Цвет надежды

Чонгук сидел у мольберта, всё ещё в белой рубашке и белых брюках, смотрел на чистый лист и краски с воодушевлением. Карандаши, кисти, подносы для смешивания красок — всё окружало его, давая ощущение безграничных возможностей. Он уже приготовил нужные материалы для начальной стадии — чёрно-белых набросков. Немного поодаль, на небольшом диване, расположился Тэхен. Он устало откинулся спиной к подушке, но не сводил глаз с парня у мольберта. Впервые ему довелось увидеть Чонгука таким: в полной творческой сосредоточенности. Глаза у Чонгука горели особым огнём — кипучее вдохновение, к которому не приплетались нерешительность или скромность. Он словно забывал обо всём, кроме бумаги и карандаша в руке. Даже когда смотрел в сторону «модели», его взгляд проходил сквозь Тэхена, будто разглядывая только детали черт лица, а не человека. Тэхен со вздохом, после полчаса молчания: — Слушай, а сколько мне надо так сидеть? Чонгук не сразу отреагировал, увлёкшись плавными штрихами. Только через пару секунд, не отрывая взгляда от листа, ответил: — Порядка трёх-четырёх часов хватит для первого наброска. — Сколько?! — изумленно спросил Тэхен. Чонгук наконец прерывает движение карандаша, поворачивает голову: — Я делаю художественный портрет, а это занимает время… Мне нужно набросать пропорции, построить детали. А потом уже доведу до идеала сам, без вашего присутствия. В голосе неожиданно уверенный тон, совсем не тот застенчивый Чонгук, к которому Тэхен привык. Он внутренне усмехнулся: «Ого, какой серьёзный». — Понятно, — кивнул Тэхен. — Может, поговорим? Иначе я усну. Что тебе нравится больше всего рисовать? — Природу, — коротко отозвался Чонгук, уже сосредоточившись на первых набросках. — А насчёт поступления в вуз? Решил что-нибудь? — Думал о сеульском Институте искусств, но вряд ли смогу. И денег нет, и конкурс жёсткий… — Чонгук отвечал, не отрываясь от тонкой линии, которую штриховал на бумаге. — А портфолио у тебя есть? Чонгук чуть морщится: — Портфолио — громко сказано. Пара сотен листов с моими рисунками. Всё разбросано, никак не систематизировал. Так беседа крутится вокруг тем рисования и будущего, но с каждой минутой Чонгук уходит глубже в сосредоточение. Его ответы становятся односложными — «да», «нет», «не знаю», и Тэхен понимает, что его юный супруг целиком находится в творческом потоке. Через какое-то время Тэхен начал затекать в своей позе — всё-таки не привык к долгому неподвижному сидению. Он решил приподняться, чтобы посмотреть, что там на листе, — просто из любопытства. Но стоило ему встать, Чонгук отреагировал молниеносно: — Нет! — его голос прозвучал громко и почти сердито. Тэхен замер, глядя на юношу с недоумением. Чонгук, нахмурив брови, вымолвил, уже успокаиваясь: — Господин… нельзя так резко двигаться. Я же строил пропорции, и любое движение сбивает набросок. Тэхен удивлённо поднял брови, осознав, что Чонгук вовсе не шутит. — Ладно… — с усмешкой протянул Тэхен. — Но зови меня просто Тэхен. Я же твой муж всё-таки, —сказал, садясь обратно на диван. Чонгук хмурится, но ничего не отвечает, продолжая глядеть в лист. Тэхен понимает, что он не готов так сразу «перейти на имена», и не настаивает. Тэхен, чтобы поддержать беседу: — Кстати, я думаю, что на следующей неделе закончу свой начатый проект и возьму перерыв, оставив всё сотрудникам. Хочу… Тут Чонгук вообще не реагирует, занятый штриховкой области носа и скул. Две минуты он даже не смотрит в сторону мужа. Тэхен, чуть устав от постоянного бездвижья, решает ещё раз встать, чтобы украдкой взглянуть на рисунок. В этот миг Чонгук словно краем зрения замечает движение и в панике вскакивает, крича «Нет!», толкает Тэхена всем телом. Тот, не ожидая нападения, теряет равновесие и падает на диван, а Чонгук сверху на него. Их ноги смещаются, переплетаясь, руки рефлекторно прижимаются к талии и плечам. Они оба ошарашенно уставились друг на друга. В глазах Чонгука — паника и неловкость. Тэхен сначала от неожиданности держит его, но видит, что парень смущен собственной вспышкой.  