falling in love at the photo shop / влюбленные в фотоателье

Он заболевает как раз в тот момент, когда погода снова становится тёплой, что, по его мнению, только усугубляет ситуацию. В первый день, когда в воздухе всё ещё чувствуется прохлада и все, кого он видит проходящими мимо фотостудии, кутаются в пальто, Чэн Сяоши не жалеет ни о своём постоянном хлюпанье носом, ни о горе салфеток, медленно скапливающейся в мусорном ведре у его ног, ни о лёгком дискомфорте в задней части горла. Сейчас зима; конечно, самый конец зимы, но всё равно зима. Чувствовать себя дерьмово — это закономерное явление. Телефон Чэн Сяоши сообщает ему, что сейчас 12:11, когда Лу Гуан входит в приёмную. — Тебе нужно немного отдохнуть, — говорит он, поскольку взял за правило делать это хотя бы раз в час с тех пор, как Чэн Сяоши впервые приступил к своей смене. — Я в порядке, — пытается сказать Чэн Сяоши, но его прерывает громкий чих на полуслове. Он тянется за ещё одной салфеткой из коробки, которую Лу Гуан демонстративно оставил на прилавке этим утром, и игнорирует столь же многозначительный взгляд, который Лу Гуан бросает на него. — На самом деле, всё не так уж плохо. — Не сомневаюсь. — Послушай, уже почти половина первого, пора заканчивать смену. Я вздремну после обеда, обещаю. Лу Гуан вздыхает, и его голос звучит очень удручённо. — Ладно. Но даже не думай спать на диване без одеяла. Пока Лу Гуан направляется обратно по коридору, Чэн Сяоши старается высморкаться как можно громче. Что он может сказать? У него именно та степень (очень, очень лёгкая) болезни, когда мысль о том, чтобы вести себя отвратительно, кажется самой привлекательной вещью в мире. Сюй Шаньшань ещё в университете назвала это «инстинктом плаксы» — праведным негодованием маленьких детей, которое подсказывает им, что если они чувствуют себя несчастными, то и другие должны чувствовать себя несчастными тоже. Когда Чэн Сяоши просыпается на следующее утро с ощущением, что он вот-вот умрёт, и обнаруживает, что за ночь температура на улице необъяснимым образом поднялась на пять градусов, он думает, что, возможно, эти дети всё-таки были правы. А ещё, вероятно, был прав Лу Гуан, когда говорил, что ему нужно отдохнуть. Мысль о Лу Гуане словно призвала его: раздаётся звук мягких шагов на лестнице, прежде чем Лу Гуан просовывает голову в дверной проём. Его брови нахмурены в беспокойстве. — Как ты себя чувствуешь? В ответ Чэн Сяоши прикрывает глаза рукой и стонет. Даже не произнося ни слова, можно понять, насколько он перегружен. Пауза. У Чэн Сяоши складывается отчетливое впечатление, что Лу Гуан сдерживается, чтобы не сказать: я же тебе говорил. Чэн Сяоши, вероятно, оценит этот жест больше, когда перестанет чувствовать себя так ужасно. — Я принесу термометр, — говорит Лу Гуан. У Чэн Сяоши температура 39 градусов. У Чэн Сяоши заложен нос и зудят барабанные перепонки. Чэн Сяоши сегодня не выйдет на работу, даже если для этого Лу Гуану придётся привязать его к грёбаным столбикам кровати (ладно, на самом деле Лу Гуан этого не говорил, но именно так Чэн Сяоши интерпретирует выражение лица Лу Гуана). — Может, ты перестанешь пытаться встать? — вот, что он на самом деле раздражённо говорит. Он кладёт обе руки на плечи Чэн Сяоши, мягко опуская его обратно. На секунду Чэн Сяоши задумывается о сопротивлении, но затем его охватывает головокружение и слабость в мышцах, и внезапно идея лечь кажется очень хорошей. Он ложится, но не без ворчания с его стороны. — Не могу в это поверить, — возмущается он противным гнусавым голосом. — Первый тёплый день за несколько месяцев, а я весь день проведу в постели. — Не так уж и тепло. Максимум за сегодня — всего пятнадцать градусов. Чэн Сяоши смерил Лу Гуана недоверчивым взглядом. — Не так уж тепло? Не так уж тепло? Лу Гуан грамотно выбирает этот момент, чтобы спуститься по лестнице. Он возвращается с двумя коробками салфеток и дымящейся кружкой чего-то, что, как надеется Чэн Сяоши, на самом деле является кофе. Лу Гуан ставит чашку на пол так, чтобы Чэн Сяоши мог легко дотянуться до неё, и тот приподнимается, чтобы заглянуть в её определенно не чёрные глубины. — Это не кофе, — говорит Чэн Сяоши. — Это чай. — Я вижу. Где мой кофе? — Я не буду поить тебя кофе, когда ты болен. Тебе нужно отдохнуть. — Боже, почему так тяжело болеть? — стонет Чэн Сяоши, испытывая то, что он позже — когда ему станет лучше и его тело перестанет болеть, словно оно пытается состариться на пятьдесят лет за несколько секунд, — признает как чрезмерное чувство жалости к себе. Он неуклюже падает обратно на подушку, олицетворяя собой поражение. Какое-то время он просто лежит, пытаясь не обращать внимания на то, как дискомфорт в горле перерастает в сильную боль, прежде чем замечает, что Лу Гуан всё ещё стоит возле его кровати. Он выглядит каким-то неуверенным, его поза выдает нерешительность, и Чэн Сяоши хмурится, глядя на него. Только когда он видит, как Лу Гуан бросает взгляд на дверь спальни, он понимает. — Не