Цвет надежды

«Цвета — это зеркало жизни. Они меняются в зависимости от того, как ты смотришь.»

Жан-Поль Сартр

Чонгук проснулся от звука капающей воды на кухне: кран уже давно протекал, но денег на починку не было. Склонившись над старым матрасом, парень аккуратно откинул тонкое одеяло и зябко поёжился — ранний рассвет ещё не успел прогреть комнату. Приободрив себя тихим «подъём» вполголоса, он скользнул босыми ногами по полу и вышел к матери. Мать, Чон Сорим, готовила простой завтрак — рис с овощами и кусочком засохшей рыбы. Слышался тихий стук ножа о деревянную разделочную доску. Когда-то нежная кожа её рук теперь покрылась грубыми мозолями: даже будучи домохозяйкой, она вела всё хозяйство сама, порой подрабатывая уборкой в соседних домах. — Доброе утро, сынок, — поприветствовала она, оборачиваясь. На лице читалась вялая улыбка, в глазах — тень усталости. Чонгук кивнул, вежливо улыбнулся в ответ и прошёл к столу. На краю посудной полки стояла его любимая чашка: белая, с выцветшим рисунком мака. Он вспомнил, как получил её в подарок от бывшего учителя рисования — того самого, который когда-то заметил талант Чонгука и предложил ему бесплатно посещать пару занятий. Но и эти занятия пришлось бросить, когда отец провалился в долговую яму. — Мама, — тихо произнёс Чонгук, — я посмотрю, нужна ли папе какая-нибудь помощь. Может, помогу чем-то. Женщина вздохнула, но ничего не сказала. Она знала: сын старается поддержать семью, пока они в таком положении. Ей было горько видеть, как парнишка, мечтающий о большом искусстве, занят занятиями кропотливыми и не всегда приятными — лишь бы экономить и не тратить лишних вон на вызов сантехника. В противоположном конце комнаты раздался хрипловатый кашель. Отец, Чон Сону, уже проснулся и встал с дивана, на котором ночевал. Взгляд его был тёмным и раздраженным. Волосы давно седели, хотя ему ещё не было пятидесяти. — Чонгук, — проговорил он устало. — После завтрака пойдём в магазин. Нужно купить немного продуктов… В голосе сквозила беспомощность: денег хватало лишь на самое необходимое. Парень кивнул, глядя на родителей. Он чувствовал смешанное чувство вины и сочувствия: отец действительно в долгах, а мама — полностью зависима от него. Пока Чонгук жевал скромный завтрак, в голове крутились мысли о будущем. Он только что окончил школу; друзья собирались поступать в университеты, искать работу или ехать в Сеул в погоне за успехом. А он? «Я хочу стать художником…» — повторял он про себя, словно мантру. Он представлял, как мягкая кисть касается бумаги, как акварели размываются водой, создавая нежные переходы цветов. Это было почти физическое ощущение, будто в его крови текли не эритроциты, а краски и оттенки.

*

Отец держал в руках старый потрёпанный список покупок. Кажется, он несколько раз перечитывал его, ища, что можно урезать из расходов. В конце концов, тяжело вздохнул и зашагал быстрее, чтобы не раздумывать лишний раз. — Держись рядом, — бросил он через плечо. Чонгук кивнул, поправив лямку рюкзака. Рядом с рынком располагалась небольшая улица с магазинами. Именно там парень увидел яркую витрину канцелярского магазина. Яркие упаковки бумаг, карандашей и красок были выставлены так, чтобы сразу привлекать покупателей. Чонгук замедлил шаг, взгляд его словно приклеился к большим наборам акварели и кистей. — Отец, я… — он не закончил фразу, потому что боялся вызвать раздражение. Денег на краски не было, и он это прекрасно понимал. Однако сердце щемило от желания хотя бы немного прикоснуться к заветной мечте. Посмотреть, вдохнуть запах новой бумаги, может быть, представить себя в мастерской, где разложены тюбики с красками… Отец остановился, заметив, куда уставился сын. — Только быстро, — тяжко вздохнул он, — а то у меня ещё дел невпроворот. Внутри Чонгук почувствовал лёгкую волну благодарности — отец позволил ему хотя бы заглянуть. Парень кивнул и почти бегом юркнул в магазин. Пахло деревом, красками и, казалось, тихим шелестом надежд. Как будто в этой аккуратной лавочке все возможности мира лежали на полках, готовые быть купленными и воплощёнными. Чонгук протянул руку к набору дорогих акварелей, которые давно уже приглядывал. Сквозь прозрачную крышку виднелись блестящие полусухие таблетки красок высочайшего качества. — Красиво, не правда ли? Сзади раздался незнакомый голос. Чонгук вздрогнул и оглянулся. Перед ним стоял мужчина в строгом костюме, чуть старше сорока, с безупречно уложенными волосами и тонкими очками на переносице. Он смотрел на юношу с любопытством. — Д-да… очень красиво, — выдохнул Чонгук, смутившись. Мужчина чуть улыбнулся, прищурив глаза: — Ты интересуешься искусством? — Да, — оживлённо кивнул Чонгук, тут же забыв о стеснении. — Я хочу стать художником, очень люблю рисовать. Но… — парень виновато потупился. — У меня сейчас нет возможности купить эти краски. — Понимаю, — тихо проговорил мужчина. — А где ты учился или