Простите… нельзя видеть портрет, пока я не закончил… Он сырой… — пробормотал Чонгук, покраснев. Тэхен тоже слегка побледнел, при этом держал Чонгука за талию, чтобы тот не свалился на пол. Затем, осознав позу, отдёрнул руки, отпуская: — Ладно, не буду смотреть. Тут Чонгук замечает, что находится буквально сверху на Тэхене, их ноги переплетены, а лица — близко. Вскинув глаза, он покраснел и торопливо поднялся, позволяя мужу встать следом. — Простите, я не должен был… , — бормочет Чонгук, утыкая взгляд в пол. — Ничего страшного, — успокоил его Тэхен, поднимаясь. Чтобы разрядить неловкость, Тэхен переводит тему: — Знаешь, ты очень меняешься, когда рисуешь. Голос, взгляд — становишься другим. — Правда? — Чонгук посмотрел на него вполоборота. — Может, потому что во время рисования я отключаюсь от всего. Проблемы, время — забываю даже, как меня зовут. Остаётся только лист, карандаш и мои руки. Вот почему в тот день на мосту я прихватил лишь свой альбом. Не хотел… оставлять его... При упоминании моста лицо Тэхена чуть меняется, взгляд становится серьёзнее. Чонгук заметив это, осторожно говорит: — Вы и тогда… очень остро среагировали. И, честно, все ваши действия потом… кажутся… Может, у вас было что-то похожее? Уловив сменившиеся настроение старшего, Чонгук осекается: — Простите, это же личное...я так бестактно... Тэхен задумывается, словно взвешивает, стоит ли говорить. Потом откидывается назад, на спинку дивана: — Ты же читал о матери Сынмина? Чонгук кивает, забираясь ногами на диван, корпусом к Тэхену: — О ее причине... — Смерти, да. Там пишут, что она умерла от болезни или была убита. Но… на самом деле всё иначе. — Тэхен закрыл глаза на пару секунд, тяжело выдохнул: — Она… сама наложила на себя руки. Слова Тэхена прозвучали как удар: «Она сама наложила на себя руки». Чонгук замер и вмиг перестал дышать, уставился в лицо мужу широко раскрытыми глазами. — Как… — прошептал он, не находя, что спросить. Тэхен не смотрел на него, будто собирался с силами, чтобы продолжить. Он вздохнул, проводя ладонью по своим волосам: — Мне было двадцать пять, когда я встретил Миен. Я тогда был амбициозным карьеристом, почти не отвлекался ни на что, кроме учёбы и работ. Не думал о семейной жизни или отношениях. Но потом по стечению обстоятельств она появилась в моей жизни. Мы учились в одном университете: я — на магистратуре, она — на колледже свободных искусств. Миен была начинающей моделью и успела добиться небольшой известности в узких кругах. Красивая, изящная. Если честно, не сказал бы, что влюбился, скорее увлёкся, и эта симпатия оказалась взаимной. Он сделал короткую паузу, качнул головой, глядя в стену: — Мы начали встречаться, хотя это нельзя назвать классическими отношениями. Скорее, было хорошо вместе, весело. Но ближе к окончанию моей магистратуры она сообщила, что беременна. Она-то была на четвёртом курсе, мечтала о карьере модели. Ей казалось, что беременность всё разрушит. Она хотела сделать аборт. Тэхен мрачно усмехнулся: — А я… Я упрашивал её не делать этого. Сказал, что поженимся, что я обеспечу её, что у неё будет время вернуться к работе, когда малыш чуть подрастёт. Она долго колебалась, но в итоге согласилась. Мы сыграли свадьбу, я взял перерыв, стараясь быть рядом. Он прикрыл глаза, вспоминая: — Но беременность была трудной. Каждый месяц Миен всё больше грустила, жалела, что не сделала аборт. Я пытался поддерживать, но… — Тэхен сглотнул, будто слова были физически болезненными. — После рождения Сынмина я почувствовал такое счастье, когда взял его на руки. Он стал центром моей жизни. А для неё… появился только страх и депрессия. Я сразу же наняла служанку и няню, чтобы было легче справляться. Да и сам в большей степени находился дома, чем на работе. Постепенно она начала всё сильнее замыкаться в себе, перестала кормить ребёнка на третий месяц. Пришлось нанять кормилицу. Но сын очень тянулся к матери. Он плакал, когда её не было. Миен же постоянно была у себя. Я пробовал её заинтересовать: спорт, кружки, все, что поможет ей вернуть фигуру. Но она уже не верила, что сможет вернуться в модельный бизнес. Постепенно появилась выпивка. Я убирал из дома любой алкоголь, но не всегда был рядом: она заказывала его или уходила куда-то, чтобы выпить. Он на миг выпрямился, тяжело сглотнув воспоминания: — Однажды, вернувшись, я застал её… Она пыталась закрыть подушкой лицо Сынмина. Видимо, в состоянии аффекта. Я успел отобрать ребёнка вовремя. Потом мы сильно поссорились. Я сорвался, повышал на неё голос, а она орала, что мы с малышом испортили ей жизнь. Спустя месяц… я нашёл её, наглотавшуюся лекарств. Спасти уже не вышло. — Он горько усмехнулся. — На похоронах её родители кричали, что это моя вина. Может, они правы. Я не смог спасти её, не смог уберечь. Но я не хочу думать, что спасти Сынмина было...