беспокойся обо мне, — говорит Чэн Сяоши, прогоняя его. — Ты можешь идти. Лу Гуан всё ещё колеблется. — Ты уверен? Присмотр взрослых не требуется? Чэн Сяоши не смог сдержать улыбки. — Думаю, я смогу вздремнуть в одиночестве. Кроме того, хотя бы один из нас должен насладиться хорошей погодой. — Ладно, — наконец сдаётся Лу Гуан и направляется к двери. Перед тем как переступить порог, он бросает через плечо. — Я скоро зайду проведать тебя. Когда звук шагов затихает на лестнице, Чэн Сяоши смотрит на нижнюю часть койки Лу Гуана. У него болит горло. У него болит голова. У него болят суставы. Даже уши почему-то чертовски болят. Со вздохом он переворачивается на бок и закрывает глаза, пытаясь погрузиться в страну сна, иллюзий и идеального здоровья. Ему снится, что он плывёт в океане облаков, в бесконечном белом пространстве, простирающемся во всех направлениях. Сначала это весело. Он перепрыгивает с одного облака на другое, невесомый, как пёрышко. При каждом шаге его пальцы ног погружаются в мягкий ковёр под ним. Однако, в конце концов его начинает беспокоить одиночество, бесконечное однообразие. Он начинает бежать быстрее, преодолевая с каждым шагом всё большие расстояния. Но как бы далеко и быстро он ни бежал, он не находит никого и ничего, кроме всё той же бескрайней пустоты. Чэн Сяоши останавливается, чтобы перевести дыхание, и ему кажется, что он вообще никуда не двигался. Когда он просыпается, уже середина утра, он чувствует себя ещё хуже, его разум затуманен, словно голову набили ватными облаками из его сна. К тому же он начинает дрожать, и это настолько несправедливо, что Чэн Сяоши всерьёз начинает задаваться вопросом, не жестокая ли это шутка какого-то равнодушного божества. Затем появляется лицо Лу Гуана, нависшее над ним. По иронии судьбы, при виде его встревоженного лица Чэн Сяоши чувствует себя спокойнее, но не может найти в себе сил сделать что-то большее, чем жалко улыбнуться Лу Гуану. Лу Гуан снова измеряет ему температуру. Пока он ждёт результата, Чэн Сяоши замечает, что тот перетащил стул от их стола ближе к кровати. Термометр пищит, и Лу Гуан проверяет показания. Того, как он поджимает губы, достаточно, чтобы Чэн Сяоши понял, что у него вновь поднялась температура. Лу Гуан осторожно помогает ему сесть в постели, протягивая чашку уже остывшего чая и несколько таблеток от температуры, которые предусмотрительно достал из шкафчика в ванной. Чэн Сяоши с усилием проглатывает их, что явно не оценило его больное горло. — Постарайся ещё немного поспать, хорошо? — мягко говорит Лу Гуан, убирая несколько непослушных прядей волос со лба Чэн Сяоши. — Я вернусь к обеду. От нежного прикосновения Лу Гуана в Чэн Сяоши внезапно вспыхивает глубокая тоска, инстинктивное желание любви, которое болит почти так же сильно, как его мышцы. Он может лишь молча кивнуть, наблюдая, как Лу Гуан уходит. Когда за ним закрывается дверь, Чэн Сяоши снова закрывает глаза и засыпает. Как и следовало ожидать, ему снится его мама. Он лежит в постели, почти засыпая, а мама гладит его по щеке и поёт колыбельную. Даже во сне её голос похож на призрачный, на отзвук эха. Но всё равно это приятно, всё равно это то, чего Чэн Сяоши всегда хотел. Вот только когда он открывает глаза, мамы уже нет, и он сидит один на двуспальной кровати, которая вдруг кажется слишком большой. Он ждёт на школьном дворе, когда за ним приедет мама. Он высматривает вереницу машин, растянувшуюся на многие километры вдоль школьной подъездной дороги, и радостно смеётся, замечая потрёпанный синий седан своих родителей. Но когда он подбегает к пассажирской двери и заглядывает в окно, внутри никого нет. Он сидит за обеденным столом, в животе урчит от голода. Позади него мама тихо напевает себе под нос, готовя еду. Запах чего-то вкусного щекочет его нос, и он оборачивается, чтобы спросить у мамы, что она готовит. Но на кухне никого нет. На этот раз Чэн Сяоши просыпается от того, что простыни пропитались потом, а глаза слезятся. Ему удаётся смахнуть слёзы, яростно проведя рукой по лицу, но с влажными простынями он ничего не может поделать. Из-за этого всё кажется немного липким, и Чэн Сяоши морщится от этого ощущения. Только тогда он понимает, что Лу Гуан снова сидит у его кровати с тарелкой и ложкой в руках. — Ты в порядке? — спрашивает он, должно быть, замечая слёзы. — Да, — голос Чэн Сяоши звучит низко и хрипло, как будто он проглатывает мелкие камни. Он несколько раз кашляет, чтобы прочистить горло. — Это обед? — дешёвая уловка, но Лу Гуан не обращает на это внимания. — Чжоу, — подтверждает Лу Гуан. Он снова помогает ему сесть, прежде чем протянуть ему миску с рисовой кашей. Чэн Сяоши механически зачерпывает её ложкой и отправляет в рот, а Лу Гуан наблюдает за каждым его движением. Вероятно, чтобы убедиться, что он не прольёт кашу на простыни. Закончив, он возвращает миску и ложку Лу Гуану, который ставит их на прикроватный столик. Чэн Сяоши снова ложится, чувствуя себя совершенно