любит Лу Гуан, о том, как он замачивает чайные листья дольше, чем нужно, и в результате получается такой горький напиток, что даже от одного глотка сводит язык. Чэн Сяоши, прищурившись, изучает скульптуру, рассматривая верхнюю часть с изящными выступами и углублениями. — Эта часть похожа на собаку, которая дерётся с фениксом. Лу Гуан бросает на него недоверчивый взгляд. — Непохожа. — Я думаю, что собака побеждает. — Абсурд, — говорит Лу Гуан, отворачиваясь, но Чэн Сяоши успевает заметить, как улыбка трогает уголки его губ. С этого момента это становится игрой, очки в которой начисляются за каждое движение губ Лу Гуана, каждую морщинку в уголках его глаз. По словам Чэн Сяоши, под портретом молодой женщины в пышной юбке скрываются куриные лапки, а жёлтые когти скрыты за тысячами слоёв драпировок. Кровавая сцена охоты превращается в комедию с участием неуправляемого домашнего тигра и огромных ёмкостей с кисло-сладким соусом. Один из влюблённых, сплетающихся в страстных объятиях под беседкой из цветущих глициний, на самом деле переодетый мужчина, грудь которого в облегающем корсете набита пачками салфеток. Игра в шахматы идёт наперекосяк, когда один из игроков тайком скармливает фигуры своего противника терьеру, терпеливо сидящему у его ног. — Так вот как Сюй Шаньшань продолжает обыгрывать меня в вэйци, — размышляет Лу Гуан. — Она скармливает тебе все мои фишки. — Как бы не так, — усмехается Чэн Сяоши. — Если бы я был собакой, я бы ни за что не помог ей жульничать. Лу Гуан смеётся — тихий звук среди шума накладывающихся друг на друга разговоров и шарканья ног, но он радует Чэн Сяоши — чувство победы разливается по его венам. Закончив осмотр выставки западного искусства, они отправляются на обед в переполненное кафе на первом этаже музея с маленькими круглыми столиками и ценником в 150 юаней за одну тарелку ло-мейн. Они заказывают две. Пока Чэн Сяоши уплетает лапшу, его колени стукаются о колени Лу Гуана, а локоть ударяется о коляску, которую толкает измученная на вид мать с тремя детьми, и он думает, что, наверное, должен чувствовать себя более раздражённым, чем сейчас. После обеда они осматривают другие части музея, посвящённые долгой и богатой истории китайского искусства. Лу Гуан так же очарован, как и утром, его глаза сияют от волнения, когда руки касаются стекла витрин. Он даёт каждому предмету должную оценку, обязательно обводя взглядом всю комнату, прежде чем двигаться дальше. Чэн Сяоши, в свою очередь, рассматривает всё с гораздо большей избирательностью, полностью игнорируя некоторые экспонаты и отдавая предпочтение тем, которые напоминают ему о друзьях. Нарисованные кистью кролики напоминают ему Цяо Лин, изящные в своих плавных чёрных линиях и скудности деталей. Старомодные халаты из тёмно-синего шёлка, украшенные узором изящных ласточек в полете, как на свадебном ципао Сюй Шаньшань. Величественный цилинь, вырезанный из нефрита — массивные копыта и толстые рога, торчащие из нечесаной гривы, создают впечатление спокойной непреклонности, которая у Чэн Сяоши издавна ассоциируется с Дун И. Однако в основном Чэн Сяоши думает о Лу Гуане. Он видит туманную гору, нарисованную чернилами на складной ширме, и замечает, что облака точно такого же серебристого оттенка, как глаза Лу Гуана. Он проходит мимо ширмы, на которой изображен величественный длинный дракон, извивающийся змеиными изгибами, и думает о маленьком нефритовом дракончике, которого Лу Гуан хранит в коробке на комоде, — старом подарке его родителей на день рождения. Он останавливается перед висящим свитком, покрытым жирными чёрными иероглифами, и вспоминает то лето, когда они с Лу Гуаном записались на занятия по каллиграфии. Они оба были ужасны в этом, и их уроки каллиграфии в средней школе были не более чем далёкими пятнышками в океане их неумелости. Чэн Сяоши разбрызгивал чернила, покрывая страницу чёрными пятнами, а Лу Гуан тщетно пытался удержать руку от дрожи, его линии были постоянно тонкими и шаткими. Воспоминания с нежностью нахлынули на Чэн Сяоши, но когда он повернулся, чтобы поманить Лу Гуана к себе, того нигде не было видно. Нахмурившись, Чэн