ошибкой...Муж с меня получился ужасный, да и отец тоже... Чонгук невольно сжал ткань своих брюк, слушая этот страшный рассказ. На душе появлялся ком — жалость к Тэхену, к той женщине, к Сынмину и горечь оттого, как сложилась судьба. — Так что… когда я услышал твои слова на остановке, я не смог пройти мимо, — продолжил Тэхен уже более ровным голосом. — Меня, возможно, зацепили воспоминания. Может, прозвучит эгоистично, но я… спас скорее себя, чем тебя. Если бы я просто ушёл, дав тебе прыгнуть, потом не смог бы жить спокойно. Ведь я уже раз не помог… Он чуть пожал плечами: — Так что я… не такой уж хороший, как ты мог подумать. Повисла пауза. Чонгук всё это время смотрел на него, продолжая переваривать услышанное. Усталость смешивалась с состраданием, ужас от ситуации с Миен и Сынмин — с благодарностью к Тэхену, который всё-таки выбрал спасти ребёнка. Чонгук сглотнул: — Господин… то есть… Тэхен, прости, я… не знал. Извини, что напомнил про… да и вообще… Тэхен хмуро покачал головой: — Ничего. Может, сразу надо было рассказать. И ты не проси прощения — ты ни в чём не виноват. Чонгук прикусил губу, желая что-то сказать: «вы сделали всё, что могли» или «я сочувствую», но все фразы казались мелкими против такой тяжёлой истории. Он тихо придвинулся, хотел словно коснуться плеча Тэхена, но застеснялся. Но, увидев впервые такое уязвимое состояние старшего, не смог сдержать свой порыв, и сбоку обнял его за шею, положив голову ему в плечо. — Вы не виноваты. Тэхен сначала замер, но потом тоже ответил на объятия. Никакой романтики в воздухе не витало, но что-то менялось в отношениях: тёплая доверительность. Чонгук уже не видел в Тэхене неуязвимого, холодного человека. Он видел в нём сломленную болью душу, которая всё ещё умеет поддерживать и помогать, несмотря на собственные раны. Несколько секунд каждый обдумывал, что бы сказать, как бы продолжить этот тяжёлый разговор. Но невыносимая тишина словно побуждала их заполнить её чем-нибудь более жизнерадостным. — А… — неуверенно начал Чонгук, отстранившись. — расскажите, как… были ваши студенческие годы? Помимо всего этого, в магистратуре. Вы ведь говорили, что были “амбицией на двух ногах”? На миг в глазах Тэхена проскользнула лёгкая улыбка воспоминаний: — Мои студенческие годы? Хм… я тогда, видимо, с ума сходил от идей. Всё время носился между аудиториями, участвовал в стажировках, даже в политику кампуса немного лез. Хотел “покорить мир” как можно быстрее. Иногда смеюсь: если бы мог, я бы спал по два часа, лишь бы не упустить шанс. Чонгук приподнял брови с уважением: — Это звучит… очень круто. Я ведь из простой школы… и вот, когда кто-то поступал в престижные вузы и ещё умудрялся выкарабкаться на вершину, я слушал с таким восхищением. И думал: "Как они это делают?" — Для меня не было иного выбора, — признался Тэхен, чуть откинувшись на спинку дивана. — Когда у тебя мечта — добиться успеха в своей сфере, всё остальное становится второстепенным. Правда, порой дорого расплачиваешься… Чонгук кивнул, стараясь не давить расспросами: — Я, может, не такой целеустремлённый, но я тоже любил учиться… ну, нет, скорее рисовать. В школе даже… девчонки просили портреты. Я бывал рисовал за копейки, чтобы купить новые карандаши или тетрадки. Тэхен чуть улыбнулся краешком губ, слушая, как в голосе Чонгука звучит робкое веселье: — И что ж, много заказов получал? — Да каких там, — махнул рукой Чонгук. — Но пару раз платили, и для меня это была большая радость. Мне тогда и гуашь дорогую подарил учитель рисования — на день рождения. Я её экономил так, что… ну, до абсурда. Каждый мазок был буквально на вес золота. Конечно, всему бывает конец, краски закончились. И даже грустно… Он усмехнулся, вспомнив, как по капле разводил воду. Тогда Тэхен внезапно спросил: — А этот учитель… он сильно тебя поддерживал? — Очень, — ответил Чонгук, потеплев лицом. — Он говорил, что у меня талант. Мечтал, что я поступлю в художественный вуз. Но… жизнь распорядилась иначе. Тэхен кивнул, принимая к