отвратительно. Больное горло, раскалывающаяся голова и заложенный нос, из которого то и дело течёт. По крайней мере, боль в мышцах немного утихла. Лу Гуан прочищает горло, и Чэн Сяоши немного вздрагивает, осознавая, что он угрюмо уставился на нижнюю часть матраса Лу Гуана. У него возникает странное желание заверить его, что он не таит никаких обид на то, что, как он уверен, является прекрасной и удобной кроватью. — Если тебе больше ничего не нужно… — говорит Лу Гуан, протягивая руку за пустой чашкой, и Чэн Сяоши чувствует, как у него сводит живот. Лу Гуан собирается уходить. Это не удивительно — Чэн Сяоши сам сказал ему уйти, — но всё равно у него учащается пульс, а разум внезапно охватывает страх, что, если Лу Гуан покинет поле зрения Чэн Сяоши, он никогда не вернётся. Что он исчезнет, словно призрак, растворится в воздухе. Как и его мама. Если бы Чэн Сяоши лучше контролировал свой разум, он мог бы справиться со своим страхом. Он мог бы подавить его с помощью логики, здравого смысла и осознания того, что у Лу Гуана есть фотостудия, которой нужно управлять, и что у него есть дела поважнее, чем нянчиться с Чэн Сяоши весь день. Но из-за болезни ему трудно думать, мысли приходят медленно и спутанно, так что страх срывается с его языка, и слова вылетают прежде, чем он успевает осознать, что говорит. — Не уходи. Это звучит как вздох, как последний отчаянный глоток воздуха, который делает тонущий человек, прежде чем волны утянут его на дно. Лу Гуан замолкает, обхватив пальцами ярко-красный ободок чаши. Он смотрит на Чэн Сяоши долгим, пристальным взглядом. Чэн Сяоши облизывает губы. У него не должно быть такой сухости в горле; он же только что съел целую миску рисовой каши, ради всего святого. — Я… — нерешительно начинает он, но выражение лица Лу Гуана побуждает его продолжить, — я не хочу оставаться один. Это признание, эта правда вырывает что-то из Чэн Сяоши. Он закрывает глаза, не желая видеть выражение лица Лу Гуана, но снова открывает их, когда тот тихо произносит: — Хорошо. — Хорошо? — Чэн Сяоши недоверчиво поднимает голову. Улыбка, которой он отвечает Чэн Сяоши, заботливая, нежная и в ней нет ни капли жалости. — Я не уйду, — говорит Лу Гуан, поднимая правую руку Чэн Сяоши с простыни и беря её в свою. Когда он сплетает их пальцы, это ощущается как обещание. — Я не уйду. На мгновение Чэн Сяоши чувствует, как его душит чувство, пытающееся вырваться из его груди. Рука Лу Гуана в его руке тёплая, она служит надёжным противовесом эмоциям, грозящим сбить его с ног. Вздохнув, он откидывает голову на подушку. На его губах появляется слабая улыбка. — Полагаю, мне всё-таки нужен был присмотр взрослых. Лу Гуан не отвечает, просто начинает нежно перебирать пальцами левой руки волосы Чэн Сяоши. Правая рука всё ещё продолжает крепко сжимать его руку. — Спи. Чэн Сяоши погружается в успокаивающее ощущение того, как Лу Гуан играет с его волосами. Остаток дня проходит словно в тумане: пробуждение и сон, пробуждение и сон, снова и снова, и снова. И всё это время Лу Гуан рядом с ним. Каждый раз, когда он просыпается, Лу Гуан заставляет его пить больше чая. Ближе к вечеру он заставляет Чэн Сяоши принять ещё одну порцию таблеток от жара и вытирает пот, выступивший на его лице, прохладным полотенцем. Чэн Сяоши знает, что Лу Гуан на самом деле не всё это время сидел у его кровати. Об этом свидетельствуют таинственным образом наполняющаяся кружка чая, появление новых таблеток и полотенце. Но в конце концов Чэн Сяоши решает, что это не имеет значения, потому что он рядом, когда это важно. Каждый раз, когда Чэн Сяоши просыпается, Лу Гуан ждёт его. И каждый раз сердце Чэн Сяоши странно сжимается в груди. К тому времени, как он снова просыпается посреди ночи, Чэн Сяоши чувствует себя намного лучше. Простыни всё ещё влажные от пота, в горле всё ещё першит, а в ушах всё ещё немного зудит, но дрожь прошла. Мышцы не болят. Он снова может дышать через нос, и разве это не чёртово чудо? Через окно он видит высоко в небе полумесяц, окрашивающий спальню в серебристо-чёрные тона. Света более чем достаточно, чтобы разглядеть Лу Гуана, крепко спящего на стуле у кровати. Его подбородок опустился на грудь, но он всё ещё крепко сжимает правую руку Чэн Сяоши в своей. Рукава его рубашки с воротником закатаны неровно, волосы растрёпаны, и Чэн Сяоши думает, что никогда не видел никого, кто был бы больше похож на ангела, чем Лу Гуан в тот момент, когда по его лицу стекает тонкая струйка слюны. Но в основном он думает о тяжести их сцепленных рук, о сухой прохладе руки Лу Гуана и потной скользкости собственной руки. Он думает о страхе, об очень старом страхе, который Чэн Сяоши так и не смог изгнать из себя за всё это время. Он думает об обещаниях, о людях, которые остаются, и о людях, которые уходят. Чэн Сяоши медленно поднимает правую руку и нежно целует Лу Гуана в тыльную сторону ладони. И думает со всем благоговением об откровении, в которое верит лишь наполовину: ты остался.