Сяоши заглянул в комнаты, смежные с той, в которой он находился. Во второй он замечает у дальней стены беловолосую шевелюру и, подойдя к ней, видит Лу Гуана, пристально смотрящего на витрину перед собой. — Эй, — говорит Чэн Сяоши, без особого энтузиазма пихая Лу Гуана локтём в бок. — Бросил меня, придурок. — Прости, — говорит Лу Гуан, слегка улыбаясь. — Цяо Лин постоянно твердит мне, что ты уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. — Ложь, — говорит Чэн Сяоши. Он обхватывает руку Лу Гуана обеими руками, цепляясь за него, словно маленький ребёнок за свою мать. — Сюй Шаньшань говорит, что мне нужен постоянный присмотр взрослых. Улыбка на лице Лу Гуана становится шире. Он не делает ни малейшего движения, чтобы высвободиться из объятий Чэн Сяоши, и возвращается к изучению витрины. На полированной деревянной подставке за стеклом стоит журавль — рельеф, вырезанный из слоновой кости. Его крылья широко расправлены, одна тонкая нога поднята над землёй, изящно изогнутая шея вытянута к небесам. Птица, пойманная на взлёте, каждое пёрышко жаждет почувствовать ветер, каждая полая косточка готова подняться в воздух. — Это прекрасно, — говорит Чэн Сяоши через мгновение. Бессмысленная банальная фраза, но он не знает, как иначе выразить словами мысли, которые проносятся у него в голове, страстное желание — взлететь, стать невесомым, вырваться из тисков земного притяжения — которое он испытывает, глядя на скульптуру. — Напоминает мне тебя, на самом деле. — Я не такой костлявый, — хмурится Чэн Сяоши. — Если кто-то здесь и тощий, как журавль, так это ты. Лу Гуан закатывает глаза. — Я имел в виду, что это напоминает мне о тебе, когда ты играешь в баскетбол, — в его голосе слышится нежность, ужасающая и мягкая. — Иногда ты выглядишь так, будто летишь. — О, — глупо произносит Чэн Сяоши. Воспоминания проносятся у него в голове. Он протягивает руку Лу Гуану на уличной площадке. Баскетбольный мяч отбрасывает мерцающие тени, когда отскакивает от его пальцев. Он чувствует, ещё до того, как мяч долетает до сетки, попадёт он в корзину или нет. Чэн Сяоши понятия не имеет, как сказать об этом. В конце концов, он ничего не говорит, просто продолжает смотреть прямо перед собой на журавля из слоновой кости в стеклянном корпусе. Если он наклонит голову под определённым углом, то увидит их отражения в витрине: рука Лу Гуана всё ещё зажата в руке Чэн Сяоши, а на лице Чэн Сяоши довольная улыбка. Они стоят так уже долгое время. В конце концов, они отходят от журавля, и Чэн Сяоши отпускает руку Лу Гуана. Однако держится рядом, пока они проходят по остальной части музея, так близко, что их руки не раз соприкасаются. В положенное время их выгоняют из музея, но к тому моменту они с Лу Гуаном уже почти всё осмотрели. Снаружи небо окрашено в красные и оранжевые тона заката, а холодный воздух превращает их дыхание в белые облака. Улицы заполнены людьми, и Чэн Сяоши кладёт руку на локоть Лу Гуана. — Чтобы я не заблудился, — говорит Чэн Сяоши, подмигивая. Они направляются в ресторан с хот-пот, который Чэн Сяоши в конце концов выбрал в порыве разочарования в финансовой системе страны в целом. Это уютное заведение с широкими витринами, освещёнными изнутри тёплым жёлтым светом. Внутри всё отделано полированным деревом, кабинки с высокими спинками, в воздухе витает аромат пикантного бульона и шипящего мяса. Ужин превосходен. Лу Гуан съедает весь корень лотоса, а Чэн Сяоши лишь раз обливается обжигающим бульоном. Они оба борются за последний кусок говядины, размахивая палочками, как обоюдоострыми цзянь, но победителем выходит Лу Гуан. Чэн Сяоши притворяется, что обижается, но он слишком взбудоражен, чтобы по-настоящему хмуриться, счастье бурлит в его жилах, как только что открытая бутылка шампанского. Даже приход счёта не может испортить ему настроение. После этого они возвращаются на вокзал и садятся в поезд, идущий домой. Народу здесь значительно больше, чем утром, но им повезло занять места молодой пары, которые только что вышли. Поезд начинает двигаться, постепенно набирая скорость. Через длинный ряд окон Чэн Сяоши наблюдает, как