неужели ты забыл, как улыбаться?

             когда машина Михаила отъехала от площадки перед домом Люцифера, детектив медленно закрыл за собой входную дверь и остановился посреди коридора. всё окружающее пространство было залито темнотой, осевшей на очертания мебели и плоскости плотных стен, лишь через прямоугольные окна пробивался серебристый свет от пухлой луны, повисшей на небосклоне. Люцифер замер, каждым воспаленным нервом ощущая необходимое присутствие.       он слышал тихие шаги, позволившие Аластору обогнуть его и встать где-то неподалеку, чтобы детектив мог видеть его лицо. ему хочется разговора, простого и человеческого — момент, в котором можно отринуть все переживания и сомнения, высказать вслух десятки слов, которые терзают сознание, но с каждой минутой молчания говорить было сложнее. однако если детектив не заговорит, этого не сделает и иллюзорная фигура, смотревшая на него с особой внимательностью.       — почему я чувствую каждое твое прикосновение, твое дыхание и биение сердца? — вопрос растворяет в себе гнетущую тишину, протянувшуюся между Люцифером и Аластором. янтарные глаза сияют в темноте, как застывшие на травинках стеклянные капельки росы, и детектив уже не в силах отвести своего взгляда. в отчаянии он тихо шепчет: — скажи, что ты не умер. соври мне, если придется.       — ты же знаешь, что это ничего не исправит, — хищная плавная походка позволяет брюнету пересечь комнату и остановиться на расстоянии вытянутой руки.       пара неуверенных шагов, и Люцифер уже стоит перед ним, с каким-то благоговейным волнением рассматривает лицо и боится прикоснуться кончиками дрожащих пальцев. сердце бешено отстукивает странный ритм в груди, пробиваясь наружу, и детектив не моргает: каждый взмах ресниц забирает драгоценное время немого любования.       но когда в глазах Аластора он видит язычки пламени, то резко отворачивается и зажмуривается, надеясь на то, что ему просто показалось. пара миллиметров ускользающего равновесия отделяет его от падения, пока быстрые руки не вжимаются в его предплечья. взгляд напарника — угрожающий и невыносимый. он сверкает, как лезвие ножа, пробивает насквозь непредсказуемостью собственных бликов.       и Люцифер чувствует себя заложником этого взгляда и чувства, что подмывает в груди, облизывая изогнутые ребра. ему отвратительно находиться в такой близости и смотреть в глаза той правде, которую он со всем рвением игнорировал: Аластор мертв, но тогда почему он чувствует, как его пальцы сжимают рукава его рубашки? почему эти прикосновения обжигают ледяным холодом и при этом сжигают изнутри, разъедая кожу?       взгляд Люцифера грубеет молниеносно, как и его движения: рука тянется к затылку и сжимает мягкие волосы, оттягивая голову назад. глаза измеряют каждый сантиметр чужого лица, как путешественник, блуждающий по ранее неизведанным местам, которые теперь кажутся ему восхитительными, — леса его темных насупленных бровей, устья улыбающихся губ, нагорья гладкого лба... с каждой секундой желание прикоснуться пальцами возвышается на склоне спутанности сознания детектива, и как-то беспомощно он тянется губами к чужим губам, желая получить ключ от пылающей двери в преисподнюю, туда, где искрится в неге его самообман, где рождается заблуждение и стихает истина. туда, где всегда спокойно, потому что там детектив понимает, что он — не один. и когда их губы переплетаются, с особой жадностью и жаждой на кончике каждого прикосновения, Люцифер готов поклясться всем, что ему дорого: он чувствует этот невесомый поцелуй — от него слабеют ноги, удерживающие его в равновесии, и охладевают руки, сжимающие чужое лицо.       и когда ночь склоняется над ними, Люцифер, сложив голову на твердые колени Аластора, чувствует, как наползает на него тяжелый сон, смыкающий веки. и пока пальцы весело перебирают его золотые кудри, детектив думает о том, как высказать ему свои опасения, как облачить их в громкие слова, которые могут претвориться в реальность. в душе зреет смирительное спокойствие, схожее с ощущением узника, который находится на пороге своей последней ночи, ведь завтра ему огласят громким шепотом смертельный приговор, насильно подведут к петле или плахе, а после станут наблюдать за тем, как остатки жизни ускользают через стекающие по щекам слёзы. "рывок, раскол" — вспоминает Люцифер и слабо ухмыляется.       — у меня странное предчувствие.. и мне кажется, что больше я не хочу просыпаться, по крайней мере сегодня, — и это самое честное заявление, которое детектив может сделать, находясь на пороге сна. в темноте одобрительным светом блеснули глаза Аластора. он не говорит ни слова, позволяет своим размеренным движениям усыплять возлюбленного, что так умиротворенно покоится на его коленях, ведь брюнет знает, что это желание несбыточно.       утром детектив нехотя открыл глаза, выныривая из объятий крепкого сна. под препротивный звон телефона он спустился на первый этаж своего дома и прильнул к пластмассовой трубке, из которой узнал о том, что еще двое детей вернулись из плена похитителя. на мгновение в голове Люцифера вспыхнул вопрос о том, где находится Михаил в такой час, но голос в телефонной трубке опередил его речь и поведал: Михаила нет ни дома, ни на участке. "должно быть, уехал в пансионат" — думает детектив с намерением отправиться в логово полиции, которое до недавнего времени принадлежало и ему.       возвращая трубку на место, Люцифер чувствует, как к нему медленно крадется неизменный спутник, который позволяет себе смотреть так многозначительно, с оттиском странной, почти ностальгической, печали в темных зрачках. и когда детектив ответно смотрит на него, он осознает, что сегодня последний день его жизни. Люцифер не думает, что он умрет физически, нет, пусть и надеется на это. в большей степени это ощущение сконцентрировано на акте моральной смерти — очередной, повторяющейся из раза в раз за его нескромную карьеру.       каково это ощущение вынужденной завершенности на вкус? замыкание кольца его существования чувствуется в каждом механическом движении: то, как Люцифер тихо запирает дверь, перекручивая металлический ключ в замочной скважине, как идет в сторону своего автомобиля и открывает скрипучие дверцы, как безмолвно смотрит на дорогу, — это всё содержит в себе симфонию предвосхищаемой тоски. она будто стоит за углом и снисходительно улыбается, взмахивая черными пальцами и оставляя прозрачный след от легкого поцелуя на губах.       ускользающие песчинки времени ощущаются, как беглый взгляд, направленный на кофейную чашку: пара глотков — и можно увидеть пятнистое дно. тянется оно куда-то вперед, как моток ниток, за который сложно ухватиться рукой. Люцифер не понимает, откуда берет начало это ощущение, но его это мало волнует, поскольку руки больше не дрожат — в них сконцентрирована холодная решимость и готовность. детектив верит этому чувству, вернее, полагается на него, поскольку это может оборвать череду повторяющихся событий и страданий, с которыми он уже не в силах справляться. этот день должен изменить его окончательно — либо убить остатки надежды, теплящейся в его груди, либо подарить новые осколки незримого чувства, что позволит ему существовать и дальше.       по приезде на участок Люцифера быстро и коротко погружают в контекст и передают записи допроса: вчитываясь в них, он вспоминает про судебного психолога и печально улыбается, когда рассматривает закорючки в местах, где она своим убористым почерком сделала пару комментариев. остался последний ребенок, которого похититель вряд ли так милосердно отпустит, — и Люцифер находился в ожидании какой-то оглушительной мысли, которая сможет направить его в нужную сторону. он чувствует, как нечто подкрадывается к нему, — осталось только дождаться. и Аластор, непривычно для себя молчаливый и спокойный, поддавался тому же ощущению.       вместе они изучают отчеты о проведенных экспертизах, досадуя на педантичность и осторожность похитителя. улик для задержания Вокса было недостаточно, более того, их и вовсе не было, и этот факт приводит Люцифера в бешенство: на детях ни следа физического насилия (лишь психическое давлеет над ними), на их одеждах нет ни волоска, ни миллиметрового фрагмента чужой одежды — будь то ворсинка от шарфа или что угодно. в ходе допросов они опровергают догадку Люцифера, говоря, что не знают своего похитителя, несмотря на то, что сам детектив чуть ли не горит от снедаемых его подозрений. и это, можно сказать, связывает руки Люцифера.       сидя в кабинете Михаила, детектив равнодушным взглядом скользит по бардаку из бумаг, воцарившемуся на рабочем столе, и его внимание приковывает маленький фрагмент: то послание, которое его протеже получил накануне. "посмотри в глаза прошлому, пока оно не начало смотреть на тебя" — быстро моргая, Люцифер чувствует острый укол в области обледеневшего сердца и беспомощно смотрит на Аластора, который одаривает его снисходительной улыбкой.       опустив голову, блондин некоторое время глупо пялится в одну точку на столе, после чего замечает туго набитую папку, и стадо колючих мурашек бежит вдоль его позвоночника: то самое дело — последнее, ставшее абсолютным кошмаром. Люцифер смотрит на него с ужасом на дне темного зрачка, едва заметная дрожь стискивает его тело в крепких объятьях. заметив смятение, охватившее Люцифера, Аластор решает заговорить:       — ты помнишь одну мысль, которая двигала тобой в период раскрытия последнего дела? моего дела, — последнюю реплику детектив старательно не замечает, отвергает и отталкивает от себя как нечто неприятное и неправдивое.       в голове копошатся сотни урывчатых воспоминаний, которые не дают ему возможности ответить на вопрос, отчего Люцифер мотает головой и не поднимает взгляд. громко выдохнув, Аластор продолжает:       — однажды, когда мы с тобой играли в шахматы в твоем кабинете, ты натолкнулся на одну отличную мысль, которую, к сожалению, быстро заглушил в себе: что если твоя игра с преступником могла начаться не с момента совершения первого преступления, а гораздо раньше? до того, как семь черных пешек было украдено с поля боя.. его лицо ведь неспроста кажется тебе знакомым.       — я так полагаю.. ответ на этот вопрос я могу найти в этом деле? — тихо спрашивает Люцифер, находясь в некоей прострации.       брюнет лишь одобрительно кивает и улыбается, когда видит, как детектив через внутреннее сопротивление открывает папку и начинает погружаться в записи, часть из которых оставлена именно им. в груди взмывает холодное волнение, но даже оно не крадет концентрацию, с которой Люцифер изучает отчеты и заметки. на дне его ужаса зреет надежда на то, что он сможет нащупать тонкую нить, которая приведет его к виновнику отвратительного торжества нечеловечности и жестокости.