***

Следующие пару дней Чэн Сяоши чувствует себя гораздо лучше, но Лу Гуан всё равно заставляет его соблюдать постельный режим. Чэн Сяоши дремлет, смотрит в окно, на стену, на койку Лу Гуана и, когда уже не может больше откладывать, думает. Лу Гуан остался. Лу Гуан остался. Это не значит ничего; это значит всё. Оно постоянно звучит в его голове, как колокол, требующий внимания, и он не может понять, что это — предупреждение или сигнал о грядущем лучшем. Чэн Сяоши уже пережил больше потерь, чем может выдержать его тело. Пока он жив, он не хочет больше никого терять. Он хочет, чтобы Лу Гуан всегда был рядом с ним, хочет, чтобы его дружба была вечной, и хочет, чтобы тихий голос в его голове, говорящий ему, что Лу Гуан может однажды уйти, заткнулся к чертям. Но потом Лу Гуан остался, и впервые, насколько Чэн Сяоши помнил, внутренний голос наконец затих. В наступившей тишине Чэн Сяоши наконец позволил себе поверить, что это возможно: что Лу Гуан останется и будет оставаться, что Чэн Сяоши больше никогда не будет одинок, что он сможет наслаждаться этим до конца своих дней. Он вдруг осознал, что знает Лу Гуана уже десять лет, дольше, чем кого-либо ещё в своей жизни, кроме Цяо Лин и её отца, дольше, чем собственных родителей. Как всегда, мысль о них вызывает у Чэн Сяоши боль, словно кто-то надавил на чувствительный синяк, но вместе со старой, покрытой шрамами болью в сердце он чувствует, как в нём зарождается что-то новое. Надежда, тонкая и трепетная, хрупкая, как стекло, надежда на то, что, может быть, на этот раз всё будет хорошо. Может быть, на этот раз Чэн Сяоши не останется позади. Вслед за этой мыслью приходит другая: ему нужна не только дружба с Лу Гуаном. Осознание этого факта пробивает его насквозь, прорываясь сквозь защиту, как цунами через морскую дамбу. В ретроспективе это кажется очевидным. Оглядываясь на прошедший год, Чэн Сяоши вспоминает все те моменты, когда он смотрел на Лу Гуана и хотел присвоить его себе, это желание было так же очевидно, как горный пик, возвышающийся над плоскими равнинами. Но каждый раз он уклонялся от него, слишком занятый тем, чтобы быть другом Лу Гуана, чтобы даже не думать о том, чтобы стать его возлюбленным. Когда-то давно он пообещал себе, что никогда не сделает ничего, что поставит под угрозу отношения с дорогими ему людьми, и прежде всего с Лу Гуаном. Он хочет получить от Лу Гуана всё, что тот готов дать, но он никогда не попросит большего. Эти вновь пробудившиеся чувства, отнимающие место в груди, затрудняющие дыхание, — несомненно, нечто большее. Он не знает, что с ними делать. Целыми днями он лежит в постели, но, как бы он ни старался, ему не удается заглушить их или запереть в каком-нибудь тёмном уголке своего сознания. Ящик Пандоры был открыт, и теперь пути назад нет. Всё чаще он вспоминает фотографию Лу Гуана, сделанную им в последний день его рождения, и это воспоминание вытесняет всё остальное из мозга Чэн Сяоши. Во время следующего визита Лу Гуана в спальню Чэн Сяоши заставляет его достать снимок, перевернув альбом с тремя кольцами на последнюю страницу. Следующие несколько минут Чэн Сяоши просто смотрит на фотографию, нежно проводя пальцем по изгибу освещённого солнцем лица Лу Гуана. В его голове звучит голос матери. Фотография — это окно в душу фотографа. Послушай, баобэй, что эта фотография говорит тебе о человеке, который её сделал? Какие эмоции он испытывает? Влечение. Тоска. Желание. Это можно было бы написать маркером на лице Лу Гуана, большими жирными иероглифами почерком Чэн Сяоши. Чёрт. Он действительно был слеп. Спустя целую вечность Чэн Сяоши наконец удаётся оторвать взгляд от фотографии. Он смотрит на Лу Гуана, руки которого по-прежнему обхватывают пластиковую обложку альбома, и его сердце почти останавливается. На долю секунды Чэн Сяоши видит, как в глазах Лу Гуана, устремлённых на него, вспыхивает жар. Он чувствует, как тело начинает реагировать, как вожделение оседает внизу живота. Но в следующее мгновение всё исчезает, сменившись абсолютно пустым взглядом; Чэн Сяоши почти поверил, что всё это ему привиделось, что он лишь спроецировал своё собственное желание на лицо Лу Гуана. Когда Лу Гуан уходит, унося с собой фотоальбом, Чэн Сяоши не может не задаться вопросом: к чему ещё он был слеп всё это время?