учишься? — Я только что окончил школу, — признался Чонгук. — Деньги нужны семье на самое необходимое, так что о поступлении в художественный институт пока могу только мечтать. Он не заметил, как взгляд незнакомца стал более цепким, как в глазах проскользнуло нечто похожее на расчётливый интерес. — Чонгук! — громко раздалось со стороны выхода. Отец уже закончил со своими покупками и сердито оглядывался в поисках сына. Чонгук торопливо поклонился мужчине, пробормотал «извините» и выбежал из магазина. В спешке он даже не обернулся посмотреть, как тот провожает его уход задумчивым взглядом. На улице отец сердито пробормотал: — Сколько можно тут бегать… Быстрее пойдём. Чонгук только кивнул, стараясь не вступать в спор. Так, плечом к плечу с отцом, он направился домой, не подозревая, что эта небольшая встреча станет началом череды событий, которые изменят всю его жизнь. Через 3 дня. Чонгук ворочался в своей небольшой комнате и с трудом засыпал. За день он устал, но душу точила тревога: за ужином отец вернулся из магазина не только с набором привычных продуктов вроде риса или лапши, но и с дорогими, «праздничными» деликатесами. Сразу бросились в глаза яркие упаковки: свежие овощи, мясо, сладости, упакованные фрукты. «Откуда у нас на это деньги?» — спросил себя Чонгук, хотя вслух ничего не произнёс. Мать смотрела на покупки почти с детской радостью. Но когда бросила короткий взгляд на отца — её улыбка померкла. — Сону, откуда у тебя столько денег? — осторожно поинтересовалась она. Отец, опустив глаза, мялся и откашлялся, словно собирался соврать, но не знал, как это сделать убедительно. — Ну… Один добрый человек помог, — проговорил он неохотно. — Не спрашивай сейчас, потом расскажу. Мать нахмурилась, но спорить не стала — не хотела портить долгожданный момент радости: наконец-то в их доме был полноценный ужин. Чонгук тоже не задавал вопросов. На столе появились блюда, которые Чонгук видел разве что по телевизору: яркие сочные салаты, мясные ломтики в аппетитном соусе, сладкий рисовый десерт. Он ел взахлёб, чувствовал, как тело впитывает давно забытый вкус сытости и удовольствия. Только иногда ему казалось, что отец смотрит на него слишком пристально, да ещё и со странной ноткой в глазах. Чонгук замечал это периферийным зрением, но, захваченный едой, не придавал значения. Зато мать, которая сама почти не притронулась к угощениям, смотрела то на отца, то на Чонгука, нервно сжимая губы. Что-то ей явно не давало покоя. Позднее, когда Чонгук уже собрался спать, он внезапно услышал, как из родительской спальни доносятся громкие голоса. Мать и отец ругались — а это случалось крайне редко. Обычно мать принимала все решения мужа без возражений, а отец и не думал оправдываться. — Это слишком, Сону… Это неправильно… — доносился приглушённый голос матери. — Ты же знаешь, что у нас нет другого выхода, — с явным раздражением, но и какой-то усталой безысходностью отвечал отец. Сердце Чонгука сжалось от непривычной тревоги. «Что могло случиться, раз даже мама возражает?» Парень уже хотел встать и пойти разнять их или хотя бы подсмотреть, но застыл, чувствуя, что вмешиваться — не лучшая идея. Он просидел на кровати до тех пор, пока крики не стихли, а затем, окончательно измотанный переживаниями, наконец уснул беспокойным сном. Утром он лежал, пересматривая свои рисунки, когда в дверь громко постучали. Звук был резкий, требовательный — будто кто-то бил ладонью по старым доскам. Чонгук приподнялся и заметил, что отец и мать ещё не встали; по крайней мере, в доме стояла непривычная тишина. Решив, что это может быть курьер или может быть кто-то из соседей, парень зевнул, натянул на себя свитер и вышел в коридор. — Уже иду… — пробормотал он, подойдя к двери. Резко открыв, Чонгук остолбенел: на пороге стоял тот самый мужчина из канцелярского магазина. Тот, что в строгом костюме и с дорогими часами на запястье. Он смотрел на Чонгука с тонкой улыбкой, прищурив глаза. — Вы… — ошарашенно выдохнул парень. — Что вы тут делаете? — Ну здравствуй... — Мужчина без тени смущения оглядел Чонгука с головы до ног, будто оценивая покупку. Парню стало не по себе, и он инстинктивно прикрыл грудь рукой, хотя был вполне одет. Мужчина слегка склонил голову набок и улыбнулся ещё шире, однако эта улыбка отчего-то казалась холодной. Сзади послышались быстрые шаги: отец, разбуженный шумом, выбежал в коридор. Увидев гостя, он вдруг резко переменился в лице: из сердитого и помятого после сна стал подчеркнуто вежливым и даже услужливым. — О, уважаемый господин… — Отец всполошился. — Чонгук, что же ты держишь гостя на пороге! Проходите, пожалуйста. Парень отступил в сторону, пропуская мужчину в дом, хоть его и грызло непонимание: «Почему отец общается с ним так, будто это его давний друг или покровитель?» Взгляд скользнул по мужчине: дорогие кожаные ботинки, идеально выглаженные брюки, приглушённый, но явно дорогой