______________________

      тем временем Михаил в том самом злосчастном баре, в котором не так давно ему чуть не сломали нос, сидит за столом и пьет отвратительное безалкогольное пиво, находясь в ожидании, когда бармен перестанет делать вид, что он его не узнал. парень неоднократно посылал в его сторону насмешливо-дружелюбный взгляд, и когда его терпение лопнуло, он пару раз помахал ему тонкими пальчиками и подозвал к себе, обнажая свой полицейский жетон. бармен нервно сглотнул и понуро подошел к своему привилегированному посетителю.       — итак, ты, наверно, думал, что я забыл о том самом дне, но вот я здесь, — весело проговорил Михаил и сделал глоток, который заставил его сморщить нос от горьковатого привкуса. — отвратительное пойло! вам что, нормальное пиво не завозят?       — не думаю, что вы пришли сюда, чтобы поговорить о подобном, — спокойно ответил бармен, сложив руки у груди. Михаил тут же выдохнул и натянуто улыбнулся.       — ты прав. знаешь, я плох в мягких допросах, если ты понимаешь, о чем я, но мне очень хочется узнать, кем были те люди, что напали на сотрудника при исполнении, — Михаил тут же плавно постучал по противоположной стороне стола, приглашая бармена сесть напротив. Хаск нехотя плюхнулся на черный диванчик.       — я понятия не умею, кто они.       — боже, тебе говорили, что ты похож на кота? такого злого и вечно хмурого, как из "котов-аристократов", нет? — Хаск метнул на парня недоумевающий взгляд. — хорошо... давай будем честны друг с другом? всё-таки, ты в какой-то степени спас меня и в то же время подставил.. но я отходчивый! детектив гарантировал тебе неприкосновенность, и я сдержу его слово, пусть мне и не особо-то этого хочется. итак! скажи мне, кто тебе заплатил?       — я не знаю его имени, — честно ответил бармен, не сводя с Михаила своего пристального грубого взгляда. парень недовольно хмыкнул.       — в таком случае приметы? описание внешности? какие-то детали? — нетерпеливость сквозила в этой череде вопросов, которыми Михаил осыпал бородатого бармена.       — темные волосы. глаза не разглядел, потому что на нем были темные очки. высокий. худой. что тебе еще надо?       — может, ты запомнил его одежду? какие-то необычные украшения? ну хоть что-нибудь ты же мог подметить! — возмущенно пролепетал Михаил, покрываясь злобным румянцем.       — а, да... у этого человека была странная брошь. с какой-то птицей. я разглядел её, когда он вытаскивал что-то из внутреннего кармана своего пальто, — услышав про брошь, Михаил тут же оживился и вспомнил рисунок ребенка из пансионата.       — Вокс.. — едва слышно прошептал он, всматриваясь в облака пены на дне своего стеклянного стакана.       — не помешаю? — томный женский голос послышался откуда-то сверху, отчего Михаил с недоумением повернулся и направил взгляд повыше.       перед ним предстала женщина с объемными кудрявыми волосами, оттенок которых напоминал осенний пожар на фоне высохшей травы — огненно-рыжие переплетающиеся друг с другом локоны, на пухлых губах мерцал липкий блеск с мелким шиммером, а круглые, как пуговицы, глаза были ярким темным пятнышком на смуглой бархатистой коже. её внешняя красота мгновенно заставила Михаила застыть в лёгком смущенном ступоре и незнании, как правильно ответить столь великолепному созданию.       и пока Михаил глупо моргал, не сводя испуганного взгляда с её лица, Хаск смерял молодого детектива насмешливым оценивающим взором: казалось, будто он никогда ранее не встречал женщин, поскольку его реакция была крайне уморительной с учетом той уверенности и небольшой грубости, которой Михаил орудовал до её появления. не дождавшись ответа, девушка присела на диванчик рядом с парнем, заставляя их бедра соприкоснуться в неприятном легком ударе.       — я... — тонкие пальцы Михаила тут же прильнули к затылку: привычный жест, выдающий его сильное волнение. — впрочем.. Хаск, считай, что я тебя уже допросил.       — не скажу, что был рад разговору, — буркнул бармен и поспешно удалился, оставив смущенного Михаила наедине с незнакомкой, которая с особым любопытством разглядывала его лицо и указательным пальцем обводила края стеклянного стакана.       — вы детектив? — приторно-сладкий, словно синнабон с корицей, голос заставил Михаила нервно отодвинуться к стене. прыткие женские пальчики ухватились за кожаный воротник его объемной куртки, и тогда парень бережно обхватил руки этой женщины и вернул их на "законное" место.       — да, и у меня, кажется, есть девушка, — неуверенно пролепетал парень, вспыхивая от воспоминаний о Лилит, отношения с которой выглядели волнительно-неопределенными, несмотря на проведенную в полицейском участке ночь. все внутренности Михаила обжигались едким стыдом и стеснением: порой его излишняя вежливость приносила одни неудобства.       — кажется? — хищный взгляд темных глаз, направленный прямо на детектива, заставил его нервно сглотнуть колючий ком, застрявший прямо в горле, и быстро отвести взгляд в сторону. — если вы детектив, значит, вам нравится всё сложное и необычное, ведь так?       — в какой-то степени, — нервная улыбка на лице парня придала его внешнему виду ещё больший оттенок беспомощности. и когда он вновь потупил взор, повернув голову вбок, над его головой послышался странный звук, напоминавший соприкосновение металлических лезвий ножниц. резко развернувшись к собеседнице и обнаружив подтверждения своей догадки в виде небольшого локона русых волос, Михаил скользнул пальцами по голове и с возмущением пролепетал: — эй, какого..       — сохраню на память или использую для приворотного зелья, детектив, — ответила женщина, хитро улыбнувшись абсолютно дезориентированному Михаилу и бросив ему на стол белую бумажную салфетку, на котором ярким пятном пылал след от губной помады и аккуратно выведенные цифры телефона. после чего она вальяжно поднялась на ноги и проследовала к выходу из заведения, одарив парня воздушным поцелуем на прощание.       хмурый Михаил долго не мог прийти в себя и осознать, что прямо сейчас произошло и стоит ли ему поделиться с этим с Лилит. помотав головой, парень взглянул на недопитый напиток и потянул стакан к своим губам, но вдруг остановился. с липкой подозрительностью он смотрел на клубы нежной пены: она выглядела деформировано — края этих хмельных облаков будто были разрушены. подняв стакан повыше, Михаил посмотрел на толстое дно и увидел странный сероватый осадок, который заставил его вспомнить, как незнакомка первым делом прильнула пальцами к его стакану. это побудило его быстро вскочить на ноги и выбежать следом за ускользнувшей женщиной. вдруг она ещё не успела скрыться?       но на пустынной улице не оказалось ни души, и на мгновение молодому детективу стало жутко, отчего он залез непослушными руками в карманы своей куртки. очередная порция недоумения свалилась на него, когда там он смог нащупать нечто инородное, то, что он точно не брал с собой, когда выходил из полицейского участка: Михаил развернул скомканную серую бумажку и сначала немного рассеяно прошелся по изящным закорючкам написанного послания.       быстро поморгав, детектив постарался сдвинуть со своего взгляда пелену легкого ступора и начал многократно перечитывать короткое предложение: в нем содержалось указание адреса, где Михаил сможет найти последнего ребенка. прошла пара секунд после осознания прочитанного, после чего парень быстро запрыгнул в свой автомобиль, наощупь следуя вперед в диком нежелании терять драгоценное время. кожа в области соприкосновения с кобурой как-то странно покалывала, будто предвещая то, чего Михаил так сильно боялся.       пистолет в руках лежал как-то непривычно. медленно продвигаясь к заброшенному таунхаусу, Михаил старается смерить свое сбитое от волнения дыхание, пока в голове сплетаются предположения о том, в каком состоянии он найдет ребенка, и с каждой мыслью всё окрашивается кровью. аккуратно открыв протрепанную входную дверь, молодой детектив обращает внимания на четыре зазубрины, украсившие иссохший деревянный косяк.       белая эмаль потрескалась, остроугольными хлопьями усыпала пол, и взгляд прищуренных глаз некоторое время никак не мог оторваться от этих перечеркнутых палочек, напоминавших отметины в тюремных камерах. прислушавшись, Михаил уловил шипящий звук, который доносился из дальней комнаты на первом этаже. обе руки покрепче сжали прорезиненную рукоятку пистолета, и парень двинулся вперед, осматривая каждое помещение на своем пути.       с новым шагом звук становился отчетливее и мрачнее — детские голоса в унисон пели holding out for a hero, и их исполнение заставляло внутренности Михаила сжиматься и стягиваться в громоздкий узел. детские голоса вопили о том, что им нужен герой, — это звучало, как едкая издевка над детективом, как мольба, которая может и не сбыться, оставив после себя лишь ледяное разочарование.       все надежды похищенных дрожали в отзвуках этих высоких голосов, смешанных друг с другом в ничем, казалось бы, непримечательную композицию. и когда Михаил вошел в помещение, он опустил руки, увидев странное убранство этой комнаты: по всему периметру были протянуты белоснежные атласные ленты, прикрепленные гвоздями к стенам и образующие паутину, в центре которой стояла высокая серая тумбочка с телефонной трубкой. на полу стоял старый кассетный магнитофон, из которого по-прежнему звучала песня:

I need a hero

I'm holding out for a hero 'till the end of the night

he's gotta be strong and he's gotta be fast

and he's gotta be fresh from the fight!