сведению. Как-то само собой их короткие обмены росли в длинные воспоминания. Чонгук рассказывал, как в детстве пробовал разные стили, как родители недолюбливали его "бесполезное" увлечение, но потом смирились. — А у вас? — загорелся Чонгук, вдруг подняв глаза на мужа. — Ты ведь, то есть… уже тогда в студенчестве пробивался в индустрию? — Да, всё время участвовал в проектах. Снимал короткометражки, если мог. Ездил на фестивали. Однажды… — Тэхен задумался, вспоминая, как ночевал в университетской студии, а утром бежал на пару. Истории сыпались одна за другой. Они то смеялись, то горестно вздыхали, но никак не прерывали разговор. Чонгук буквально ловил каждое слово, а Тэхен, видя искренний интерес, рассказывал и рассказывал: о смешном случае, как едва не забыл камеру в автобусе, о том, как в молодости подрабатывал монтажёром по ночам, чтобы купить объектив. Так проходила их брачная ночь — с разговорами обо всем, не исполненная страсти, но пронзённая искренностью, которая способна связать людей крепче, чем что-либо другое. Время шло, ночь густела. Никто не заметил, как за окнами начал светлеть горизонт. Мягкое свечение рассвета поползло по стенам. Чонгук понял, что зевает, и с удивлением посмотрел на телефон: — Шесть утра?! Мы… проговорили всю ночь? Тэхен потянулся, моргая: — Вижу, мы оба хороши. Да уж, бывает… Надо немного поспать. Чонгук устало улыбнулся: — Просто… не хотелось прерывать такой интересный разговор. Я даже забыл, что у нас буквально вчера свадьба была... — Это хорошо, — хмыкнул Тэхен, поднимаясь с дивана. — В другой раз продолжим. А пока давай по комнатам — если уснём на диване, то завтра будем трупами. Чонгук согласно кивнул. Прошедшая ночь, несмотря на тяжёлые истории и большое количество болезненных тем, оставила после себя странное тёплое чувство: “Мы теперь…будто ближе. Не совсем друзья, но что-то лучше, чем просто чужие.” Они вышли в коридор второго этажа. Там расходились пути к их комнатам. Тэхен на мгновение обернулся, задержав взгляд на Чонгуке: — Спокойной ночи… вернее, утра. Чонгук слабо улыбнулся: — И вам… спасибо за разговор. В глазах обоих читалось одинаковое облегчение и небольшая неловкость. С улыбками они разошлись по своим дверям, буквально отрубившись, стоило коснуться подушки.

*

После длинной ночи разговоров и откровений, Чонгук проснулся уже к обеду. Он долго нежился под тёплой водой, стараясь смыть остатки вчерашнего макияжа и отголоски усталости: накануне поленился как следует умыться, только сменил одежду. Выйдя из душа, он ощутил приятную лёгкость — словно груз неосторожности и напряжения прошлой ночи остался в сливе. Живот предательски заурчал, напоминая, что весь вечер пропустил нормальную еду. — Эх, — пробормотал он, быстро расчесывая волосы и направляясь вниз. — Надеюсь, найду что-то в холодильнике. Но, спустившись в гостиную и видя всё в прежнем виде (словно никто не прибирался), Чонгук вдруг осознал: дом по-прежнему пуст, слуги, вероятно, не вернулись. — Значит, сам себе приготовлю… — произнёс он, будто бы решившись. Сама мысль, что можно снова готовить для кого-то, внушала радость. И сразу пришло осознание: «Я ведь могу сделать кое-что в знак благодарности для Тэхена». Он быстро осмотрел запасы: в холодильнике нашлась хорошая вырезка, яйца, овощи, кое-что из уже заготовленных продуктов. — Отлично! — оживился Чонгук, закатывая рукава. — Приготовлю что-нибудь простое, но вкусное. Раньше он часто помогал дома, чтобы хоть немного экономить на питании. Готовка у него получалась: мама говорила, что у него «золотые руки». И пусть в последнее время редко стоял у плиты, сейчас чувствовал приятное волнение. Он даже нашёл свежие апельсины и решился сделать сок: «Будет полезнее, чем газировка». Время текло быстро, но ему повезло — Тэхен не зашел раньше, и Чонгук успел приготовить несколько блюд для позднего завтрака: яичницу с овощами, салат с вкусной заправкой, из остатков чуть потушил мясо. Кроме того, красиво нарезал остатки свежих фруктов. — Будто всё само в руки идёт, — промолвил он, довольно улыбаясь и раскладывая тарелки на стол. — Готово! В тот же миг раздались тихие шаги в коридоре, и в дверях появился Тэхен, явно немного сонный, но насторожённый. Он застыл, видя перед собой накрытый стол и Чонгука в фартуке. — Доброе… утро, — сказал