парфюм. Не вяжется с их простой обстановкой. Чонгук обернулся к отцу: — Пап, ты… знаешь его? Отец промолчал, не смея поднять глаза. В этот момент в коридор вышла встревоженная мать. Увидев незнакомца, она побледнела, будто уже понимала, что сейчас произойдёт. Мужчина прошёл в комнату, осмотрелся мимолётным взглядом, явно недовольный бедностью обстановки. Затем повернулся к отцу, будто напоминая: — Ты же хотел всё рассказать ему заранее, Сону. Разве нет? Чонгук бросил непонимающий взгляд то на одного, то на другого. — Пап, о чём вы говорите? Отец попытался раскрыть рот, чтобы что-то сказать, но голос у него застрял в горле. Тогда незнакомец повернулся к Чонгуку и, чуть прищурившись, произнёс низким, ровным голосом: — Я пришёл, чтобы забрать тебя на день. Хочу получше тебя узнать. Парень отступил на шаг, растерянно взглянув на него: — Что? Зачем это вам? Мужчина чуть приподнял бровь, а на губах застыла кривая улыбка, которую трудно было назвать дружелюбной. Напряжение в воздухе нарастало. Наконец, он бросил быстрый взгляд на родителей и снова сосредоточился на Чонгуке: — Ты понравился мне с первого взгляда, Чонгук. Я хочу, чтобы ты стал моим мужем. В комнате воцарилась звенящая пауза. Глаза Чонгука расширились, а сердце застучало так громко, что, казалось, это могут услышать все. Мать прикрыла рот ладонью, отец в отчаянии опустил взгляд в пол. Никто не знал, что сказать. Чонгук ошарашенно смотрел на явно богатого мужчину, стоявшего на пороге их нищего дома. Услышать от него в лоб: «Я хочу, чтобы ты стал моим мужем», — было чем-то из другого мира, не имеющим ничего общего с реальностью. То есть как?... Внутри всё опустело, а в ушах звучал только один вопрос: «За кого они меня держат?» Он услышал тихий всхлип матери и скрип зубов отца, но чувствовал, будто сам превратился в каменную статую, неспособную пошевелиться или произнести хоть слово. Парень облизал пересохшие губы, выдавил еле слышно: — Я… Нет… Я не понимаю… Мужчина неторопливо сделал шаг ближе, его голос потеплел, но в нём сквозила явная уверенность в том, что его решение неоспоримо: — Давай не будем устраивать сцен на пороге. Поедем со мной. Я покажу тебе свою жизнь, расскажу о себе. Твои родители уже согласились. Чонгук резко повернул голову к отцу: — Отец! Что происходит?! Голос сорвался, получился визгливым, но ему было уже всё равно. Мужчина поморщился, явно недовольный таким тоном: — Похоже, ты не рад моему визиту. Чонгук ухватился за эту колкость, как за повод выплеснуть эмоции: — Конечно, не рад! Вы кто вообще такой, чтобы приходить и решать за меня?! Я даже вашего имени не знаю! Он оглянулся на родителей, в глазах читались гнев и предательство: — И вы согласились? Сдали меня как товар?! Отец выдавил нечто похожее на «Прости», а мать не смогла сказать ни слова. Всё, на что у них хватило смелости, — это потупить взгляд. Гнев и боль захлестнули Чонгука с новой силой. Он рывком отступил назад и захлопнул дверь своей комнаты перед носом отца. Отец смущённо потупился. — Прошу простить его… Чонгук просто растерялся. Поговорим с ним, я обещаю. Мужчина недовольно прищурился, наклонив голову: — Ты должен был уже. Надеюсь, к завтрашнему дню вы всё уладите. Он бросил короткий взгляд туда, где скрылся Чонгук, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

*

Внутри всё сжималось от унижения и боли.К горлу парня подкатил горький ком. Он сделал пару судорожных вдохов, прежде чем разжать побелевшие кулаки. Он понимал: отец «продал» его в обмен на деньги и «светлое будущее». Теперь прошлые догадки стали очевидной реальностью. «Но как они могли? Неужели им настолько всё равно на меня?» Глаза заслезились, и Чонгук бессильно уронил голову на руки, стараясь унять не то злость, не то отчаяние. Он содрогнулся от тошнотворного чувства собственной беспомощности. Вспомнил, как недавно смотрел на дорогие краски, чувствуя почти физическую муку от того, что не может их купить, и горечь от того, что мечта кажется такой недосягаемой. Но ведь в глубине души он всегда верил, что найдёт другой путь — как-то заработает, поступит в институт, станет художником. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он подумал было не отвечать, но голос матери звучал так жалобно: — Сынок… Это я. Можно войти? Без сил, Чонгук лишь тихо выдохнул, и она поняла это как согласие. Мать вошла в полутьму и, опустившись на край кровати, сделала паузу, словно подбирала слова. — Прости нас, Чонгук… — начала она негромко. — Мы хотели поговорить с тобой раньше, но… твой отец боялся, что ты сразу откажешься. Он думал, что лучше сначала показать, что тот человек всерьёз готов нам помочь. Парень не ответил, смотрел в одну точку на полу, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Ты ведь сам видишь, как мы живём, — тяжело вздохнула мать. — Долги нас задушили. Едва хватает на еду, не говоря уже об образовании. В памяти Чонгука всплыл образ потрёпанного бумажника отца, где вечно болтались лишь несколько купюр. Как ни крути, это была правда: они бедны, а работы для родителей нет, долги растут. — Я знаю, — тихо сказал он. — Но… мама, почему я...? Она сжала руки на коленях так, что побелели костяшки пальцев. — Потому что тебе восемнадцать, и ты ещё можешь начать жить по-другому. Если… — мать сглотнула, словно ей самой мучительно произносить эти слова, — если выйдешь за этого человека. Господин Уджин обещает оплачивать твоё обучение, дать тебе возможность рисовать без оглядки на деньги. — Мам! Он же мужчина, да и к тому же старый! — Сынок...