      осторожно нажав на красную кнопку, Михаил прислушался к воцарившейся тишине. у него больше не было моральных сил, чтобы вынести это вдохновленное детское пение. где-то снаружи маячил игривый ветер, заставлявший полуголые ветви деревьев царапать остатки стекол, которые застряли в оконной раме. взгляд парня скользнул по телефону, и пальцы тут же вытянули из кармана салфетку, которую ему бросила та странная женщина перед своим уходом.       медленно и боязливо Михаил набрал указанный номер и поднес трубку к своему уху. пистолет тут же приземлился на пыльную поверхность тумбы. протяжные гудки оказывали ужасное воздействие на натянутые нервы молодого детектива. вся его концентрация утекла в это неприятное звучание, в конце которого он надеялся получить ответ на свой вопрос о том, какого черта он здесь делает. и когда гудки стихли, дыхание Михаила замерло, как и его сердце.       — вы более пунктуальны, чем ваш коллега, — женский голос... Михаил на мгновение не поверил этому, поскольку ожидал другого собеседника.       — кто вы? где ребенок? — грубо и нетерпеливо спрашивает он, сжимая трубку в своих руках.       — мы с вами всего лишь пешки, детектив. это не наша битва. поверьте, он не хочет вредить вам, поскольку вы ни в чем не виноваты. поэтому заранее прошу прощения за принесенные неудобства.       — где ребенок? — вопрос так и остается без ответа, поскольку Михаил вновь слышит противные гудки. когда злость только начала бурлить в его венах, смешиваясь с горячей кровью, один глухой удар пришелся прямо в затылок. тело молодого детектива тут же рухнуло, пока в голове расползалась острая боль.       еле-еле Михаил отполз в сторону и развернулся, чтобы хоть как-то увидеть лицо нападавшего. перед глазами расплывалась матовая слезливая пелена. и когда бледная костлявая рука, удерживающая в руке ткань, потянулась к его лицу, парень начал отбиваться. от паники глаза округлились, и тогда Михаил увидел перед собой знакомые синие глаза, смотревшие на него то ли с усмешкой, то ли с сожалением. пальцы вцепились в жилистую руку, которая прислонила к лицу детектива белую тряпку.       по всему телу била дрожь животного страха, перерастающего в постепенно гаснущее сопротивление. сладковатый запах заполнил всё доступное пространство, он звучал приторно и вязко, наполнял собой легкие, словно липкий розовый дым. очертания нападавшего размывались, как акварельные краски на живописном холсте, и страх заменялся облегчением, каким-то пьянящим чувством забвения, которое наползает на тяжелеющие веки. пальцы ослабели и оторвались от чужого локтя без боя. и последнее, что запомнил Михаил прежде, чем потерять сознание, это сочувствующая улыбка, которая задрожала на тонких губах, словно огонек свечи, колеблющийся от малейшего дуновения ветра.