***

Через неделю Чэн Сяоши полностью выздоравливает. В ночь после того, как Лу Гуан признал его годным к работе, Чэн Сяоши погружается в сон и видит кошмар.

***

Красные потёки на коричневой коже. Из зияющей раны торчит острая и зазубренная рукоятка ножа. Незрячие, ничего не видящие глаза. Рот искажён в гримасе боли. Бледная кожа, холодная на ощупь, почти такого же оттенка, как и белые волосы, слипшиеся от крови. Труп Лу Гуана лежит неподвижно на их старом диване, а Чэн Сяоши кричит. — Чэн Сяоши! Чэн Сяоши мгновенно просыпается, его мозг цепляется за единственный голос, который ему отчаянно нужно услышать прямо сейчас. Он едва успевает осознать, где находится: в кровати, спутанные простыни в ногах, Лу Гуан, сидящий рядом с ним в лунном свете, — прежде чем бросается к Лу Гуану и крепко обнимает его. Лу Гуан тихо вздыхает, когда они оба падают обратно на койку, но Чэн Сяоши не обращает на это внимания. Он прижимается лицом к ямке на шее Лу Гуана — его слезы впитываются в мягкую ткань ночной рубашки Лу Гуана — и цепляется за него. Это не очень удобное положение. Лу Гуан полностью лежит на нём, и весь его вес давит на Чэн Сяоши так, что ему трудно дышать. Но Чэн Сяоши не пытается пошевелиться, предпочитая оставаться в таком положении. В конце концов всё-таки двигается Лу Гуан, осторожно переворачиваясь так, чтобы они лежали на боку лицом друг к другу, и Чэн Сяоши утыкается лицом под подбородок Лу Гуана. Лу Гуан кладёт руку на поясницу Чэн Сяоши, притягивая его ближе. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он, и его медленное дыхание слегка щекочет волосы Чэн Сяоши. Чэн Сяоши пытается заговорить, но каждый раз, когда он открывает рот, его горло сжимается от ужасного чувства беспомощности. Он продолжает видеть Лу Гуана, распростёртого на диване, холодного и неподвижного, как безжизненный манекен. Он всё ещё видит кровь, всё ещё видит твёрдую линию рукоятки ножа, торчащую из его живота, как указатель бессмысленного насилия. Внезапно он понимает, что его ногти впиваются в спину Лу Гуана. Ему требуется несколько секунд, чтобы заставить себя расслабить пальцы. Лу Гуан ничего не говорит по этому поводу, но начинает успокаивающе гладить Чэн Сяоши по волосам, просто позволяя тому вцепиться в него, как морская уточка, пока он, наконец, не набирается смелости сказать: — Ты был мёртв. Он тихо шепчет, прижимаясь к шее Лу Гуана, слова звучат приглушённо. Тем не менее Лу Гуан услышал его, а может, он знал ответ с самого начала. Оглядываясь назад, можно сказать, что догадаться об этом было не так уж сложно. Пальцы Лу Гуана не перестают перебирать волосы Чэн Сяоши. — Я здесь. Я не умер. Ты здесь. Ты не умер. Чэн Сяоши повторяет это про себя, снова и снова, зажмуривая глаза так сильно, как только можно, но всё равно не может остановить образы, которые прокручиваются в его голове. Окровавленные волосы, посиневшие губы. Восково-белая кожа, страшный пустой взгляд Лу Гуана. Внезапно Чэн Сяоши охватывает желание увидеть лицо Лу Гуана. Почти не раздумывая, он меняет их положение: Лу Гуан оказывается на спине, а бедра Чэн Сяоши по бокам от его талии. Обхватывая лицо ладонями, он упивается видом Лу Гуана под собой. Тот не сопротивляется. Он позволяет Чэн Сяоши смотреть на него, его взгляд обеспокоен, брови нахмурены, а всё лицо такое прекрасное, такое живое. — Я здесь, — мягко говорит Лу Гуан. Одна из его рук поднимается, чтобы погладить щёку Чэн Сяоши, и тот позволяет себе прижаться к её теплу, позволяет себе почувствовать всё то, что он так старательно пытался игнорировать. Он устал. Он так сильно устал бояться, устал ждать, что люди уйдут, и устал удивляться, когда они этого не делают. Чэн Сяоши потратил годы на то, чтобы залатать все трещины, которые оставили ему родители, и он так устал ждать, что когда-нибудь его сердце будет разорвано по тем же швам. Он просто хочет, чтобы кто-то его любил. Он просто хочет верить, что кто-то останется. — Я здесь, — повторяет Лу Гуан, и внутри Чэн Сяоши словно прорывается плотина. Не успев обдумать свои действия, Чэн Сяоши наклоняется к нему. Их первое соприкосновение губ несдержанное, губы Чэн Сяоши жёстко и настойчиво прижимаются к губам Лу Гуана. Он пытается передать всё то, что не может сказать вслух, пытается задать единственный вопрос, на который никогда не осмеливался услышать ответ. Ты останешься? Лу Гуан отвечает на поцелуй так же страстно, рука, лежащая на щеке Чэн Сяоши, перемещается на затылок. Он притягивает его к себе так, словно