тебе и именно такой мужчина и нужен - тот, кто сможет о тебе заботиться и обеспечивать тебя. — Это… сделка, — проговорил он глухо, глядя в пол. — Да, — мать моргнула, смахивая слезу. — Но лучше сделка, чем нищета и безысходность. Я не хочу, чтобы ты жил, как мы. Ты же… у тебя талант. Она протянула руку, хотела погладить сына по голове, но так и застыла. Чонгук прижал колени к груди, сжал губы, чувствуя, как злость и жалость одновременно разрывают душу. — Дай себе время подумать, сынок, — тихо попросила она. — Завтра он придёт, а там… решишь. Покончив на этом, мать медленно вышла, оставив его в темноте. Чонгук лежал на кровати, уставившись в потолок. В ушах стучало эхо её слов: «Ты ведь мечтаешь о большом искусстве?» Он вспомнил, как в детстве рисовал на обрывках газет и картона, потом собирал украдкой деньги на дешёвые кисти. Учитель в школе всегда хвалил его работы, говорил, что у него редкий дар. «А теперь мне предлагают всё это получить сразу. И цена — я сам. Моя жизнь. Моя свобода…» Стало страшно и обидно. Он вспомнил, как отец смотрел на те дорогие продукты, которые недавно принёс. Как мать пыталась скрыть волнение. Словно все вокруг говорили: «Ты единственный шанс вылезти из бездны долгов». Где-то под утро, когда за окном уже засветлело, Чонгук задремал беспокойным, рваным сном, в котором смешались образы кистей, холстов, отчаяния родителей и тяжёлого взгляда незнакомца. Когда Чонгук проснулся, настроение было скомканным: смесь обиды, отчаяния и растерянности. Он вышел на кухню, где отец уже сидел с чашкой чая, а мать нервно переставляла тарелки с места на место. Наступила пауза: все ждали, что скажет Чонгук. — Я… — парень собрался с духом, — я согласен. Голос звучал будто чужой, слишком ровный. Слова укололи его самого, но вспоминать ночные мысли и доводы уже не было сил: иногда проще опустить руки, чем биться с течением. Отец тихо поблагодарил: — Спасибо, сын. Ты поступаешь… э-э… правильно. Чонгук только горько улыбнулся. Мать, казалось, вздохнула с облегчением, но радости в её глазах не было, лишь грусть и вина. — Когда он придёт? — спросил Чонгук. — Должен быть вот-вот, — отец глянул на часы. — Может, ты хоть поешь? Но парню кусок в горло не лез. Он кивнул, взял стакан воды и сделал пару глотков, чтобы успокоить дрожь в руках. Стук в дверь прозвучал точно в назначенное время, и Чонгук невольно вздрогнул. Он взглянул на родителей, которые сидели за столом с таким видом, будто вот-вот начнут извиняться перед ним за всё случившееся. Однако слов не прозвучало — их затмили шаги, уже направляющиеся к выходу. Отец проводил сына взглядом, словно хотел что-то сказать, но передумал. Мать сжала кулаки, сдерживая слёзы. В итоге Чонгук сам вышел на улицу. У машины стоял Уджин — высокий, статный мужчина, чьи дорогие костюмы казались символом недоступного для Чонгука мира. Заметив парня, он ухмыльнулся, приподняв бровь: — Рад, что ты не заставил себя ждать. — Здравствуйте, — машинально произнёс Чонгук. Голос был тихим, почти безжизненным. Уджин открыл переднюю дверь со стороны пассажира: — Садись. Слегка кивнув, Чонгук погрузился в прохладный салон. Едва он пристегнул ремень, машина плавно тронулась с места. Парень специально устремил взгляд в окно, чтобы не встречаться глазами с Уджином, который иногда бросал на него короткие, оценивающие взгляды. Спустя полчаса езды Чонгук заметил, как за окном проносятся ухоженные улицы, высотные здания со стеклянными фасадами и модные бутики. Он лишь однажды был в центре города — тогда шёл пешком с другом, разглядывая дорогое убранство витрин как музейный экспонат из чужой жизни. Наконец, машина остановилась у входа в высокое, сверкающее здание. Вестибюль ресторана напоминал фойе элитного отеля: пол из мрамора, в центре статуи из стекла, повсюду дорогие цветочные композиции. Чонгук вошёл, не зная, куда смотреть. Всё было настолько роскошным, что казалось нереальным. Он почувствовал, как сердце начинает колотиться от смущения: его простая футболка, дешёвые кеды и выцветшие джинсы казались вызывающе неуместными на фоне мужчин в костюмах и женщин в элегантных платьях. — Прошу, — сказал Уджин, жестом указывая на лифт. На лице мужчины мелькнула насмешливая полуулыбка: видимо, ему не укрылось, как напряжённо чувствует себя его «жених». Ресторан