______________________

      — я не понимаю... — с растущим отчаянием взревел Люцифер, откидывая бумаги в сторону.       ладони прильнули к гладкому лбу, под которым тихо пульсировала головная боль. Аластор медленно поднял с пола пару желтоватых листочков и подошел к рабочему столу. его тонкие пальцы тут же побежали по груди детектива, пока острый подбородок упирался в макушку. не видя лица своего напарника, Люцифер чувствовал его улыбку.       — достаточно просто вспомнить, — нежно проговорил Аластор, оттягивая воротник голубой рубашки детектива.       — как вспомнить то, чего ты даже не знаешь? — с обидой в голосе спросил Люцифер и вцепился в чужую ладонь, тем самым останавливая её игривое блуждание.       раздавшийся телефонный звонок заставил детектива опешить и перевести всё свое внимание на трубку, пульсирующую под пластмассовыми сводами. рука машинально потянулась к ней и поднесла к уху, пока голос предательски сопротивлялся, не давая возможности заговорить первым.       молча Люцифер слушал то, как слезливо и жалобно какая-то женщина говорила ему о том, что знает о местонахождении последнего пропавшего ребенка. и когда она продиктовала ему адрес, детектив тут же взволнованно выдохнул: он прекрасно знал это место... взгляд направился в сторону раскрытой папки, действие протоколов и отчетов которой остановилось на пятой жертве громкого дела о ритуальных убийствах. вой холодных гудков заставил его вернуть телефонную трубку на место. в голове оглушительным маршем проходили секундные отрывки заглушаемых воспоминаний.       Люцифер понимает, что это ловушка. он твердо уверен в том, что в пункте назначения его ждет не успех, не победа, а последняя песнь его борьбы. и Аластор, многозначительно затихший и по-прежнему стоявший за его спиной, соглашается с этой догадкой. они не переглядываются, не переговаривают, не прикасаются друг к другу — и так понятно, что выбора у детектива нет. и как назло рядом нет Михаила, который может оказать посильную помощь в разрешении последней логической задачи.       детектив должен поехать, но он не уверен в том, что у него хватит моральных сил переиграть преступника и запутать его. дрожащей рукой на пустом листе бумаги Люцифер выводит аккуратные буквы: нехотя он оставляет точный адрес и время своего ухода. бросая беглый взгляд, детектив будто прощается, но не с жизнью, а с моментом, когда он может так просто просить о помощи, пусть и не надеясь на то, что ему её непременно окажут.       идя по длинному коридору, Люцифера терзает странное чувство незавершенности. ему кажется, будто что-то было упущено из-под пальцев, не сумевших сосредоточить липкое внимание на чем-то важном. тело инстинктивно останавливает свою ходьбу, и когда взгляд впивается в металлическую табличку на двери судебного психолога, детектив позволяет себе тихо постучать. спокойный женский голос, позволивший ему войти, заставляет его испытать жгучий стыд. и когда через открытую дверь на него срывается скопление солнечного света, Люцифер осторожно входит в кабинет и старается не смотреть на лицо удивленной Лилит.       — где Михаил? — вопрос вырвался наружу и прозвучал так легко и непринужденно, будто не было всех этих лет взаимного игнорирования и отрицания.       Лилит, неосознанно поднявшаяся с кресла, некоторое время пребывает в изумленном ступоре и с недоумением задерживает взгляд на вошедшем детективе. тем временем Люцифер на иррациональном уровне чувствует необходимость сказать ей что-то иное, но внутренняя тяжесть и неповоротливость не дают ему это сделать. и как тактично и любезно было со стороны Аластора остаться снаружи, ведь его присутствие отвлекало бы детектива от необходимости поговорить о чем-то более важном.       — уехал, обещал вернуться через час, — с едким смущением ответила Лилит, не сводя с Люцифера своего придирчивого острого взгляда, от которого сам детектив прятался, тупя взор.       — что ж... в таком случае не могла бы ты попросить его просмотреть бумаги, которые я оставил в его кабинете? — детектив исподлобья посмотрел на девушку, после чего замолчал и задумался: ему казалось, будто даже таких дежурных фраз будет достаточно для того, чтобы она поняла его истинную потребность.       — конечно, — услышав ответ, детектив продолжает мяться в дверях, после чего коротко кивает и поворачивается в сторону двери, но Лилит вновь решает подать голос: — Люцифер?       в её голосе искрится волнение и переживание, он будто ломается на втором слоге и заставляет детектива остановиться и перевести дух. всё её тело становится сосредоточением неожиданного испуга и полупрозрачного страха, окрасившего пронзительный взгляд.       — да? — темные брови наивно поднялись наверх, и доверчивый взгляд Люцифера устремился к строгому лицу Лилит, которая замерла, словно мраморная статуя.       — пожалуйста, будь осторожен, — это фраза звучит искренне и обдуманно, будто слишком долго вертелась на кончике языка, желая облачиться в стройный звук, который способен разрушить многолетнее молчание. Люцифер тут же ухмыльнулся и виновато опустил голову.       — знаешь.. нам нужно было поговорить друг с другом ещё раньше, эльфийка. например, года два назад? — Лилит лишь снисходительно улыбается, небрежным движением руки обнажая свое левое ухо, и Люцифер отвечает ей теплой, нежной улыбкой, после чего тихо говорит: — мне жаль, что моя неправота сгубила наши взаимоотношения.       — что было, то прошло, — ласково ответила девушка. — но я рада, что ты это признал.       с тихим восхищением, едва уловимым чувством, Люцифер смотрит на неё — спокойную и такую привычную Лилит, на кончиках бровей которой дрожит волнение. и пока его взгляд скользит по её молочной коже, детектив испытывает освежающее облегчение. этот короткий разговор не способен исправить все допущенные ошибки, вернуть то доверие, которое заросло мхом неприязни и разочарования, но в этих непринужденных словах блондин чувствует, что жизнь способна дать ему второй шанс.       вина слишком неприятное чувство, которое грудой камней висит на его плечах и тянет вниз — к мерзкой земле, от которой у Люцифера зудит кожа. эфемерным духом это чувство растворяется в умиротворяющем сиянии струящегося солнечного света, по крайней мере — здесь, в их коротком и странном разговоре. кто-то другой не нашел бы в этом переплетении дежурных фраз хоть что-то символичное, однако и Лилит, и Люцифер видят в этом протянутую в сторону перемирия руку. и впервые за долгое время ни он, ни она не хотят остановить это движение, позволяя себе с интересом наблюдать за тем, как кончики пальцев приближаются к финишной прямой. и всё это происходит наяву, несмотря на твердую уверенность детектива в том, что он намеренно позволил себе опоздать.       покинув кабинет судебного психолога, Люцифер садится в машину и бездумно петляет по улицам. все его мысли прикованы к неуспеху: он уже не тот блестящий детектив, которым был когда-то давно, — два последних дела, если так можно выразиться, были ознаменованы простым везением. из-за того, что преступники целенаправленно пытались втянуть его в жестокую игру, детектив оказывался лицом к лицу с ними, и эта возможность дарила ему разговор и разгадку. когда дела приобретали характер личной неприязни и обращения, у Люцифера рушилась любая тактика. это затмевало его взор, как сейчас. любая субъективность размывает границы и не дает возможности для хладнокровия.       грудь детектива вздымается сильнее с сокращением каждого километра его пути. Аластор, сидящий на пассажирском сидении, находится в безмолвии: как-то равнодушно он оглядывает открывающиеся виды вечно зеленых лесов, хотя в уголках губ у него дрожит скрываемая нервозность, несмотря на то, что сам Люцифер удивительно спокоен и сосредоточен. когда детектив представлял дальнейшее развитие событий, пытаясь спрогнозировать шаги похитителя, он испытывал легкий страх, который странным металлическим дребезжанием раздавался меж ребер. но теперь у детектива в груди теплилось лишь одно желание: завершить всё. ему хотелось забвения — даже если сегодня его жизнь оборвется, ему во многом не с чем прощаться. существование пришло в тупик, и "рывок, раскол" — единственное, что может либо вытянуть его из моральной могилы, либо затянуть обратно.       когда машина остановилась напротив полуразрушенной фабрики, Люцифер позволил себе замедлиться и молча посмотреть на безмятежного Аластора: на дне его карих глаз сияла решимость и короткое предупреждение, на кончике улыбки восхитительно съежилось немое обещание, которое никто из них не мог озвучить, но даже это не мешало понять друг друга. хлопнув дверцей, Люцифер вошел в залитое копотью здание и проследовал на второй этаж: он не сомневался, что его будут ждать именно там. здесь произошло то, что навсегда изменило его жизнь, перекроив её и обратив в ужасное существование, и как удивительно было для детектива не чувствовать ничего, кроме холодной готовности принять удар на себя. месяцами ранее вид этих стен вызывал у него нервную дрожь, стискивающую его плечи. ему было страшно вспоминать, видеть эти очертания в своих снах, но в данный момент это место не оказывало на него влияния, поскольку в бой ещё не вступила его сокрытая чувственность.       войдя в черное помещение с полуразрушенным потолком, Люцифер увидел ребенка, привязанного к стулу, и ужаснулся: дитя со светлой, словно колосья созревшей пшеницы, шевелюрой и дивными голубыми глазами смотрело на него с неприкрытой надеждой. маленькие губы нервно дрогнули и приоткрылись, но мальчик не мог сказать ни слова, лишь взглядом пытался донести свои спутанные мысли. и смотря на этого напуганного ребенка, детектив видел в нем самого себя: когда-то и он был таким — доверчивым, невзрачным, преисполненным какой-то слепой веры в других людей, что окружали его во многом одинокое детство. похититель знал, на что давить в первую очередь, и с этим осознанием Люцифер почувствовал, как медленно с него сползает металлическая броня, каплями жидкого золота падая на землю. его конечности дернулись, чтобы приблизиться к мальчику, и резкий щелчок взведенного курка заставил его остановиться.       — неприлично опаздываете, детектив! — насмешливый голос послышался откуда-то извне, будто из смежного помещения. Люцифер опустил взгляд и резким движением обнажил свое табельное оружие, однако он не знал, откуда появится его собеседник, поэтому с опаской оглядывался по сторонам и выжидал.       — я пришел, как ты этого хотел. а теперь отпусти ребенка.       сжимая рукоять пистолета, Люцифер услышал звонкий смех, и этот нервирующий его звук становился всё ближе и объемнее с каждой секундой. и вот перед ним возник статный Вокс: черный выходной костюм подчеркивал его долговязую атлетическую фигуру, служил сосудом для его навязчивой харизмы. более виртуозно он удерживал в своей руке серебристый пистолет, направленный в сторону детектива. заметив это, Люцифер напрягся и перевел всё свое внимание на сияющее металлическое дуло. где-то позади него мирно стоял Аластор.       — ну же, детектив, я не монстр. по крайней мере из всех присутствующих я второй в списке по невинности, разумеется, после этого славного мальчика, — длинные пальцы Вокса аккуратно и нежно приземлились на голову ребенка, и он с какой-то отрепетированной лаской посмотрел на перекошенное от страха лицо мальчика и подмигнул ему, обнажая свою хитрую улыбку.       — напомню тебе, что ты украл семерых детей, насильно удерживал их черт знает где, подвергал мучениям, заставляя их замолчать. и это ты называешь невинностью? — темные брови насупились, вырывая наружу всё недовольство и раздражение детектива. холодный взгляд Вокса тут же скользнул в сторону его лица.       — но мои руки хотя бы не испачканы кровью, как ваши.. пока что. ах, впрочем, этот фарс заставляет меня терять терпение, — металлическое дуло резким движением перевело свой взгляд на затылок ребенка, заставив Люцифера нервно поддаться вперед, пока протянутая рука Вокса не приказала ему остановиться на месте. — опустите пистолет и передайте его мне, иначе мне придется нажать на курок. времени у нас ведь всё меньше, не так ли?       — я приехал один, никто не знает, где я, поэтому времени у нас предостаточно.       — как благородно с вашей стороны, детектив, но в любом случае я хочу видеть ваши ладони, в которых не будет этого пресловутого оружия.       Люцифер думал недолго, прежде чем медленно склониться и подтолкнуть пистолет к ногам похитителя. с торжествующей улыбкой Вокс поднял оружие и направил второе дуло уже в сторону детектива.       — отлично, — наигранно воскликнул мужчина. — с чего же мы начнем?       — с того, что ты отпустишь ребенка. потом можешь делать всё, что угодно, только.. — их взгляды встретились: ребенок умоляюще смотрел на детектива, пока его глаза источали лишь сожаление. это не позволило ему сказать вслух то, что он собирался высказать, поэтому Вокс любезно продолжил за него.       — не при нем? я не изверг, я понимаю ваше желание, но знаете, что я осознал в ходе этой игры? детектив, вы ведь даже не представляете, почему я решился на такой шаг. "вероятно, я всё-таки принимаю тебя за кого-то другого, — думая, что ты поймешь меня"… поэтому я предлагаю череду небольших психологических манипуляций, которые позволят нам узнать друг друга поближе, что скажете?       — если я сделаю то, о чем ты просишь, ты отпустишь ребенка?       — разумеется. я ему не враг. так вы согласны?       — да.       Вокс с издевкой улыбнулся и громко выдохнул, выдавая сильнейшее предвкушение, завладевшее им с головы до ног. детектив не сводил с него пристального взгляда, смакуя каждую микроэмоцию на бледном лице и плавные размеренные движения его длинных рук. все его мысли были прикованы к безопасности ребенка — абсолютно невинного создания, и та опасность, которая сквозила в предложении Вокса, казалась ему мелочью по сравнению с необходимостью спасти этого мальчика. и даже когда Аластор сделал несколько настороженных шагов вперед, выдавая острое переживание, Люцифер не посмотрел в его сторону: ему было достаточно его иллюзорности и присутствия.       однако вся сосредоточенность, взятая в кулак с бледнеющими от напряжения костяшками, упорхнула в одно мгновение, когда Вокс направил дуло одного из пистолетов в дыру разрушенного потолка и нажал на курок. оглушительный выстрел заставил Люцифера дернуться и с ужасом посмотреть на горящие от злобы синие глаза. ребенок беспомощно и громко задышал, пока горячие слезы скатывались по его выпуклым щекам. он не мог издать ни звука, тем временем Вокс лишь дружелюбно похлопал его по маленьким острым плечам, продолжая удерживать в руке пистолет детектива.       — итак, в тот день, когда вы лежали на кушетке в моем кабинете, вы солгали мне, — тон, с которым говорил Вокс, будто пытался пристыдить изумленного детектива. — вы сказали, что открывали окно из-за спертого воздуха в комнате, но ваши слезы никак не вязались с этой версией. и к вашему сожалению, детектив, я знаю о вас гораздо больше, чем вы можете представить... расскажите нам, что вынудило вас открыть окно?       прозвучавший ранее выстрел уже подкосил решимость детектива, убедившегося в том, что Вокс обезумел в своем стремлении донести до него собственную позицию, но то, о чем он спросил прямо сейчас, прозвучало как-то отдаленно и размыто в голове Люцифера. его взгляд сразу беспомощно забегал от одного объекта к другому, пока в сознании громко стучались прежние воспоминания. даже приближение Аластора не могло смерить атаку ядовитых мыслей.       — я.. я... — дышать становилось тяжелее от металлического шара заглушаемых эмоций, остановившихся поперек горла. чуть склонив голову, Вокс с наслаждением прислушивался к каждому задушенному звуку голоса Люцифера.       — не можете? — с насмешкой спросил Вокс и вплотную приставил дуло пистолета к светлому затылку мальчика. — ну же, детектив, на кону жизнь ребенка.       — я открывал окно, потому что.. — каждое слово выходило через сопротивление. виновато и стыдливо Люцифер отводил взгляд, чувствуя, с какой надеждой на него смотрит белокурый ребенок.       — ну-ну, детектив, я весь в предвкушении!       — она оставила его закрытым.. — выпалив это, детектив зажмурился.       говорить было тяжело настолько, что его ноги слабели, растворяя всю свою живость в зыбких песках физического бессилия. ему казалось, что чем больше слов будет насильно вырываться с его губ, царапая внутренности, тем скорее он упадет на колени. Вокс, наблюдавший за ним со стороны, чувствовал то же самое.       — кем она вам приходилась? — голос темноволосого мужчины стал грубее, обнажая всю ледяную жестокость прозвучавшего вопроса.       — она была моей матерью.       — почему она закрыла окно? — этот вопрос рвет внутри Люцифера все чувства, ломает с хрустом его былую решимость, высвобождая когтистые лапы сухой пустоты, которая оседает на стенках груди, словно неприятная дорожная пыль.       ноги детектива дрожат, в висках пульсирует треклятая головная боль, разрезающая остатки его концентрации. он будто застыл меж пространствами, где одно было той самой кухней, что залита золотым солнечным сиянием, а второе было черным безжизненным зданием, в котором детектив находился прямо сейчас.       — потому что она.. — голос предательски дрожит, пока пустой взгляд Люцифера прожигает дыру в полу. — так она... не смогла бы закончить всё.       с последним словом Люцифер падает на колени, чувствуя, как стягиваются его легкие, заставляя его с особой жадностью глотать воздух. зияющая дыра в нем голодна, она просит его крови, хрустит перемолотыми костями, и всё это физической болью трещит по телу детектива, пока Вокс выдерживает тяжелую паузу.       — вот видите, правда дается вам легче с каждой минутой, — услышав это, Люцифер понимает, что он не в силах даже поднять глаза. — но вы говорите завуалированно... что конкретно она сделала?       — убила себя, — полушепотом отвечает Люцифер, жмурясь от того, как скручивает желудок.       — как?       — как? — переспрашивает детектив, подняв залитые ужасом глаза. во рту неприятным привкусом оседает металл, к груди прилегает огромная бетонная плита, не дающая вздохнуть и нормализовать ритм своего дыхания. пульс детектива будто стремится разорвать вены.       — да, расскажите нам.       рассказать? Люцифер с непониманием смотрит на спокойного Вокса. столько лет он защищал всеми силами ту правду, которая расколола его мир, окрасив всё в черно-белые квадраты, чтобы сейчас обнажить это, сорвать затвердевшую коричневую корочку, состоящую из спекшейся крови самообмана и мнимой безопасности.       Люцифер чувствует, будто его раздевают, но не физически, а морально — до самых потаенных глубин его искалеченного разума, его гноящейся души. эти прикосновения обжигают, огоньками пылают, переходя от его дрожащих пальцев, которые на потеху другому человеку вытаскивают пыльный архив его травмы. но он должен это сделать, несмотря на всю боль и сопротивление... на кону чужая жизнь.       — она.. закрыла окно... взяла полотенца... — очертания кухни и произошедшей трагедии вспыхивали перед глазами детектива.       — какого они были цвета? — удивленный взгляд направился в сторону Вокса. он знает слишком много о том дне, он заставит упомянуть любую мелочь, которая блестит на солнце, словно осколок разбитой бутылки.       — бежевые.. — едва слышно отвечает Люцифер и опускает голову. его не пугает дуло пистолета, смотрящее прямиком в лоб, ведь он чувствует, в какую сторону повернется их диалог, и никак не может противостоять этому: отчаянное бессилие копошится в животе, пульсируя в неприятном темпе.       — дальше она включила музыку?       — откуда... — Вокс ухмыляется, прерывая очевидный вопрос детектива.       — неважно. скажите, какая песня играла, когда вы вошли на кухню и обнаружили труп своей матери? — если этот вопрос можно было сравнить с последним выстрелом, отбирающим стремление к жизни, не пришлось бы придумывать к нему достойное описание.       детектив быстро мотает головой, и его взгляд обнажает мольбу. он и так на коленях перед человеком, который получает истинное удовлетворение от акта душевного самосожжения, но Вокс хочет втопать его сильнее и глубже в ту грязь, которая годами не сходила с него и преследовала липкой тенью.       — я не могу.. — сопротивление концентрируется в области солнечного сплетения детектива, и в его дрожащем голосе содержится мольба, от которой Воксу становится противно и омерзительно.       — дуло всё ближе, детектив, и моя готовность нажать на курок крепчает с вашим сопротивлением, — нетерпение произносится сквозь зубы, слова будто сплевываются наружу, и это яркое проявление эмоций пугает загнанного в угол Люцифера. он беспомощно глядит куда-то за спину темноволосого мужчины и видит там черный магнитофон.       — это была Эдит Пиаф. non, je ne regrette rien.       — замечательно! спойте нам пару строчек, прошу вас. я даже немного помогу вам.       когда комната заполнилась звуками знакомой до помутнения рассудка песни, Люцифер задрожал от подступающего к горлу ужаса. судорога его пробужденных воспоминаний воскресила перед глазами улыбку его матери — спокойную, в какой-то степени блаженную. она умерла, чтобы перестать страдать, но тем самым обрекла на страдания своего единственного сына. она не стала бороться ради него, не стала защищать его, зная, что он нуждается в защите. а, главное, Люцифер не смог — защитить её, бороться ради неё, обезопасить её от всех тех моральных терзаний, которые преследовали её.       вспышками оживали образы: её длинные спутанные волосы, которые каждый вечер маленький Люцифер с особой лаской и нежностью расчесывал толстым гребнем; тонкие кукольные ручки с шершавыми мозолями, прямо на розовых ладонях, в месте, от которого "растут" длинные пальцы, — они обхватывали Люцифера то с теплой любовью, то с обжигающей злобой; и, в конце концов, её голос, звук которого он забыл... вместо этого родного звука, пробуждающего в нем незримую тоску, его мать говорила с ним голосом Эдит Пиаф.       в какой-то промежуток упущенного времени он свято в это верил, в каждом мелизме и протяжной ноте слышал ту, кто так безвременно и жестоко со всем покончил, и эта безнадежная вера во многом вызывала леденящий душу страх, накатывающий на него с первых звуков этих песен, поскольку дать Эдит Пиаф петь в своей привычной манере, дать этой композиции заползти в голову значило одно — слышать свою мать в бессмертной песне, зная, что она, его несчастная и больная, смертна, более того, давно и бесповоротно мертва.       — СПОЙТЕ! — агрессивный рык Вокса вернул Люцифера из пелены липких размышлений, и резко детектив почувствовал, как вся боль откатывает назад.       — non, rien de rien… non, je ne regrette rien.. — сквозь душащие слёзы и дребезжащий, ломающийся от тоски, голос Люцифер вступает наравне с Эдит Пиаф и чувствует огромную и абсурдную пустоту в груди, будто все жизненные силы вытягивали из него, как из глиняного сосуда вытекает хмельная жидкость. это всё ради того невинного дитя, которое по-прежнему смотрит на него и которым сам детектив был раньше, до ужасного знакомства с этой песней.       — ГРОМЧЕ! — он ломается, слыша приказ, склоняется и продолжает, пока на нижних ресницах застывают стеклянные слёзы.       — c’est paye, balaye, oublie. je me fous du passe — в груди свистит пустота, когда Люцифер слышит громкие издевательские хлопки. на опущенные плечи ложится невесомое касание, заставляющее его ещё сильнее склонить голову. кудрявые локоны пружинятся, скачут вниз, прикрывая его отрешенное лицо.       — исполнение достойно оваций, детектив. вы проделали замечательную работу, — без тени сочувствия говорит Вокс и весело улыбается, опуская пистолет, ранее направленный на ребенка, и продолжает: — а теперь, мой дорогой, я тебя отпускаю. ты же помнишь дорогу?       одним плавным движением Вокс разрезает жгуты, сковывающие тело ребенка, и подталкивает его вперед. Люцифер беспомощно смотрит за тем, как семенят маленькие белые ноги, с недоверием к чужому милосердию они ведут ребенка в сторону выхода. и детектив неожиданно для себя подается к нему, будто желая помочь ему, и это не ускользает от внимания Вокса.       — вы думали, что на этом все закончится? скажите мне, что вы чувствуете после того, как исполнили песню, под которую умирал ваш дорогой человек? только честно.       то, как приторно и театрально говорит Вокс, склоняя голову вбок и смотря на Люцифера своими стеклянными глазами, заставляет детектива почувствовать бурлящую вместе с кровью злобу, которая, словно коррозия, начала разъедать его изнутри.       — будь у меня пистолет, я бы застрелил тебя без тени сомнений, — услышав ответ детектива, Вокс весело смеется.       — не сомневаюсь, но, к вашему несчастью, ваш пистолет у меня, и я даже могу жонглировать ими, чтобы вывести вас из себя. но мне, правда, интересно, каково это — терять настолько близкого человека?       — я предпочел бы умереть вместо нее… — без лишних раздумий отвечает Люцифер.