Чонгук, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри подпрыгивало от волнения. — Я тут… решил позавтракать, и… — он обвёл руками стол, почти ожидая какой-то реакции. Тэхен осмотрел еду, перевёл взгляд на Чонгука: — Я как раз шёл узнать, что бы нам заказать… — в голосе звучала улыбка, но и удивление. Затем вошёл, внимательнее глянул на всё, что стоит на столе, и едва заметно приподнял брови: — Выглядит… аппетитно, — произнёс он, сдержанно, но искренне. Чонгук почувствовал прилив облегчения и, сделав приглашающий жест, уселся напротив. Тэхен осторожно сел, выбрав тарелку с яичницей и овощами, попробовал один кусочек, потом другой. Глаза у него чуть расширились, и он закивал. — Очень вкусно… — проговорил он. Уже не столь сдержанно продолжил есть. Чонгук с облегчением отпил апельсиновый сок: — Рад, что нравится. — У тебя, похоже, и правда золотые руки, — подметил Тэхен, покосившись на другую тарелку. — И рисовать умеешь, и готовить замечательно… А я вот не дружу с кухней. Вечно спасаюсь доставкой, если дома никого нет. Чонгук вздохнул, вспомнив, как у него в семье никогда не пользовались доставкой — «не было на это денег». Но вслух просто ответил: — М-м… тогда можете на меня рассчитывать. Если нет никого, я буду готовить для вас! Он осёкся, заметив, что Тэхен чуть оторвался от блюда, уставившись на него. Чонгук подумал, что это из-за формального обращения и неловко улыбнулся. — Я… хотел сказать — тебе. — поправился он, отчего уши слегка порозовели. Тэхен всего лишь улыбнулся, не делая из этого трагедии. — Спасибо, — произнёс он негромко. Когда они почти поели, Тэхен, отложив вилку, сказал: — Кстати, после завтрака загляни ко мне в комнату. Возьми свои наброски. И, если у тебя есть аттестат школы — тоже. Нам нужно серьёзно поговорить. Чонгук нахмурился: — Аттестат? Зачем? — Потом расскажу, — коротко ответил Тэхен. — Приходи, как будешь готов. Парень кивнул, ощущая растущее любопытство. Наконец они закончили есть, и Тэхен, будто решая отблагодарить: — Я помою посуду, раз ты всё приготовил. Отдыхай. Чонгук, понимая, что спорить бессмысленно, кивнул: — Ладно… Тогда я пойду к себе, соберу рисунки. Встав, он улыбнулся и направился наверх, уже прикидывая, где найти все листы в одном месте. Сердце билось от любопытства, что задумал Тэхен. Чонгук, собрав все свои рисунки и школьные документы в одну папку, подошёл к комнате Тэхена и постучал. Тишина. Никто не ответил. — Господин?.. — позвал он тихо, но за дверью оставалась глухая тишина. Тогда он вспомнил, что Тэхен говорил про «свою комнату». Может, имел в виду кабинет? Подойдя к двери кабинета, Чонгук чуть приоткрыл её и заглянул внутрь: — Вы тут? В кресле за столом действительно сидел Тэхен, уткнувшись в какие-то бумаги. Услышав голос, он отложил документы и встал, сделав приглашающий жест к небольшому дивану у стены: — Заходи. Чонгук вошёл, прикрыл дверь и приблизился к столу, где поставил свою папку и аккуратно сложил наброски. Тэхен сел на диван, жестом предложив парню сесть напротив него: — Давай сюда. Чонгук присел, наблюдая, как Тэхен разворачивает его школьный аттестат, пролистывает, мельком читая оценки. Затем принимается разглядывать рисунки: были там и портреты, и пейзажи, и ещё кое-какие быстрые наброски. — М-м, — протянул Тэхен, остановив взгляд на одном из карандашных портретов. С лица его не сходило лёгкое удивление. — Оценки у тебя и правда хорошие. И талант точно есть. Чонгук почувствовал, как внутри распускается тёплая гордость, хотя всё ещё не понимал, к чему это. Тэхен, обводя взглядом аттестат и рисунки, поднял взгляд: — Я звонил в один университет — но приём на этот год у них уже завершён. Однако можно успеть к следующему осеннему семестру. Весенний, увы, пропустишь, но зато будет время подготовиться. Нужно будет подтянуть английский, да и художественное мастерство я бы советовал отточить на курсах. Чонгук в недоумении приподнял брови, цепляясь за слова: — Университет? Курсы английского? Я… — Он запнулся. — Можно… помедленнее? Я не успеваю следить. Тэхен усмехнулся и кивнул, облокотившись на спинку дивана: — Прости, погорячился. Я хочу, чтобы ты поступил в Йонсей. Чонгук чуть не выронил альбом из рук, резко выпрямившись: — Куда?! В Йонсей?! Это же один из ведущих университетов Кореи! Вы… шутите? Я не