располагался на верхнем этаже. Когда двери лифта распахнулись, Чонгук чуть не отшатнулся, поражённый царящим великолепием. Высокие панорамные окна открывали захватывающий вид на город, а в центре зала тихо звучала живая скрипка. По залу беззвучно скользили официанты, одетые в безукоризненно белые рубашки и жилеты. Чонгук осознал, что не знает, куда девать руки: в карманы джинсов класть казалось грубым, а скрещивать на груди — признаком дерзости. В итоге он склонил плечи вперёд, стараясь быть незаметным. Когда они подошли к накрытому столику у окна, Уджин жестом указал Чонгуку на стул, а сам сел напротив. Вокруг расстилалась белоснежная скатерть, аккуратно разложенные столовые приборы сверкали, как из драгоценных металлов. — Добро пожаловать, господин Уджин, — с почтением проговорил официант, подавая меню. — Мы подготовили для вас любимые блюда. Чонгук взял в руки меню и, открыв, впал в ступор: названия блюд были на английском или французском языках, а цены колебались в диапазонах, которые ему казались астрономическими. Он невольно сглотнул, вспоминая, что дома они неделями питались одним рисом с овощами. — Выбирай, что хочешь, — негромко сказал Уджин, словно показывая свою щедрость. — Здесь готовят превосходно. Парень провёл взглядом по столбикам с цифрами, которые были куда больше, чем весь ежемесячный доход его семьи, если такой вообще был. Мысли путались. Наконец, он пробормотал: — Может… просто воду… с газом… или… — Он замер, осознав, что звучит глупо. Уджин хмыкнул, слегка приподняв бровь: — Не притворяйся, что у тебя нет аппетита. Я вижу, как ты смотришь на эти блюда. Чонгук прикусил губу: он действительно был голоден, поскольку утром от стресса почти ничего не ел. Но от самой мысли заказать блюдо за такие деньги у него всё сжималось внутри. — Тогда я выберу за тебя, — решил Уджин, заметив, как парень судорожно дёргает край меню. — Поверь, здесь всё достойно внимания. Когда официант принёс тарелки, Чонгук почувствовал, как к нему прикованы взгляды. Кто-то из гостей, вероятно, знал Уджина и недоумевал, почему рядом с ним сидит странно одетый парень. Чонгук пытался начать есть, но увидев, что на тарелке лежат изысканные ломтики мяса с соусом и кучей непонятных гарниров, растерялся, не понимая, какой прибор сначала взять. — Не волнуйся, — заметил Уджин, чуть насмешливо косясь на растерянность Чонгука. — Делай так, как тебе удобно. Чонгук всё-таки потянулся за вилкой и ножом, но выронил нож, и тот громко брякнул об тарелку. Щёки парня вспыхнули. Он почувствовал себя полным невеждой — словно бык в хрустальной лавке. Официант ловко подхватил нож, подал чистый, сделав вид, что ничего не произошло. Но внутреннее напряжение Чонгука только возросло. Он краем глаза заметил, как Уджин втайне улыбается, будто наслаждаясь его смущением. «Весь этот фарс ему в радость…» — с горечью подумал Чонгук. Он решил прямо сейчас задать несколько вопросов, которые его интересовали. — Господин Уджин, как вы меня нашли? — Это было более чем просто. — улыбнулся мужчина. — У твоего отца долги у столько людей, что почти каждый его знает. Я у владельца магазина спросил о нем, и тот с радостью предоставил мне контактные данные Сону. А там уже позвонить и договориться нетрудно. Чонгук кивнул, будто принимая ответ и снова обратился: — И что вы...что вы обещали отцу, чтобы он согласился? — Чонгук одновременно и хотел знать ответ и не хотел. Но это было нужно. — Не буду вдаваться в подробности нашего с ним разговора, буду краток: я оплачу все ваши долги и обеспечу хорошей жизнью, пока твой отец не найдет нормальную работу. Чонгук растерялся. Это было...много. Те долги, о которых он знал, было очень много. А ведь есть те, о которых он ничего не знает. И он вдруг почувствовал себя странно, будто это было его долгом - выйти за Уджин замуж и избавить родителей от страданий. Он прокашлялся, будто это могло помочь ему избавиться от кома в горле, и продолжил: — И самое главное - почему вы...хотите взять меня замуж? Вдруг мужчина остановился и положил приборы на стол, пристально на него посмотрев: — Чонгук...я уже сказал, что ты мне понравился с первого взгляда. Ты светлый, милый и...очень привлекательный парень. И я бы хотел видеть тебя рядом в качестве мужа. — Но разве этого достаточно? Брак - это ведь не игрушка. Понравился - женился. Вы ведь вообще обо мне ничего не знаете. — Того, что я о тебе знаю, мне достаточно. И поверь, я тверд в своем решении. Чонгук умолк, не зная что сказать. И они продолжили трапезу. Пока подавали новые блюда — то изысканный салат со свежайшими морепродуктами, то нежный крем-суп — Уджин вёл себя непринуждённо, как человек, привыкший к подобным местам. Он рассказывал о каких-то деловых встречах, упоминал высокие суммы сделок, обращался к парню мимоходом: — Надеюсь, ты любишь рыбу? — или — Как тебе наше вино? Чонгуку ни рыба, ни вино не лезли в горло. Он, конечно, понимал, что