______________________

      с трудом разлепляя тяжелые веки, Михаилу казалось, будто он слышал приглушенный звук чужого пения, а до него — просвистел громкий выстрел. в голову будто напихали целый ворох прилипчивой ваты и присыпали сверху мелкими опилками. весь он, целиком и полностью, был олицетворением сковывающей движения слабости: борясь с огромным физическим сопротивлением, парень скользнул взглядом по окружающему пространству и обнаружил лишь полуразрушенные стены, объятые едкой пеленой черной копоти. медленно к нему вернулась трезвость рассудка, пробуждая в груди ледяное неприятное волнение.       вместе с этим тело начало ощущать странную скованность: руки были туго обтянуты веревкой — от запястий до локтей; ноги также насильно скреплены друг с другом — от лодыжек до колен. беспомощно брыкаться было слишком энергозатратным занятием, и первая мысль, озарившая сознание Михаила, громко диктовала: подай голос, закричи во все горло! но препротивный кляп во рту не давал этого сделать в полной мере — получалось лишь хрипло и безнадежно мычать, надеясь, что хоть кто-то услышит его. в воспоминания заползали отголоски прожитых часов: разваленный таунхаус, телефонная трубка и синие глаза напротив — насмешливые и сожалеющие.       тревога с диким ритмом барабанила внутри, превращаясь в какую-то крайне отчаянную мелодию. поняв, что эти действия только вредят ему, Михаил остановился и перевел дыхание, чтобы вдоволь оценить сложившуюся ситуацию: его похитили — это факт! он находится в неизвестном для него месте, более того, никто другой не знает о том, что с ним приключилось, а это уже очень плохо. оружия у него не было — благодаря этому, ситуация окрасилась в пастельный оттенок безысходности. оперевшись спиной об черную стену, Михаил смотрел в дверной проем и пытался прислушаться к окружавшим его звукам: ему казалось, будто где-то вдали льется нестройный ручей чужого разговора, но как бы он ни напрягал свой слух, ему не удавалось уловить произносимых слов или понять, кто с кем, в конечном итоге, беседует, пока он сам беспомощно лежит, связанный и опечаленный, в каком-то затхлом помещении.       вместо тревоги в груди начинала ерзать злость. подтянув колени к груди, Михаил уперся кулаками об бетонный пол и медленно встал на ноги. по голове тут же ударило легкое кружение, от которого он чуть не свалился в предыдущую позицию. поддерживать равновесие со связанными конечностями было сложно, но гнев распалял изнутри: Михаил обязан выпутаться из сложившейся ситуации — ради похищенного ребенка, ради справедливости, ради детектива, который в него верил, ради.. Лилит.       в воспоминаниях яркими красками вспыхнула последняя ночь: сияние ночного неба в глазах напротив, сладкий привкус нежных поцелуев и дурманящий румянец на её щеках — это стимул, это причина, по которой Михаил, даже не имея оружия под рукой, должен выбраться невредимым. с каждым прыжком в сторону дверного проема Михаил останавливался и с опаской прислушивался к звукам, пока в его сознании циркулировало лишь одно её имя — Лилит. его он произносит по утрам, как молитву, ему же и поклоняется в ночи. прыжок! и вот его тело благодарно опирается об крошившийся от прикосновения дверной косяк. нужно перевести дыхание, прежде чем предпринимать дальнейшие попытки.       — Михаил?! — это был громкий и неожиданный шепот, заставивший его поднять голову и с удивлением посмотреть вперед. девушка молниеносно пересекла все расстояние, растянувшееся между ними, и протянула свои руки к его лицу, чтобы убрать кляп.       — Лилит, — с благодарностью прошептал Михаил, утыкаясь носом в её длинные волосы. если бы его спросили в будущем о том, какой момент своей жизни он бы назвал самым волшебным, то парень без раздумий пересказал бы эту историю.       девушка, не теряя ни минуты, принялась развязывать веревочные узлы, стянувшие руки и ноги Михаила. и когда она смогла освободить его, тот сразу утянул её в крепкие объятья, в которых содержалась оглушительная и сильная любовь, способная буквально сбить с ног своим напором. она спасла его, появилась в момент, когда все его мысли были прикованы к тому, чтобы вернуться и припасть к её острым коленям. это ли не волшебство чувств?       — как ты узнала? — нежно улыбаясь, спросил Михаил, пока Лилит с волнением, нахлынувшем на нее, рассматривала его с ног до головы. она с тревогой обнаружила, что на его затылке волосы слиплись от крови.       — Люцифер.. он наверху, — глаза Михаила тут же округлились, и тогда он обратил внимание на кобуру, которая так неестественно сидела на фигуре Лилит: она пришла с оружием, чтобы спасти детектива? и пока парень хмурился и думал о том, как поступить и что предпринять дальше, Лилит прошептала: — я знаю это место и примерно представляю, где он. там запутанные коридоры, но очень много хороших углов для обзора. возьми пистолет и пойдем со мной.       Михаил выхватил оружие из её рук и аккуратно последовал вперед, оставляя Лилит позади себя и позволяя ей указывать путь. каждый раз они останавливались, чтобы не выдать свое присутствие, и преодолевая углы и стены, они слышали, как отчетливее становились голоса: один из них принадлежал Люциферу, и то, как он звучал, вызвало в Михаиле острое сожаление — он впервые слышал, чтобы детектив был таким сломленным; второй голос, очевидно, принадлежал Воксу, и с каждым произнесенным словом в Михаиле пробуждалось желание пустить в ход кулаки. его выворачивало наружу от неприязни, раздражения и желания завершить эту странную игру. но не зная, в каком положении находится Люцифер, это сделать невозможно. продвигаясь вперед, они услышали:       — я предпочел бы умереть вместо нее… — голос детектива звучал приглушенно и отстраненно, как у человека, у которого закончились все силы на сопротивление и борьбу. лишь стена отделяла Михаила и Лилит от того, что происходит внутри. в дальнем углу была лестница, позволяющая забраться на небольшой внутренний балкон, с которого открывается превосходный вид на всё, что происходило в другом помещении.       — хорошая формулировка, — под ногами Вокса зашуршал строительный мусор. — детектив, однажды вы сказали мне, что мое лицо кажется вам знакомым. не вспомнили, где вы могли меня видеть?       Люцифер с недоумением посмотрел на спокойное лицо Вокса и прищурился в попытке вспомнить, где же он мог ранее встретить этот злобный блеск синих глаз. Аластор так же неприветливо осматривал этого мужчину, приподняв подбородок и скривив губы в презрительной ухмылке. опираясь на темную трость, напарник стоял и пытался помочь детективу разложить и отсеять все возникающие догадки. и пока над ними висело напряженное молчание, Михаил и Лилит подошли к лестнице.       — что ж, больше года назад... — разочарование скользнуло в тягучем тембре Вокса, когда он позволил себе сделать пару шагов навстречу. — я ведь следил за вами, когда вы покинули дом моей сестры, задирая голову и роняя на землю кровавые капли... скажите, вы помните четвертую жертву вашего громкого дела о религиозных убийствах? девушку с россыпью таблеток и отрубленными ступнями? конечно же, вы не помните... ведь вам было наплевать, не так ли?       слушая Вокса, Люцифер быстро замотал головой: ему не хотелось быть частью этих воспоминаний, физически тошно слушать то, как злобно отстукивает каждое отчеканенное сквозь зубы слово, и понимать, что теперь чувство вины, промедление и зависимость предстали перед ним в виде человека, требующего возмездия. легкие обтянула колючая проволока, тело сковало бетонным покрывалом. лишнее движение — и он признает свою вину, позволит этому тлетворному чувству вонзить ржавый клинок прямо в грудь. и в этот ужасный момент детектив вспоминает разговор с Аластором, чувствуя, как на него с жалостью смотрит его кривая тень:      — я бы не назвал его религиозным фанатиком, — ответил Люцифер, на кончиках пальцев удерживая очередную записку, — больше похоже на то, что он либо утоляет свою жажду мести, либо пытается избавиться от чувства вины.           — избавиться от чувства вины с помощью убийств? — переспросил Аластор, протягивая руку.       — ты понимаешь, как он связал эту жертву с грехом? — глаза Люцифера загорелись огоньком печали, — безработная девушка, страдающая депрессией... хм, у любого убийцы низкий эмоциональный интеллект. он наслаждается яркими проявлениями эмоций: отчаяние, глубокая тоска и.. желание. черно-белый мир без оттенков: ты либо грешен, либо нет. но у него превратное толкование, и как бы он ни старался замаскироваться, я чувствую его боль. мне не жаль его, но это ощущение заползает в мою голову...       — пока вы сидели со своим напарником в баре, прямо после осмотра места преступления, и предавались веселью, я... я подошел к нему, ведь мне было тошно от того, что такие люди, которым вверено защищать невинных, спокойно сидят в баре и представляют себя вершителями чужих судеб... и когда я подошел к нему, знаете, что он мне сказал? — Люцифер с ужасом посмотрел на залитое скорбью лицо Вокса. — "займитесь своим делом и не мешайте нам заниматься своим". ваш напарник, ваш доблестный Аластор отмахнулся от меня, как от бедняка, который просит денег на улице...       искоса Люцифер посмотрел на Аластора, стараясь побороть внутри себя новый приток морального пожарища, которое плавило его изнутри. Вокс, следивший за каждым движением детектива, быстро понял, почему он отвел взгляд в сторону, и это открытие заставило его горько ухмыльнуться. тем временем Михаил остановился на половине пути, пропуская Лилит вперед, и оглянулся: то, что он слышал, было для него абсолютно неожиданным и ошеломляющим.       — вы сказали, что пришли в одиночку, но вы солгали мне. в очередной раз. скажите, он ведь прямо сейчас с вами?.. да, вижу, что он с вами. я знаю ваш диагноз, детектив, знаю, кто вас преследует по пятам. ваш демон-хранитель с рожками! — резким движением Вокс направил дуло пистолета в сторону Аластора и произвел несколько выстрелов, заставивших Люцифера с диким отчаянием поддаться вперед. — попал?!       едкий, почти безумный, смех задрожал меж черных стен, когда детектив, отчаянно ловя воздух ртом, всматривался в фигуру, которая была видна лишь ему одному. сердце Люцифера обливалось кровью от первозданного ужаса, охватившего его в момент выстрелов: он боялся не за себя, в очередной раз ему было плевать на то, как скоро оборвется его жизнь, ведь он до остановки дыхания боялся за Аластора, которому эти выпущенные пули не нанесли ни капли вреда. тем временем Михаил замер на месте, предполагая самое ужасное, что только может произойти: внутри него что-то со скрипом рвется и падает на дно зияющей пустоты, стоит только мысли о смерти детектива пронзить его острым лезвием.       — чего ты добиваешься? если хочешь убить меня, так сделай это прямо сейчас, — хриплый, измученный голос Люцифера заставил Михаила отрезвиться за одно мгновение.       — я хочу, чтобы вы признались мне, детектив, — с каким-то странным сожалением заговорил Вокс и опустил пистолет. — скажите, вас ведь не было на его похоронах?       