смогу там учиться… — Ты себя недооцениваешь, — покачал головой Тэхен. — Я бы сам пошёл туда, но у них не было соответствующего направления по моей специальности. А для тебя там есть, связанные с искусством, дизайном, да и возможность подрабатывать, участвовать в проектах… После окончания такого места перед тобой будут открыты любые двери. Чонгук оглянулся, словно ища подтверждения, что это не сон. Сердце стучало быстро-быстро. Куда — в Йонсей? Считал это невозможной мечтой для себя. Все эти разговоры о подготовке, о курсах… — Но… — выдавил он, сам не веря, — это же… я точно не потяну. Там, говорят, конкурс сумасшедший. И у меня… не такие глубокие знания. Тэхен приподнял брови: — Зато у тебя хорошая база, талант и полгода на то, чтобы подтянуть язык и практику. Не забывай, ты можешь не только на традиционное отделение изобразительных искусств, но и на смешанную программу. Я уже просмотрел варианты. Чонгук, ошарашенно глядя на этого мужчину, осознал, что тот говорит абсолютно серьёзно: — Вы… правда хотите, чтобы я… учился там? — Конечно, — ответил Тэхен без тени сомнения. — Если мы уже думаем о твоём будущем, надо смотреть на максимум возможностей. К чему тебе закапывать талант? Чонгук встал на ноги, в волнении прошёлся туда-сюда: — Но… да это же… н-невероятно. Вы уверены?.. Мне кажется, я слишком слаб для такого вуза… Тэхен только улыбнулся: — Вот поэтому начнём с курсов. Я всё расписал: английский интенсив по утрам, художественная практика во второй половине дня, и между делом — саморегулярные задания. Если всё пойдёт по плану, за полгода мы тебя подготовим. Но ты можешь всегда поменять под свой ритм и свой график, как тебе будет удобно. Чонгук остановился, уставясь на него, как на чудо: — «Подготовим…» Значит, вы тоже будете… участвовать? Тэхен спокойно спрятал документы в папку, взглянув прямо ему в глаза: — Разумеется. Я же говорил, что возьму перерыв. Твой успех — теперь тоже моя цель, как твоего мужа. Ты же не думал, что я запишу тебя на все эти курсы и брошу на произвол судьбы? От этих слов у Чонгука вспыхнули щёки. Да уж, этот мужчина - его муж... — Спасибо… — выдохнул он, опустив глаза. — Я… даже не знаю, как вас благодарить. — Готовь вкусную еду, — рассмеялся Тэхен. — И рисуй побольше. Этого будет достаточно. — Конечно, господин Тэхен, когда пожелаете! — заметив, нарочито злой взгляд старшего, исправился быстро. — Когда пожелаешь, Тэхен. На этом они оба улыбнулись. Чонгук прижал к себе пухлую папку с рисунками, чувствуя, как внутри прорастает надежда — когда-то он считал мечты о серьёзном художественном образовании несбыточными, а теперь…

***

Спустя два дня, Чонгук отправился на свои первые уроки английского. Он волновался страшно: боялся, что у него «ужасные» знания, и что преподаватель сразу увидит всю его неуверенность. Дорогу он мог бы преодолеть и самостоятельно, но Тэхен предложил воспользоваться водителем — и Чонгук, обдумав, согласился. Пока ему было куда комфортнее избегать лишнего стресса. На месте его встретил репетитор — доброжелательный мужчина лет тридцати пяти, который без лишних формальностей познакомился, коротко расспросил о уровне знаний. Чонгук с замиранием сердца слушал, как тот ведёт беседу на английском, но преподаватель счёл его базовую подготовку вполне приемлемой для старта. — Я составлю для тебя индивидуальный план. Главное — не перегрузиться, ведь у тебя есть ещё и художественные курсы, — добавил учитель. — Но мы успеем вовремя подтянуть язык к тестам. Чонгук, уходя с первого занятия, держал подмышкой книжку с заданиями и чувствовал странную смесь страха и восторга: "Я делаю шаг к большой мечте…" На следующий день он пошёл на художественные занятия. Тут волновался по-другому: боялся не оправдать надежды, вдруг окажется слишком слабым на фоне других, более опытных учеников. Но стоило преподавательнице попросить всех сделать набросок — «скетч» — он погрузился в любимое дело с головой. Как только карандаш коснулся бумаги, все тревоги исчезли, будто его собственный мир заполнил пространство. Преподаватели хвалили его эскизы, указывая, что нужно улучшить, а Чонгук слушал каждое слово с жадной благодарностью. С того дня у него выстроился график: по утрам — английские уроки (два-три раза в неделю), в другие дни — художественные курсы, а остальное время он проводил, тщательно делая домашние задания или исчезая в своей «творческой» комнате, рисуя и экспериментируя с материалами. Постепенно уровень заданий усложнялся, но Чонгук упорно шёл вперёд. Тэхен, как и обещал, взял короткий перерыв в работе, чтобы быть подолгу дома. Это стало счастьем для Сынмина, который с восторгом бегал за отцом: “Папа больше не пропадает на работе!”