блюда вкусны и приготовлены на высшем уровне. Но обстановка давила, и каждый кусок казался пропитанным ощущением «Я здесь не на своём месте». Когда запустилась четвёртая перемена блюд, Чонгук не выдержал: — Может… может, уже пойдём? — спросил он робко, глянув на Уджина. В глазах мужчины мелькнуло лёгкое недовольство, но он кивнул: — Хорошо, не буду тебя мучить. Попросил счёт, а официанты склонились в учтивом поклоне. Чонгук вскользь увидел цифры в чеке и почувствовал, как по спине пробежал холодок: за эти деньги он и его семья смогли бы жить полгода, ни в чём себе не отказывая. На выходе из ресторана Чонгук ощутил мощное облегчение, словно вышел из душного помещения на свежий воздух. Он бросил взгляд на Уджина — тот, заметив смену настроения парня, прищурился, словно о чём-то задумавшись. — Домой? — спросил Чонгук, надеясь, что на сегодня «тест-драйв» закончен. — Есть ещё одно место, где я хочу побывать с тобой. — Уджин загадочно улыбнулся и жестом предложил садиться в машину. Стоило выйти из машины у огромного магазина, как Чонгук почувствовал совершенно иной прилив эмоций. Он сразу узнал эту сеть: все местные художники мечтали закупаться здесь. Полки ломились от всевозможных кистей, красок, дорогих бумаг. Стараясь сохранить равнодушие, Чонгук всё же не смог сдержать лёгкий блеск в глазах. Его руки сами потянулись к набору акварелей. Они были профессиональными, в металлических кюветах, с мелкими тиснёными надписями. Не говоря ни слова, мужчина вынул из рук Чонгука тот набор и положил в корзину. Потом заметил, как Чонгук коснулся скетчбука с толстыми листами — этот тоже отправился в корзину. — Б-будет слишком дорого… — прошептал парень, испытывая одновременно страх и вину. — Не беспокойся, — отмахнулся мужчина, — это же для будущего великого художника, верно? Слова были сказаны вроде с ласковым подтекстом, но Чонгук чувствовал в них собственническую нотку: будто купили не только вещи, но и его самого. На кассе парень смущённо стоял в стороне, пока мужчина оплачивал внушительный счёт. Когда ему протянули пакет, Чонгук ощутил странную смесь радости и ужаса. «Моя мечта… но какой ценой?» Всю обратную дорогу Чонгук смотрел на новый набор красок, вынув их из пакета. Он буквально поглаживал упаковку, не в силах поверить, что теперь она принадлежит ему. В какой-то момент ему даже стало немного спокойнее, и за окном он замечал не только серые улицы, но и краски вечернего неба. Однако, когда они остановились у какого-то переулка недалеко от дома, мужчина выключил двигатель и повернулся к Чонгуку: — Рaд, что согласился. Сегодня был приятный день. Надеюсь, что… и тебе тоже. Парень растерянно кивнул, собираясь выйти из машины. Но вдруг чужие прохладные пальцы обхватили его запястье. Сердце у него ёкнуло, и он замер, не зная, чего ожидать. Мужчина слегка потянул Чонгука к себе, пальцами скользнув по его ладони и склонил голову набок: — Я правда счастлив, что ты теперь принадлежишь мне… — прошептал он, глядя прямо в глаза. У Чонгука внутри всё оборвалось. «Принадлежишь?» — на языке вертелся протест, но не успел он вымолвить ни слова, как мужчина притянул его ближе и поцеловал, ладонью держа за шею. Прижал настойчиво, агрессивно, словно метил свою собственность. Чонгук затрепыхался, попытался отстраниться, но мужчина лишь усилил давление. Парень почувствовал горький привкус паники: это был его первый поцелуй, но всё происходило так мерзко, грубо... Адреналин хлынул в кровь, и, собравшись с силами, он резко толкнул мужчину в грудь и вырвался. — Извините… — лишь сорвалось у него с губ, когда он судорожно открыл дверцу и выбежал из машины. Мужчина остался сидеть за рулём, сотрясаясь от короткого смешка, с ехидной улыбкой поглаживая свои губы. Казалось, его заводило то, что парень сбежал — будто это была игра в «поймай и приручи». Чонгук влетел в дом, не замечая растерянных взглядов родителей. Отец хотел было спросить, как прошёл день, но Чонгук проскользнул мимо, сжимая пакет с художественными принадлежностями, и скрылся в своей комнате. Захлопнув дверь, он бросил драгоценные покупки на кровать. Привалился к стене, переводя сбившееся дыхание. Всё тело дрожало, а на губах будто остался привкус чужого поцелуя — холодный, омерзительный. — Тьфу! — с отвращением произнёс он, вытирая губы тыльной стороной ладони. В горле стоял ком, хотелось смыть с себя эту грязь. «Я совсем не подумал, что меня ждёт не только возможность учиться, но и… это…» Он сжал кулаки, глядя на дорогие краски. Облегчение от мечты, почти ставшей реальностью, вмиг потускнело. Тревожные мысли о близости, о роли «супруга» в постели, о том, что придётся разделять с этим человеком интимные моменты, вызвали новый приступ паники. Чонгук в сердцах смахнул рукой коробку с красками. Та упала на пол с глухим стуком, и юноша зарыдал, сжимая руками голову. Его будущее, которого он так жаждал, обернулось безысходной тюрьмой.