никогда не хочет отпускать. Целует так, словно только конец света может заставить его остановиться, да и то вряд ли. К тому времени, как они отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание — оба наполовину возбуждённые, что заметно сквозь ткань их одежды для сна — у Чэн Сяоши уже есть ответ. Он смотрит вниз, на лежащего под ним Лу Гуана, на его пылающие щеки, влажные раскрасневшиеся губы, и чувствует, как его охватывает волна жара. Лу Гуан смотрит на него с таким же напряжением, его серые глаза темнеют от вожделения. Экспериментируя, Чэн Сяоши покачивает бёдрами, вздрагивая, когда их члены трутся друг о друга. Лу Гуан издаёт низкий стон, от которого у Чэн Сяоши по спине бегут мурашки. Наклонив голову, он снова прижимается губами к губам Лу Гуана, глотая все сладкие, восхитительные звуки, которые тот издаёт, пока Чэн Сяоши медленно двигает бёдрами. Этот поцелуй более небрежный, чем предыдущий, более грязный. Чэн Сяоши не торопится, исследуя каждый сантиметр рта Лу Гуана, посасывая его язык и покусывая изгиб нижней губы. В отместку Лу Гуан сильно кусает Чэн Сяоши, и тот стонет, чувствуя, как его член дёргается в штанах. Сквозь поцелуй, он ощущает, как Лу Гуан улыбается, но у него даже нет времени смутиться, потому что тот делает это снова, и снова, и снова, вонзая зубы в бедные, измученные губы. Он ласкает языком воспалённые места, и Чэн Сяоши вновь одобрительно стонет в рот Лу Гуану, чувствуя, как его член истекает предэякулятом. В конце концов Лу Гуан отстраняется, чтобы глотнуть воздуха. Его дыхание прерывистое, тяжёлое, и Чэн Сяоши наслаждается тем, как оно сбивается, когда он касается губами подбородка, обводит кончиком языка его ушную раковину. Влажными поцелуями он соединяет каждую из родинок, разбросанных по его коже, и упивается тем, как тело под ним охватывает дрожь. Сосредотачивая взгляд на шее Лу Гуана, он сжимает прядь белых волос и запрокидывает его голову назад. Чэн Сяоши покрывает бледный столб его горла небрежными поцелуями, проводит едва сомкнутыми губами, уделяя особое внимание тому месту, где под кожей бьётся пульс, тому месту, от которого Лу Гуан бесконтрольно вскидывает бёдра. Чэн Сяоши воздействует достаточно сильно, чтобы оставить след, втягивает кожу, слегка прихватывая ее зубами, ощущая терпкий вкус солёного пота. Когда он отстраняется, чтобы полюбоваться своими усилиями, то не может сдержать возбуждения, которое пронзает его при мысли о том, что завтра Лу Гуан проснётся с вытатуированным на шее изображением губ Чэн Сяоши. Должно быть, что-то из мыслей Чэн Сяоши отразилось на его лице, или, возможно, Лу Гуан просто слишком хорошо его знает, потому что, когда тот обводит быстро краснеющий след большим пальцем, Лу Гуан замечает: — Я должен был догадаться, что ты из тех, кто склонен к собственничеству. — Я предсказуем, — соглашается Чэн Сяоши, ухмыляясь. Он опускает руку и тянет за край ночной рубашки, всё ещё влажной от его слёз. — Можно? Лу Гуан кивает, садясь, чтобы стянуть рубашку через голову. На протяжении многих лет Чэн Сяоши бесчисленное количество раз видел Лу Гуана без одежды, но ни одно из этих воспоминаний не идёт ни в какое сравнение с тем, что он видит сейчас. Чэн Сяоши жадно скользит взглядом по открывшемуся пространству обнажённой кожи, разглядывая широкие плечи и подтянутую грудь Лу Гуана. От прохладного ночного воздуха его соски твердеют, превращаясь в тёмные бугорки, а на коже, которая кажется серебристой в лунном свете, выступают мурашки. Взгляд Чэн Сяоши падает на толстую линию шрама, идущую вдоль живота, и он не может удержаться от того, чтобы не коснуться её. Проводя пальцами по грубой, неровной коже, он чувствует, как некоторые из его мрачных мыслей снова начинают всплывать в сознании. Лу Гуан хватает его за запястье, останавливая прежде, чем он успевает зайти слишком далеко. — Я в порядке, — говорит он мягко, но уверенно, удерживая руку Чэн Сяоши. — Ты в порядке, — повторяет Чэн Сяоши, всё ещё касаясь подушечками пальцев шрама. Ты в порядке, думает он, и ему вдруг отчаянно хочется доказать, что это правда. Он легко выскальзывает из хватки Лу Гуана и толкает его обратно на матрас, набрасываясь на него, как голодающий зверь. Он оставляет яркие красные отметины вдоль его грудной клетки, блестящие от слюны и с отпечатками зубов. Он ласкает губами соски Лу Гуана, кружа языком вокруг чувствительных бугорков и заставляя того прижиматься эрекцией к животу Чэн Сяоши. Он оставляет цепочку алеющих засосов на том же