. Но через некоторое время всё-таки рабочие дела позвали Тэхена назад, и он стал возвращаться к обычному ритму: иногда уезжал с утра и возвращался поздно вечером. Тем не менее, каждый день он находил время расспрашивать Чонгука про успехи, помогал проверять письменные задания по просьбе парня, интересовался новыми эскизами. И между этими разговорами всё ощутимее теплилась их взаимная близость: пусть и не романтическая, но искренняя. Когда у Тэхена вдруг выдавался свободный день, они втроём выбирались в город. Наконец осуществили давно обещанное путешествие в аквариум. Мальчик сам водил их по залам, захлёбываясь рассказами о рыбах. Чонгук иногда делал быстрые наброски в блокноте, которые Сынмин хранил с восторгом. Дома он продолжал часами пропадать в своей мастерской. Наполовину было готово несколько новых эскизов, в том числе и портрет Тэхена, который тот так ждал. Но Чонгук, перфекционистски, не спешил завершать, хотел довести всё до совершенства. Тэхен иногда подглядывал, но каждый раз натыкался на недовольный взгляд художника. Сынмин тоже нашёл в Чонгуке большого друга. Когда няни не было, Чонгук брал на себя заботу о мальчике — благо, от занятий иногда освобождался, и не видел в этом ничего сложного. Они вместе рисовали, играли. Порой Тэхен, вовлекаясь в их «игру в рисунки», добавлял нелепые линии, и Чонгук с Сынмином ухахатывались над «неуклюжим» рисунком. — Пап, у тебя странная лошадка вышла, — смеялся Сынмин. — Хм, ну я же продюсер, а не художник, — улыбался Тэхен, без тени обиды. Раз в пару недель к ним приходили гости: это были уже знакомые друзья Тэхена — супруги Ким, которых Чонгук повстречал вскользь ещё во время свадьбы. Чонгук вскоре подружился с ними: они оказались очень открытыми и хорошими людьми, щедро делились историями о своих путешествиях. А главное — было видно, как супруги любят друг друга, поддерживают, обмениваются тёплыми взглядами, исподволь касаются рук. Для Чонгука это было новым примером беззастенчивой, естественной близости, которую не стеснялись показывать. Иногда они интересовались успехами Чонгука в рисовании и английском, подбадривали: «Если будет трудно, зови — поможем!» Чонгук чувствовал, что заводит ещё одну дружбу, которая расширяет его мир. Он пробовал новые блюда, вдохновляясь роликами и рецептами в интернете, иногда спрашивал совета у матери по телефону. Тэхен смеялся, что ему уже не нужен повар: «Просто позови Чонгука, и будет пир». И хотя парень смущался, в глубине души чувствовал настоящую гордость за свои успехи на кухне. Периодически Чонгук звонил маме. Она радостно рассказывала, что долги полностью покрыты, отец устроился на приличную работу, опять же, не без знакомства Тэхена, и теперь в их семье нет той жестокой нищеты. Мать всегда спрашивала, как там Чонгук, счастлив ли он. И хотя внутри у него бывали сомнения, когда вспоминал «продажу» к Уджину, всё же нынешнее положение казалось куда лучше любого прежнего варианта. Чонгук всё чаще позволял себе принимать заботу Тэхена без смущения, переставая отмахиваться, когда тот дарил ему что-то нужное для учёбы или покупал подарки. Он научился просто благодарить, а не мучительно возвращать деньги или отвергать помощь, что очень радовало Тэхена. Промелькнули три месяца в таком ритме. Чонгук чувствовал, как шаг за шагом становится увереннее: английский уже не пугал, а художка радовала каждый раз, ведь преподаватель замечал прогресс. А дома он находил тепло: с Сынмином и Тэхеном иногда собирались вечерами, разговаривали или смотрели интересные фильмы. В целом близость между ними крепла: пусть не романтическая, но наполненная теплотой и взаимным уважением. Всё меньше оставалось барьеров между ними. Словно какая-то семейная жизнь сформировалась сама собой. И Чонгук, стараясь не забивать голову тяжёлыми мыслями о прошлом, наслаждался тем, как перемены за короткий срок так сильно изменили его судьбу.