город превращается в размытые световые пятна. Пока они едут, Лу Гуан придвигается ближе к Чэн Сяоши, их ноги плотно прижаты друг к другу. Никто это не комментирует. Толпы не беспокоят Чэн Сяоши, и обычно они не беспокоят Лу Гуана, за исключением тех случаев, когда они вынуждены находиться в тесном контакте с незнакомцами в течение длительного периода времени. Например, во время полуторачасовой поездки в переполненном субботнем ночном поезде. Чэн Сяоши сдерживает желание сказать Лу Гуану: я же тебе говорил — и немного отодвигается, давая Лу Гуану больше места, чтобы отстраниться от женщины, сидящей с другой стороны от него. Он так и делает, прижимаясь своим горячим телом к Чэн Сяоши. Лу Гуану будет легче, если он отвлечётся. Чэн Сяоши слегка толкает его в живот и спрашивает: — Хорошо провёл день? — Хорошо, — говорит Лу Гуан, и на его лице появляется улыбка. — Кстати, спасибо тебе. Я знаю, что ты бы предпочёл сходить на выставку фотографий. Чэн Сяоши отмахивается от его беспокойства. — Не то чтобы я ненавижу смотреть на картины, скульптуры и тому подобное. Я тоже хорошо провёл время. — Забавно, — размышляет Лу Гуан, — мы такие разные, когда дело касается этого. Тебе фотография нравится больше, чем любой другой вид искусства, а мне больше нравятся все остальные виды искусства, чем фотография. Идеальное сочетание, думает Чэн Сяоши, но на самом деле говорит: — Не могу поверить, что ты совладелец фотостудии. — Это ты засыпал меня документами о праве собственности. — Только потому, что Цяо Лин меня заставила! Ложь. Ужасная, вопиющая ложь. Как будто Чэн Сяоши не провёл последние шесть месяцев в университете, мучаясь над тем, отдавать ли Лу Гуану документы. Как будто рука Цяо Лин не была единственным, что удерживало его сердце от того, чтобы выпрыгнуть из груди, когда он сунул стопку бумаг в руки Лу Гуана. Как будто лицо Лу Гуана, сияющее и радостное, словно оформление документов было лучшим подарком на выпускной, который тот мог ему преподнести, не зажгло Чэн Сяоши изнутри, как фейерверк. Лу Гуан смеётся, и на пару секунд они погружаются в уютное молчание. Лу Гуан откидывает голову на спинку кресла, устремляя взгляд на полосу света над головой. — Не то чтобы мне не нравилась фотография, — говорит он в конце концов. — Я просто… мне нравится искусство, которое трудно объяснить. Мне не нравится знать точную историю, стоящую за этим. Он поворачивает голову, чтобы поймать взгляд Чэн Сяоши, и на мгновение Чэн Сяоши мог поклясться, что его радужки были ярко-голубыми. Затем он моргает, и глаза Лу Гуана снова становятся серыми. Несмотря на то, что большую часть своего дохода они получают от путешествий во времени с помощью фотографий, их способности оказывают удивительно малое влияние на их повседневную жизнь. Иногда легко забыть, что они не обычные выпускники университетов, с трудом пробивающие себе дорогу во взрослую жизнь, что они больше, чем просто нормальные люди. Цяо Лин считает забавным, что Чэн Сяоши боится призраков и злых духов, хотя он сам является живым, дышащим сверхъестественным явлением, однако сам Чэн Сяоши никогда не думал о себе иначе, как о ребёнке, который оплакивает своих родителей, или о молодом человеке, который хочет, чтобы потери не были такими горькими. Но теперь, глядя на Лу Гуана — своего лучшего друга и напарника по сверхъестественным преступлениям, — Чэн Сяоши впервые задаётся вопросом, не считает ли Лу Гуан себя иногда тем самым мальчиком, который слишком много знает и не может не видеть правду на окружающих его фотографиях. И тут в голове Чэн Сяоши что-то щёлкает, еще один кусочек головоломки встаёт на свое место. — Так вот почему все твои полароидные снимки такие… такие… — он замялся, подыскивая подходящее слово. — Претенциозные? — предлагает Лу Гуан, и в его насмешливом тоне слышны ноты самоуничижения. Чэн Сяоши решительно качает головой. — Не претенциозные. Просто… художественные. Трудно объяснить. Улыбка, которой Лу Гуан одаривает Чэн Сяоши, стоит всех головных болей, вызванных стрессом при планировании этой поездки. Снаружи случайный уличный фонарь бросает свои лучи сквозь окна, и на