месте, что и шрам, покрывая следы старого насилия доказательствами своего желания. Он проводит губами по каждому сантиметру его тела, исследуя языком, запоминая каждый тяжелый вздох, каждый бессвязный шёпот, каждое движение бёдер, каждое драгоценное доказательство того, что Лу Гуан здесь, с ним, извивается, стонет и чувствует себя более чем хорошо. Он постепенно опускается всё ниже и ниже, пока наконец не оказывается лицом к лицу с выпуклостью в штанах Лу Гуана. На ткани заметно влажное пятно. Чен Сяоши с любопытством прижимается к нему губами, и Лу Гуан вздрагивает, как от удара током. — Чэн Сяоши, — говорит он низким и отчаянным голосом, в котором звучит всё, чего когда-либо желал Чэн Сяоши. — Пожалуйста. Не колеблясь, он спускает штаны и нижнее бельё Лу Гуана ровно настолько, чтобы вытащить его член — налившийся кровью, с выступающими на кончике каплями предэякулята. Чэн Сяоши облизывает губы, глядя на него, и краем глаза замечает, что Лу Гуан краснеет от этого жеста. — Чэн Сяоши, — повторяет он с мольбой, и Чэн Сяоши, не теряя времени, обхватывает член Лу Гуана губами. Реакция мгновенна. Лу Гуан откидывает голову на подушку и с его губ срывается самый громкий стон из всех, что были до этого. Чэн Сяоши уделяет секунду, чтобы поблагодарить владельцев соседних магазинов за то, что они живут не над ними, но даже если бы и жили, Чэн Сяоши не думает, что он мог бы найти в себе силы беспокоиться об этом, когда член Лу Гуана тяжело лежит на языке, а он сам издаёт под ним такие чувственные звуки. Чэн Сяоши опускается ниже, принимает чуть глубже, лижет член по всей его длине, касается носом белых волос в паху, руками прижимая бёдра Лу Гуана к кровати. Снова поднимается вверх, осыпая поцелуями, а затем берёт в рот только головку. Проходится по ней кончиком языка, сильнее сжимая губами, втягивая щёки, и Лу Гуан издаёт полувздох-полустон. Чэн Сяоши медленно скользит все ниже, его глаза прикованы к той части лица Лу Гуана, которую он может разглядеть. С этого ракурса видно не так уж много, но Чэн Сяоши всё равно улавливает каждый вздох, каждый всхлип, каждое сжатие челюстей Лу Гуана. Он смутно осознаёт, что сам трётся о матрас, а мокрое пятно на штанах становится всё больше и больше — его внимание полностью сосредоточено на том, чтобы вызвать у Лу Гуана любую возможную реакцию. Член упирается в заднюю стенку горла Чэн Сяоши, и он на секунду отстраняется, переводя дыхание, а затем вновь опускается на него, и Лу Гуан едва успевает выдохнуть: — Я сейчас… Прежде чем замирает и с громким всхлипом кончает в рот Чэн Сяоши. Чэн Сяоши сглатывает, чувствуя, что очень доволен собой. Поднявшись по телу Лу Гуана, Чэн Сяоши втягивает его в медленный, нежный поцелуй, горький вкус Лу Гуана всё ещё ощущается на языке. После оргазма Лу Гуан совсем обмяк, и рот, прижатый к губам Чэн Сяоши, — единственная часть его тела, которая может двигаться. Эрекция Чэн Сяоши, всё еще болезненно твёрдая и умоляющая об облегчении, начинает тереться о голый живот Лу Гуана без какого-либо вмешательства со стороны мозга Чэн Сяоши. Отстранившись от Лу Гуана достаточно далеко, чтобы заговорить, Чэн Сяоши спрашивает: — Ты можешь? Мне нужно… — Я тебя понял, — говорит Лу Гуан. Между ними почти нет пространства, их рты так близко друг к другу, что они дышат одним воздухом. С усилием Лу Гуан забирается одной рукой за пояс штанов Чэн Сяоши и вытаскивает член, крепко окольцовывая его пальцами — скользкий предэякулят облегчает ему задачу, пока он, легко сжимая, проводит по всей длине, от основания до головки. Лу Гуан двигает рукой жёстко и быстро, и Чэн Сяоши несдержанно толкается бёдрами, попадая в чужой ритм. Ему нужно не так много, чтобы он — всё ещё возбуждённый после минета Лу Гуану — кончил тому в руку. Застонав, Чэн Сяоши падает на матрас, едва не рухнув на Лу Гуана. Его конечности словно налились свинцом, глаза закрываются от усталости. Он уже почти засыпает, когда видит, как Лу Гуан вытирает руку о простыню. — Это отвратительно, — возмущается Чэн Сяоши, прикрыв глаза. — Не хочу вставать, — говорит Лу Гуан. Что ж, справедливо. Прямо сейчас Чэн Сяоши хочет только одного: прижаться к Лу Гуану и проспать следующие двенадцать часов. — К тому же, — невнятно продолжает он сквозь сон, — твоя очередь стирать. — Пошёл ты, — говорит Чэн Сяоши, но в его голосе недостаточно злости, чтобы скрыть нежность, окрасившую его слова. Вскоре они засыпают, их ноги переплетены, а голова Чэн Сяоши вновь оказывается под подбородком Лу Гуана.