***

В уютной творческой комнате царила тишина. Чонгук, сидя у мольберта, сосредоточенно рисовал пейзаж, который увидел недавно во время прогулки с Сынмином. Когда он погружался в творчество, окружающий мир словно растворялся. Даже легкие шаги за дверью были ему не слышны. Сама комната наполнялась мягким ароматом красок и свежих холстов. И только когда Чонгук поднял кисть, закончив очередной мазок, он заметил, что за его спиной стоит Тэхен — с крупным свёртком в руках. — Ты сегодня вернулся рано, — улыбнулся Чонгук, приподнимаясь от мольберта. — Съёмок почти не было, — сказал Тэхен и опустил тяжёлый свёрток на табурет у стены. — Решил купить кое-что, чтобы тебе пригодилось в учёбе. Он осторожно снял ткань, прикрывавшую свой «груз». Под ней оказалась изящная статуя мужчины по груди — классический учебный манекен, который обычно используют в художественных школах для отработки пропорций. Чонгук при виде скульптуры сначала удивился, а потом не смог сдержать улыбку. — О, это та самая фигура, которую задали на моём курсе? Но, Тэхен, я уже не знаю, куда ставить все эти статуи! Зачем ты покупаешь каждую модель, что я упоминаю мимоходом? Он покачал головой. Тэхен будто смутился, но быстро вернул себе обычную хладнокровную уверенность. — Мне показалось, что эта может быть полезной… Может, нам стоит выделить отдельную комнату под все эти скульптуры? А то вижу, что они тебе мешают. — Да уж, ты неисправим, — усмехнулся Чонгук. — Ладно. Но в следующий раз хотя бы спроси меня, прежде чем покупать. Он осторожно накрыл кисть и закрыв банку с краской, повернулся к мужу: — А ты сам-то успел поесть? — Нет, — ответил Тэхен. — Только зашёл в дом, а господин Ли сказал, что обед почти готов к подаче. Чонгук отложил кисти. Склоняться над пейзажем уже не хотелось: в желудке заурчало. Вместе с Тэхеном они вышли из комнаты, по пути забирая Сынмина, который возился со своим портфелем. Мальчик уже стал школьником, и теперь каждый обед он рассказывал море новых историй. — Пап, сегодня мы изучали… — начал он, усаживаясь за стол. — М-м, ну-ка поделись, — попросил Чонгук, улыбаясь. Последние месяцы Чонгук всё больше осваивался в доме, и уже не чувствовал себя посторонним для ребенка. Напротив, любые обеды теперь сопровождались болтовнёй малыша: о школе, одноклассниках, заданиях, в которых иногда Чонгук помогал разрисовать постер или дать совет, как красиво оформить тетрадь. Тэхен тоже обычно участвовал в разговорах, но всегда выключал звук на телефоне, чтобы не отвлекаться за столом. В этот раз устройство на вибрации звалось настойчиво. Он несколько раз посмотрел на экран, пытаясь проигнорировать, однако в какой-то миг всё-таки встал: — Прошу прощения, — сказал он, отодвигая стул. — Мне надо ответить. Гость или коллега на том конце явно был непреклонен, и Тэхен исчез в коридоре на пару минут, пока Сынмин заканчивал свою историю про урок математики. — Бэм сказал, что… — сказал мальчик, но Чонгук уже не слушал, как только увидел, что Тэхен возвращается. По выражению лица Тэхена можно было понять: новости не из приятных. — Всё хорошо? — тихо спросил Чонгук, заметив напряжённый взгляд. Тэхен, обойдя стол, встал за спиной Сынмина, положив ему руку на плечо: — У нас… сегодня к ужину будут гости. Сынмин завороженно посмотрел на отца: — Гости? Кто? Дяди? Но Тэхен смотрел лишь на Чонгука, в глазах читалась напряжённая серьезность: — Сон Уджин. Тишина повисла в столовой, и Чонгук почувствовал, что спокойствие последних месяцев даёт трещину от одного имени «Сон Уджин».