*

Вечер опустился на дом тихой завесой. Чонгук сидел на кровати, крепко обняв подушку, и не мог унять мелкую дрожь. На губах словно до сих пор ощущался тот настойчивый, отталкивающий поцелуй Уджина. От одного воспоминания его передёргивало. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки — сколько бы он ни вытирал их рукавом, поток не иссякал. «Неужели это моё будущее?..» Он силился убедить себя: «Это ради родителей, ради будущего». Но внутри всё противилось: отвращение, страх и боль были сильнее. Резко распахнулась дверь, и в комнату ворвался отец. В отличие от обычно хмурого, подавленного вида, сейчас он был оживлён и говорил взволнованно: — Сынок, отличные новости! — в голосе звучала лихорадочная радость. — Ты очень понравился господину Уджину. Он пишет, что хочет поскорее выбрать дату брака! Чонгук вздрогнул, как от удара током. Слова отца потонули в гуле в ушах. «Брак»… Он только что чуть не рухнул в бездну от мысли, что придётся стать «мужем» (а точнее, почти игрушкой) этого человека — и вот отец заявляет об этом с искренней радостью? — А ещё, — продолжал отец возбуждённо, не замечая реакции сына, — свадьбу делать огромную не будет, но всё равно нужно достойно одеться. Он уже перевёл нам крупную сумму, говорит: покупайте себе что угодно. И чтобы ты выбрал себе одежду! «Деньги…» — горько подумал Чонгук. — «Как же легко они закрывают тебе глаза…» Отец не заметил или не хотел заметить мрачного выражения лица сына. Он почти ликовал: — Понимаешь, сынок, всё уже решено! Даже дату свадьбы обсуждаем — есть вариант через пару недель. От такого напора и ликования отца Чонгук ощутил, как внутри всё сжимается, а грудь обжигает волной боли. Слова сами сорвались с губ, тихо, но твёрдо: — Не хочу. Отец оборвал речь на полуслове и прищурился: — Что? — Не хочу, — повторил Чонгук громче, в голосе слышался надрыв. — Я не выйду замуж за этого человека. На несколько секунд наступила тягостная пауза. Отец поперхнулся словами, явно не ожидая такого упрямства. Он перевёл взгляд на опущенные плечи сына, чёрные тени вокруг его глаз, рваную дрожь в голосе. Но вместо сочувствия на лице отца проступило раздражение. — Не говори ерунды, сынок, — пробормотал он, сделав вид, будто не услышал отказа. — Господин Уджин даёт нам возможность выбраться из нищеты. Ты же видишь, в каких мы долгах. Думаешь, кто-то ещё возьмёт нас под крыло? — Мне всё равно! — срывающимся голосом выкрикнул Чонгук, стараясь не потерять самообладание. — Я буду работать. Я найду способ помочь семье. Но не стану… его игрушкой, чтобы он мог делать со мной что хочет! Глаза отца сузились. В них вспыхнула обида, смешанная с алчной яростью, — словно ему подали дорогой подарок, а теперь пытаются отобрать. — Ты не понимаешь, на что мы тут ставим, — проговорил он угрожающе тихо. — Он уже перевёл деньги. Наши проблемы решены! Ты наконец сможешь учиться рисованию, мы выберемся из долговой ямы… И ты осмеливаешься сказать «нет»? В этот момент в дверях появилась мать. Она робко вошла, наблюдая за нарастающей напряжённостью. В глазах у неё стояли слёзы, но она молчала, словно не знала, на чью сторону стать — на сторону сына или мужа, которому была обязана следовать. Отец говорил уже громче, почти срываясь на крик: — Ты… ты думаешь только о себе! Нам выпал шанс, а ты капризничаешь! Услышав это обвинение, Чонгук вскинул голову. По щекам вновь потекли слёзы, но он упрямо выдавил: — Нет, это вы думаете только о деньгах! Вы готовы отдать меня незнакомцу ради этих купюр. Я не буду… лечь под него. Никогда! Рука отца дёрнулась, сжалась в кулак. На секунду, казалось, он пытается себя сдержать, но искра алчности и злобы уже разгорелась. Он резко вскинул руку и изо всех сил ударил Чонгука по щеке. Звонкая пощёчина резанула воздух и затихла, а для Чонгука время словно остановилось. Его голова дёрнулась вбок, и горячая боль мгновенно заполнила левую сторону лица. Он застыл, широко раскрытыми глазами глядя в пол, в первый миг даже не веря, что отец решился на подобное. — Замолчи! — прокричал