***

Чэн Сяоши просыпается от того, что в окно их спальни проникает золотистый солнечный свет, а Лу Гуан, приподнявшись на локте, смотрит на него мягким взглядом. — Доброе утро, — говорит Лу Гуан, мягко улыбаясь, пока Чэн Сяоши зевает и протирает заспанные глаза. Глаза Лу Гуана, напротив, ясные и внимательные, а сам он снова одет в пижаму. Очевидно, что тот уже давно не спит, и сердце Чэн Сяоши замирает при мысли, что Лу Гуан остался, чтобы посмотреть, как он просыпается. — Да, — соглашается Чэн Сяоши и приподнимается, чтобы поцеловать его. У них обоих ужасное утреннее дыхание, но Чэн Сяоши не обращает на это внимания, слишком опьянённый сладостью губ Лу Гуана и тихими вздохами, которые тот издаёт, когда Чэн Сяоши проникает языком ему в рот. К тому времени, как они отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание, улыбка на лице Чэн Сяоши становится более чем глуповатой. Лу Гуан протягивает руку, чтобы заправить прядь волос Чэн Сяоши за ухо, и тот не может удержаться от того, чтобы не поцеловать его ещё раз. Когда им наконец удаётся отдалиться друг от друга настолько, чтобы встать с кровати, они оба понимают, что им срочно нужно принять душ. К сожалению, блестящее предложение Чэн Сяоши принять душ вместе было отвергнуто Лу Гуаном, который заявил: — Я не собираюсь заниматься сексом в душе, который мы не чистили три недели. В итоге Лу Гуан отправляется приводить себя в порядок первым, а Чэн Сяоши принимается за работу: разбирает его койку и заменяет грязные простыни на запасные из бельевого шкафа. Все мысли о стирке быстро вылетают у него из головы, когда Лу Гуан возвращается из ванной с влажными волосами, падающими на лицо, и полотенцем, низко свисающим с бёдер. Верхняя часть тела Лу Гуана испещрена фиолетовыми отметинами, и Чэн Сяоши чувствует, как дикое удовольствие искрится в его венах, когда он снова притягивает Лу Гуана к себе, нежно поглаживая большим пальцем засос на его шее. — Иди в душ, — говорит ему Лу Гуан в перерыве между поцелуями, и в его голосе строгость борется с нежностью. — Через минуту, — обещает Чэн Сяоши и снова прижимается к нему губами. В конце концов Лу Гуану удаётся выпроводить его, и тот идёт принимать душ. Когда Чэн Сяоши возвращается в спальню, обернув вокруг талии полотенце, Лу Гуан уже одет и пристально смотрит в экран компьютера. Из любопытства Чэн Сяоши подходит к нему, чтобы посмотреть на экран, кладёт подбородок на макушку Лу Гуана и свободно обвивает руки вокруг шеи. — Покупаешь матрас? — с любопытством спрашивает Чэн Сяоши. Какая-то его часть задается вопросом, должен ли он чувствовать себя оскорблённым, но, как он ни старается, ему удается приземлиться лишь где-то поблизости от удивления. — Мой недостаточно хорош для тебя? — Слишком маленький, — соглашается Лу Гуан, и Чэн Сяоши с удивлением понимает, что полноразмерные матрасы, на которые смотрит Лу Гуан, слишком велики для их двухъярусной кровати. Почти неосознанно он крепче обнимает Лу Гуана. — Нам также понадобится новая кровать, — говорит Чэн Сяоши с напускной небрежностью, которой не чувствует. — Это следующее в списке, — отвечает Лу Гуан, и Чэн Сяоши чувствует, как его охватывает волна тепла, нежности, благодарности и, да, любви к этому прекрасному мужчине в его объятиях. Лу Гуан никогда не говорил Чэн Сяоши, что любит его. Это факт. Лу Гуан уже много лет говорит Чэн Сяоши, что любит его. Это ещё один факт, как и то, что Чэн Сяоши отвечает ему взаимностью. Утренний кофе и кошмары, походы в музей и фотографии, лихорадка и клубничные Поки. Это легко заметить, если знать, куда смотреть. Позже, когда они наконец-то выскажут свои чувства, это будет не столько откровением, сколько признанием, долгожданным осознанием той горной вершины, которая годами возвышалась над ландшафтом его эмоций. Но сейчас Чэн Сяоши наблюдает, как Лу Гуан выбирает их новый матрас, и понимает, что это на самом деле: далёкое эхо «я люблю тебя», светящееся на экране компьютера. И когда Чэн Сяоши наклоняется, чтобы поцеловать Лу Гуана в шею, собственнически обнимая его голыми руками за грудь, он надеется, что Лу Гуан тоже это чувствует — понимает слова, которые Чэн Сяоши прижимает к его горлу вместе с зубами и языком. Я тоже.