мгновение лицо Лу Гуана освещается с разных сторон. Освещение плохое, сочетание искусственного света и резких флуоресцентных ламп в поезде, но лицо Лу Гуана всё равно сияет. Кажется, что он почти светится, как серебряная монета, сверкающая в холодных прозрачных глубинах горного ручья. Однако в его глазах нет ничего холодного, серые, как дым, и мягче шёлка. Они сидят, прижавшись друг к другу, так близко, что Чэн Сяоши видит родинки, усеивающие изгиб уха Лу Гуана, — россыпь тёмно-коричневых пятен на бледной коже. У Чэн Сяоши возникает внезапное желание наклониться и мягко прикоснуться к ним губами. Поезд набирает скорость, оставляя позади жёлтый фонарный свет. Чэн Сяоши видит, как уличный фонарь исчезает вдали, и резко отворачивается, отрывая взгляд от Лу Гуана. Ему требуется сделать пару глубоких вдохов, чтобы в конце концов взять себя в руки. Он расслабленно опускается на свое место, и между ним и Лу Гуаном воцаряется приятное молчание. Вскоре после этого Лу Гуан засыпает, опустив голову на плечо Чэн Сяоши. Чэн Сяоши смотрит, как во сне трепещут его ресницы, и думает, как сильно они похожи на утончённые морозные узоры, которые зимой покрывают окна фотостудии, — длинные и бледные. Несмотря на то, что ему не грозит опасность заснуть, Чэн Сяоши откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. В темноте за закрытыми веками Чэн Сяоши представляет себе образ Лу Гуана. Это не сложно. На самом деле, это до смешного просто. Чэн Сяоши знает каждый сантиметр лица Лу Гуана, мог бы нарисовать его портрет не хуже фотографии, если бы не был таким дерьмовым художником. Он не может вспомнить, когда перестал думать о Лу Гуане просто как о друге и начал думать о нём как о человеке, которого Чэн Сяоши боялся потерять. Боялся, что тот может уйти из его жизни, оставив его задыхаться с ещё одной дырой в груди. Это чувство не ново. После того, как его родители ушли, это был лишь вопрос времени, когда Чэн Сяоши начнёт беспокоиться о том, что другие люди тоже бросят его. Он помнит, как ему было четырнадцать, и зияющая рана внутри убеждала его, что каждый раз, когда он видел, как Цяо Лин уходит, это был последний раз. Он помнит, как ему было двадцать, и зарождающийся ужас, когда последнее воспоминание о лицах его родителей ускользало, как клочья тумана сквозь пальцы. Он помнит последующие месяцы, как Лу Гуан ловил Чэн Сяоши на том, что он изучает его с другого конца их маленькой комнаты в общежитии, как Цяо Лин дразнила его за то, что он восхищался её юной красотой, помнит неловкий, натянутый разговор с Сюй Шаньшань, когда она вежливо отказала ему и сказала, что надеется, что это не повлияет на их дружбу, и Чэн Сяоши потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что все его пристальные взгляды были истолкованы самым худшим из возможных способов; тот разговор в конце концов закончился яростными отрицаниями и торжественной клятвой никогда больше не заговаривать об этом, однако всё это время Чэн Сяоши пытался придумать, как объяснить, что он так пристально смотрел на неё только потому, что не хотел забыть, как она выглядит. Так что, да, он прекрасно может представить себе лицо Лу Гуана. Он настолько хорошо его изучил, что, вероятно, это уже можно считать одержимостью. Однако в последнее время этого кажется недостаточно. Если Лу Гуан завтра выйдет за дверь и никогда не вернется — Чэн Сяоши содрогается при одной только мысли об этом, старый страх грызёт прутья клетки, которую он кропотливо строил год за годом, — Чэн Сяоши не хочет, чтобы портрет Лу Гуана в его голове был его единственным воспоминанием. Он хочет иметь возможность воссоздать Лу Гуана с нуля, хочет знать всё, что превращает простого человека из плоти и крови в того, кого он называет своим лучшим другом. Он хочет быть Пигмалионом, вдыхающим жизнь в мраморную статую силой своих чувств. Он хочет получить от Лу Гуана всё, что тот готов ему дать. Пока поезд с грохотом приближается к дому, а Лу Гуан крепко спит, прижавшись к нему; Чэн Сяоши думает, что с радостью потратил бы гораздо больше, чем сегодня, чтобы хоть на дюйм глубже проникнуть в сознание Лу Гуана.