отец, тяжело дыша, будто в ярости. — Ты будешь делать всё, что скажет господин Уджин! Я уже договорился — свадьба через две недели, и точка. В тишине слышался только шум его прерывистого дыхания и тихий всхлип матери. Чонгук поднял дрожащую руку к щеке, пытаясь унять жжение. Слёзы обиды и боли хлынули с новой силой — когда собственный отец поднимает на тебя руку, это как нож в сердце. — Папа… — прошептал он, голос ломался на рыдания. Мать, до сих пор стоявшая в стороне, громко всхлипнула. Она шагнула вперёд, хотела было обнять сына, но отец яростным движением руки отстранил её. — Не вмешивайся! — прорычал он, в котором жажда денег пересилила чувство вины. — Чонгук должен слушаться, иначе мы все пропадём! — Сону… — плача, выдавила женщина, но муж не дал ей сказать больше. Отец метнул на Чонгука последний гневный взгляд: — Я сообщу господину Уджину, что мы согласны на ближайшую дату. А ты приведи себя в порядок и не смей больше устраивать сцены. Понял?! Не дожидаясь ответа, он грубо схватил мать за руку и потащил её к двери. Зайдя за порог, он с силой захлопнул дверь, будто ставя жирную точку в этом разговоре. Чонгук остался сидеть, прижимая дрожащие пальцы к пылающей щеке. В комнате всё казалось чужим: словно на секунду вырвали его из реальности и бросили в кошмар, где родной отец обращается с ним, как с вещью. — Папа… — только и смог прошептать он, голос почти исчезал за подступающими рыданиями. Слёзы застилали глаза, и каждый удар сердца отзывался стуком в висках. Боль смешалась с онемением — как будто душа наконец-то сдалась. Однако безысходность не всегда приводит к смирению. В голове Чонгука внезапно созрело отчаянное решение: у него ещё остаётся последняя свобода — уйти из жизни на своих условиях.

*

Часы пробили далеко за полночь. В доме давно стихли любые звуки: родители, видимо, спали или старались забыться в беспокойном полудрёме. Чонгук аккуратно поднялся с кровати, стараясь не издать ни единого скрипа. Взял с собой свой самый дорогой личный «клад» — тот самый альбом для рисования, где уже давно не оставалось свободных страниц, исписанных его отчаянными мечтами. «Не могу оставить его тут… Это единственное, что у меня есть…» Тихо выскользнув в коридор, он прошёл мимо комнаты родителей, задержал дыхание на миг, прислушался: тихо, ровно — они, кажется, спят. — Прости, мама… — пронеслось в голове, — прости, папа… И тут же ледяное чувство: «А им-то всё равно…» Ночной ветер обжигал кожу, когда Чонгук выбежал из дома и направился по пустынным улицам к своему «месту конца» — мосту, у которого бурлила неукрощенная река. Этот мост он когда-то перерисовывал десятки раз: днём он казался величественным, ночью — устрашающе одиноким. В свете фонарей всё вокруг было затянуто серым туманом, и сам он чувствовал, будто в груди только серый песок, никакой жизни, никакого цвета. Ноги сами вели его к перилам. «Это будет быстро. Никакой боли. Просто отпустить руки — и всё…» Он встал на край, смотря вниз на чёрные воды. Дыхание сбилось, а сердце вдруг застучало так сильно, будто пыталось напомнить: «Ты живой». Но внутри больше не осталось сил бороться. — Простите меня… — прошептал он. Закрыл глаза, и мир погрузился во мрак, как и его жизнь. Но внезапно ночную тишину разорвал пронзительный звук: звонок телефона. Чонгук резко распахнул глаза. Сначала ему показалось, что это собственный телефон; но приснушавшись, он понял, что это чужое устройство. В нескольких шагах позади, на асфальте, робко мигал экран. Видимо, кто-то обронил его раньше. — Чьё это?.. — пробормотал Чонгук, растерянно спрыгивая с перил обратно на мост, за одно вытирая слезы. Звонок повторился, экран вновь вспыхнул, и парень, дрожа от холода и адреналина, подошёл и поднял трубку. Приложив её к уху, он услышал низкий, приятный баритон, в котором звучали облегчённые нотки: — Алло? На этом слова оборвались, а сердце Чонгука забилось ещё сильнее, словно цепляясь за неизвестный голос как за последнюю нить к жизни. Этот голос почему-то представился как цвет...цвет надежды.