на лице детектива задрожали мускулы, и он вновь обратил вопрошающий взгляд на Аластора, который следил с интересом за каждым движением Вокса.       — как хорошо, ведь его хоронили так, словно он был героем... мучеником, спасителем чужих жизней, хотя на самом деле Аластор был виновником всего произошедшего. вы позволили этому случиться, детектив, вы выбрали милосердие вместо справедливости, искаженную память вместо громкой правды. каково это — ставить себя и свои интересы выше других людей? я знаю, что вы скрыли факт его преступления, отмыли его кровавое имя в ночи. скажите, как вам это удалось?       — я не понимаю... — с какой-то детской наивностью и недоверием прошептал Люцифер. тем временем Михаил и Лилит уже скрылись в сводах балкона и аккуратно наблюдали со стороны за тем, что происходит внизу.       — нет, понимаете, просто не признаете. расскажите мне, что случилось после выстрела? в этой заброшенной фабрике, в ту самую ночь, когда вы были один на один с настоящим убийцей.       это была осечка... Люцифер потерял хватку и поддался натиску нахлынувших воспоминаний. дрожащая рука еле удерживала револьвер, прислоненный к виску, у которого тревожно пульсировала фиолетовая жилка. детектив нажал на спуск — в ответ послышался лишь сухой щелчок. осечка... Люцифер зажмурился, отгоняя назойливые картины той ужасной ночи.       — вы же знаете, что Михаил не придет? ваш наивный ищейка в ловушке. поэтому вы думаете, что можно избежать ответов на мои вопросы, ведь, по вашему мнению, ваш юный протеже в безопасности. но один мой сигнал.. и он пострадает, — рука Михаила, слушавшего этот самодовольный монолог, потянулась к пистолету, но Лилит быстро перехватила его движение и одним взглядом попросила дождаться правильного момента. тем временем Вокс продолжал: — не рассчитывайте на то, что я убью вас и прекращу ваши мучения. поверьте, я готов убить целый мир, лишь бы оставить вас в живых. мне нравится вид ваших страданий... итак, перескажите мне во всех подробностях, что было после выстрела?       он не смотрел на то, как Аластор нажимает на курок. лишь громкий противоестественный звук выстрела заставил его с ужасом поднять глаза. револьвер упал на пол, тело выгнулось в странной позе. детектив старался не дышать, находясь в крайней стадии исступления. тонкая струйка рубиновой крови быстрым потоком понеслась вниз, и горящие от слез голубые глаза Люцифера неотрывно смотрели на этот красный язычок липкой жидкости, прыткой змейкой спускающийся вниз — к длинной шее.       — я.. я не мог поверить, — прошептал Люцифер, всматриваясь в глубину самого себя: туда, где в ужасных масляных красках оживали очертания той ночи.       — справедливости ради, вы и сейчас не верите, — с усмешкой ответил Вокс.       детектив сидел на стуле, сгорбившись и сложив руки в замок, пока меж пальцев горел холодом чужой револьвер. черная мазутная пустота уже распространилась выше груди и солнечного сплетения, по горлу она протискивалась вверх, заглушая и выуживая любую мысль, которая только могла возникнуть. Люцифер находился в прострации, смотря отрешенным взглядом на глазные яблоки, больше не подрагивающие на серебряном блюдце. ему казалось, что этим выстрелом Аластор убил не себя, а его. гнетущая тишина разбивалась об подвывание ветра, царапающего бетонные стены.       — я думал, что мне приснился кошмар.       — сколько вы просидели там?       — я потерял счет времени.       ему казалось, что он прикован к этому стулу. не смея шелохнуться, в глубине своей души Люцифер ждал лишь одного: пусть Аластор развеет эту реальность, обсмеет её и оповестит своим бархатным голосом о том, что это была глупая и жестокая шутка. детектив боялся шевельнуться, поскольку ему казалось, что если он совершит хоть малейшее движение, передвинется хотя бы на миллиметр, таким образом он позволит этой ситуации стать реальностью, даст ей право на жизнь, отнимая эту жизнь у другого человека. но время шло, мысли постепенно заполоняли сознание, и когда что-то щелкнуло в голове детектива, он медленно поднял взгляд на Аластора, застывшего в странной позе, и уже не смог сдержать своих слез. дрожащими от бессилия ногами детектив поднялся с места и рухнул на землю, подполз, отчаянно цепляясь за всё, что попадется, и припал к ногам своего напарника. пальцы вцепились в брюки, скользя наверх и позволяя детективу встать на колени перед мертвецом. со всей остаточной силой обхватив Аластора за лацканы его запачканного кровью пиджака, Люцифер начал легонько трясти его тело. как мантру, он говорил: "прости меня, ты не виноват".       — как вам пришла идея о сокрытии преступления? — услышав вопрос Вокса, Люцифер медленно моргнул и посмотрел на Аластора: в его глазах теплилась решимость, взгляд будто шептал ему о том, что эта правда была сокрыта в закромах его сознания лишь для мнимого чувства безопасности. Михаил сильнее сжал руку Лилит, неотрывно глядя на всё происходящее.       сейчас детектив находился между двух огней: яркий золотистый пожар прошлого, та самая ночь, в которой он потерял всего себя — все стремления и надежды растворились в громком выстреле, произведенном даже не им самим; и где-то вдали от прошлого маячило настоящее — мелким пламенем горящей свечи, что танцует при дуновении ласкового ветра, это была та реальность, где Аластор жив для него одного. как на святыню, Люцифер смотрел на своего мертвого напарника, и тот глядел на него в ответ — с нежностью, едва различимой и такой теплой, отчего вся та пустота, которая гудела в груди, заполнялась тягучей жидкостью какой-то странной ностальгии и привязанности. Вокс вынуждал его сказать правду, потому что он понимал (ровно, как и сам детектив), что если Люцифер произнесет это вслух и вызволит наружу настоящую версию событий, то этот эфемерный дух, стоящий с тростью неподалеку от него и так напоминающий погибшего Аластора, исчезнет. янтарные глаза смотрели на него с простым убеждением: ты должен это сделать.       — это наш шанс обрести покой, — тихо сказал Аластор, натягивая на лицо снисходительную улыбку.       тогда детектив принял этот удар, как жестокую данность и расплату: он не может противиться, не сможет сохранить его дух подле себя, при этом надеясь на искупление. ему придется отпустить Аластора, каким бы пустым и невзрачным после этого прощания ни казался весь этот мир, возвышающийся над ним большой несуразной декорацией, сноской к чужому комментарию.       — там был.. парень, который стрелял.. — с запинками проговорил Люцифер, вспоминая детали той ночи: неподалеку от стола, за которым он сидел с Аластором, лежал труп человека с балаклавой. того самого, кого детектив ошибочно принял за убийцу.       — абсолютно невинный человек, вы хотели сказать? — равнодушно спросил Вокс, чуть склонившись. Люцифер быстро замотал головой: нет, он не был невинным.. по крайней мере для него.       — нет, он ведь..       — стрелял в Аластора? какая жестокость. боже, он ведь хотел убить убийцу! — Вокс злобно рассмеялся, — не обманывайте себя. думаете, этот бедный парень поступил так по своей воле? вижу, что вы меня поняли. итак, что было дальше?       когда руки детектива скользнули по плечам Аластора и пальцы увязли в липкой крови, которая сочилась из места предыдущего ранения, Люцифер устремил злобный взгляд в сторону мертвого стрелка. в его мыслях и догадках, действиях и эмоциях не было никакой рациональности: этот человек ранил его напарника — он первым пролил его кровь, за что Люцифер обрушил всю свою злобу на него; Аластор мертв, потому что Люцифер осекся — его револьвер не исполнил просьбу детектива. может, у него было недостаточно сил для этого? может, он не так открыто и прямо приказывал этому бездушному куску металла? в замутненном сознании Люцифера пронеслась тонкая нить от точки, в которой он не желал чужой смерти, до точки, где эта смерть обрушилась на него, как груда острых камней. если бы он смог перехитрить волю случая, мерзкий шепот судьбы, то Аластор бы не умер, а это значит, что вина — его яд и темница — теперь падает на опущенные плечи детектива. дрожащие ноги с огромным усилием позволили ему выпрямиться, пока руки со всем нежеланием отрывались от пиджака Аластора. холодным взглядом Люцифер скользнул в сторону тела, лежащего на полу, и понял, что ему необходимо сделать.       — я спустился вниз, к машине... — опустив голову, ответил Люцифер.       бездумно, практически машинально, Люцифер спустился по лестнице, где каждая ступень пульсировала под его ногами, заставляя раскатами физической боли разносить каждый спуск по голове. он цеплялся за стены и уцелевшие перила, чтобы не свалиться вниз, теряя сознание. и когда детектив подошел к двери, его окутала темная завеса ночи, а мелкие кристаллики снега, потревоженные вьюгой, ударили по коже лица.       — там было его запястье? — осведомленность Вокса уже перестала удивлять детектива.       — да... в коробке... я взял её с собой, чтобы никто не напугался, обнаружив коробку в моем кабинете.       Люцифер открыл дверцу с пассажирской стороны, и она противно скрипнула, на мгновение размазывая мрачную тишину, повисшую в воздухе. схватив окровавленную коробку, он остановился: будто обухом по голове, его ударила пленительная мысль.       — как вы подожгли здание?       — канистры с бензином из моей машины.       в несколько подходов детективу пришлось перетаскивать всё, что было в багажнике. и каждый раз, поднимаясь по лестнице и проходя длинный коридор, он задерживал дыхание в надежде, что всё поменяется: каким-то чудесным образом Аластор воспрянет, встанет на ноги и посмеется — искренне, лучезарно и нежно.. подаст голос, посмотрит не стеклянным, застывшим в мгновении, взглядом, а как-то иначе. но, переступая черту, Люцифер сталкивался лишь с гнетущей реальностью: он единственный живой человек посреди мрачного помещения с двумя трупами. без тени сомнения он начал разливать едкую прозрачную жидкость по периметру комнаты, позволяя бензину окутать всё пространство — от деревянного стола с частями человеческих тел до непримечательной одежды стрелка. он опустошал канистры, и вместе с ними меркла трезвость его рассудка. исступление и нежелание принимать действительное вынуждало его защищаться, и самым верным способом для него была возможность скрыть всё, запутать следы, позволить Аластору "выжить" в ту ночь. по крайней мере тому Аластору, который был не виноват в тех смертях, что обрушились на детектива спутанной цепью. откинув пустые канистры в сторону, Люцифер вытащил зажигалку из кармана своего пальто и остановился. осторожно детектив повернул голову в сторону Аластора, со страхом вглядываясь в его затылок и ожидая, что сейчас он шевельнется. но этого не происходило.       — почему вы не оставили его тело там? — голос Вокса прозвучал откуда-то извне, заставляя Люцифера выползти из картин той самой ночи и вновь увидеть перед собой яркий солнечный свет.       когда зажигалка щелкнула и вырвала наружу яркий огонек, Люцифер сжег последнее послание, которое лежало на дне коробки:

"вот силлогизм: другие смертны.

я не другой, я буду жить всегда"

      следом загорелась коробка, передающая свои огни дальше, по липкой цепочке, смоченной бензином. расчетливые движения подвели Люцифера к Аластору, и руки скользнули к его туловищу, приподнимая мертвого напарника со стула. детектив быстро обхватил его за талию, перекинул болтающуюся безжизненную руку через плечо и двинулся к выходу, чувствуя, как дым заползает к нему в легкие. всё вокруг озарялось неестественно ярким светом. пожар трещал под аккомпанемент подвывающей вьюги.       — знаете, что самое удивительное в этом? вы не просто солгали всему миру... вы создали ложь и полюбили её, она стала вашим трофеем. давайте, детектив, снимите с него нимб, который вы сами же и водрузили. признайте вслух, что он был чудовищем. скажите, кем он был на самом деле!       даже в ночной тьме снег сияет волшебным блеском — неприступным, холодным и практически безжизненным. противный хруст под ногами заполнял все мысли детектива, влачившего за собой тело напарника. в нескольких метрах от машины к нему вернулось всё: слух, цепляющийся за треск пожара и вой ветра; ощущение прикосновения к чужой холодной коже; липкая кровь на руках... эти мысли и чувства были настолько сильными, что ноги Люцифера тут же подкосились, и он рухнул в снег, роняя Аластора и всё свое хладнокровие вместе с ним. беспомощно и отчаянно детектив подполз к нему и сел на колени, дрожащими руками подтягивая к себе бездыханное тело. пальцы тут же скользнули по чужому лицу, на котором отпечаталось абсолютное умиротворение, застывшее в уголках губ. едкие капли слез градом полились из его глаз, падая на щеки напарника, и тогда, не имея возможности сопротивляться натиску нахлынувших эмоций, Люцифер закричал во всё горло: его истошный вопль распугал сидевших неподалеку воронов, которые недовольно гаркнули и разлетелись в разные стороны. содрогаясь от рыданий, детектив ласково поглаживал темные мягкие волосы и тихо приговаривал дрожащим голосом: "ты не виноват.. ты не виноват.. не виноват.. не виноват".       — он был моим другом... — Вокс злобно ухмыльнулся, глядя на отрешенное лицо детектива. Михаил уверенно прицелился и тихо выдохнул, борясь с сопротивлением внутри самого себя.       — вы опять лжете, — сквозь зубы ответил Вокс. и Люцифер медленно поднял взгляд, вновь обращаясь к Аластору с мольбой: пусть подскажет ему, осветит путь, укажет, куда следует идти.       поглаживая его лицо, Люцифер медленно успокаивался, пусть и продолжал шептать ему те слова, в которые ему так отчаянно хотелось поверить. детектив на мгновение замолчал и пригнулся, заставляя их лбы соприкоснуться. и тогда он начал говорить, спутанно и спокойно: "ты не умер, я знаю. ты не мог меня оставить. эта ночь последняя, я не дам им тебя в обиду, я не позволю тебя забыть. ты жив, и я знаю, что ты вернешься ко мне. через время, через любые преграды, как и обещал. другие умрут, но ты будешь жить всегда".       детектив вновь почувствовал невесомое касание, свалившееся на его плечо. подняв голову, Люцифер увидел перед собой блеклый силуэт Аластора и протянул к нему свои руки, но... теперь он не мог прикоснуться к нему и почувствовать тепло, струящееся наружу после каждого касания. его пальцы увязли в нем, прошли сквозь него, застывая в противном воздухе, и тогда взгляд Аластора, янтарный и ясный, прошептал ему простую истину: приходит время отпустить его — он ускользает, растворяется в тенях этого дня, требуя лишь правды, которую нужно высказать вслух через сопротивление. вернув руки на место, Люцифер печально улыбнулся и закрыл глаза.       — он был убийцей... — начал говорить он, исподлобья наблюдая за тем, как расплывается в очертаниях темных стен силуэт Аластора. — гордым, жестоким, самовлюбленным убийцей. но самое худшее.. он был моим выбором. я выбрал его. выбрал бы снова, потому что хотел спасти...       — жертвуя невинными пешками ради гнилого королевского венца?       Люцифер молчал, смакуя терзающее его изнутри одиночество и пустоту, которые вновь прильнули к нему, стоило иллюзорному Аластору исчезнуть из этой комнаты. он твердо был уверен в том, что это видение больше к нему не вернется, не подаст голос, не развеет сомнения. теперь детектив остался перед лицом той правды, с которой ему так сложно было примириться. он чувствует себя вымотанным, выпотрошенным, будто часть его плоти отсекли в ходе этого долгого разговора, смахивающего на допрос. вся его душа превратилась в осколки.       — что ж, детектив, теперь-то вы во всем признались. и, честно, это доставило мне удовольствие. сейчас мне хочется, чтобы мы вместе отправились на другую локацию. и я благодарен тому, что вы поступили, как джентельмен, приехав в гордом одиночестве.       — куда ты хочешь увезти меня? — спросил Люцифер, поднимаясь на ноги с полной готовностью следовать за Воксом. ему уже было плевать на всё, что произойдет дальше, ведь последний ребенок был отпущен. но главнее всего было то, что с ним больше никогда не будет Аластора: ни тенью, ни силуэтом, ни голосом он не вернется к нему.       — туда, откуда всё началось: в церковь. я записал ваши слова, уже из этого можно выстроить неплохое дело. а что касается похищенных детей.. вы возьмете вину на себя, — Люцифер с недоумением посмотрел на Вокса, на лице которого сияла дружелюбная улыбка. — скажете, мол, сошли с ума и устроили всю эту вакханалию, потому что вам захотелось вновь почувствовать себя при деле. можете даже справку показать. я думаю, она скостит вам пару лет обвинения, и вы снова вернетесь в лечебницу. поверьте, я вернусь туда следом за вами, чтобы не дать вас в обиду: я сам буду контролировать ваше дозированное страдание.       — с чего ты взял, что я соглашусь на это? — спросил Люцифер, и его взгляд окрасился презрением и насмешкой.       — вы же не хотите, чтобы Михаил пострадал? это единственный человек, который так слепо верит в вас. его сердце будет разбито, если вы выполните мои условия, но он хотя бы будет жив.       — а вот тут ты ошибаешься, придурок, — крикнул Михаил, выглянув из-за перил балкона. — отпусти оружие, иначе мне придется выстрелить. поверь, рука у меня не дрогнет.       общее замешательство, воцарившееся в момент появления Михаила, позволило выиграть время для детектива: Вокс уже в середине их диалога перестал угрожать ему оружием, а сейчас и вовсе отвел недоумевающий взгляд наверх — туда, откуда на него смотрел Михаил с пистолетом, готовым произвести выстрел. поэтому без лишних раздумий Люцифер набросился на Вокса и выбил из его рук табельное оружие, роняя того на землю и падая вместе с ним. Лилит стремглав побежала вниз, после чего за ней двинулся и Михаил. на удивление, Вокс даже не оказал никакого сопротивления. вместо этого истерический смех вырвался из него, и в синих глазах блеснул озорной огонек, заставивший Люцифера нахмуриться и перебороть желание приложить ему пару раз кулаком: Вокс был полон мести, но каким жалким он выглядел в этом ужасном желании.       — зачитаете мои права, детектив? — с издевкой прошипел Вокс, глядя прямо в глаза Люцифера. ему было невыносимо чувствовать крепкую хватку ненавистного человека, который удерживал его за запястья и прижимал колено к груди. пшеничные кудри упали на лоб детектива, пока он со всей возможной злобой смотрел на насмешливое лицо своего врага.       Михаил быстро вложил оружие в кожаную кобуру и перехватил Вокса, позволив Люциферу отойти в сторону. Лилит аккуратно подошла к нему и прикоснулась к плечу длинными пальцами. в её выдохе содержалось облегчение, несмотря на то, что она прекрасно понимала о последствиях, которые ждали Люцифера: он признался в совершении преступления — сокрытие улик, поджог, превышение должностных полномочий и подлог. и в своем бережном касании Лилит будто выказывала поддержку, которая, как ей казалось, была необходима именно в этот момент. но больше всего её беспокоила реакция Михаила на то признание, которое он не так давно услышал из первых уст.       — поверь, за похищение детей ты получишь не меньше двадцати лет тюремного срока, а за то, что напал на меня и детектива, тебе добавят ещё несколько десятков. так что тебе ещё не раз успеют зачитать права, можешь не беспокоиться, — быстро проговорил Михаил, поднимая Вокса на ноги и отводя его к выходу. Лилит осталась с детективом, не смея смотреть в его глаза.       Люцифер стоял неподвижно, чувствуя, как медленно к нему приходит осознание произошедшего. смертельная усталость свалилась на его плечи, и рука инстинктивно скользнула к пальцам Лилит, чтобы почувствовать теплое прикосновение жизни и слабой надежды. Михаил вернулся через время, тупя взор и не имея сил посмотреть на детектива: в нем теплилась огромная боль потери — первое время ему казалось, что разочарование перечеркнет любую привязанность и эмпатию. Люцифер был для него ориентиром: когда Михаил только-только попал на участок, он оказался в хаосе новой обстановки и внутренней неуверенности, и детектив стал для него центром спокойствия и опыта, цельным и открытым человеком, у которого всегда были ответы и готовые решения.       и теперь он услышал его, увидел в другом свете — таким, каким он никогда не представал в его глазах. Люцифер говорил, словно преступник, загнанный в угол, признавался в поджоге, в лжи, в сокрытии убийств... и если бы Михаил мог, он бы возненавидел его с этой же минуты. да, он злился, местами недоумевал, но в большей степени он пытался понять его — не как молодой детектив или ученик, а как человек, у которого тоже есть сердце и боль. Люцифер выбрал не справедливость, а своего друга, которого парень даже и не знал лично, и это было ошибкой в его глазах, но она слишком личная и человечная, слишком понятная, чтобы разочароваться окончательно.       и когда Лилит взглянула на него с тихой мольбой, Михаил зажмурился и остановился перед понурым детективом. бледные руки скользнули вперед, обнажая пустые ладони: Люцифер протянул их, чтобы его протеже смог надеть на него наручники. но вместо этого Михаил просто обнял его, чувствуя непреодолимое колебание: он не сможет закрыть глаза на его преступления, но и не будет оставаться в стороне, пока в нем циркулирует сильное желание спасти и отвести от беды. в его сбитом дыхании дрожит волнение и страх. руки Люцифера неуверенно прикоснулись к спине своего протеже, и в этом касании передавалась вся немая благодарность, на которую он был способен в этот момент. утреннее предчувствие не обмануло его, ведь этот день позволил ему перевернуть страницу и обнажить всё то, что так долго гноилось внутри него, не имея права быть услышанным.

______________________

      в кабинете капитана полиции повисло напряженное молчание. долгий и изнурительный допрос Вокса был позади: мужчина признал вину в похищениях и нападении на сотрудников полиции, но не более. с гордым и театральным молчанием он встречал все последующие вопросы о том, почему он так поступил, каким образом измывался над детьми. когда ему задавали вопрос о мотивации, Вокс смотрел на стену, через которую за допросом наблюдал молодой детектив, и тогда хитрая улыбка расползалась на лице преступника — она говорила ему о том секрете, который возник между всеми участниками его задержания. и тогда парень направился к капитану.       Михаил неосознанно потянулся пальцами к затылку, но обнаружил там лишь скопление слипшихся от крови волос. на мгновение его лицо сморщилось от неприятного ощущения, и после этого он поднял взгляд на задумчивое лицо капитана. её звали Сэра — немолодая женщина в форме, с россыпью серебряных волос, собранных в строгий пучок. ранее парень всегда чувствовал острую неуверенность и благоговейный страх перед её фигурой, особенно с учетом всех слухов и домыслов, ходивших вокруг её загадочной фигуры, но теперь он сидел напротив неё с холодной решимостью и готовностью к борьбе. Сэра тихо хмыкнула, изучая предоставленные материалы.       — значит, дело о пропавших детях можно считать закрытым? — строго спросила она, пронзая Михаила пристальным взглядом.       парень медленно кивнул и опустил взгляд на собственные руки, находясь в ожидании разрешения самого важного вопроса, который волновал его больше всего на свете. Сэра печально вздохнула и продолжила уже чуть мягче:       — ещё ты утверждаешь, что Люцифер... — она замолчала, приложив палец к темным губам, а после небольшой паузы продолжила: — что бывший детектив Морнингстар признался в поджоге, уничтожении улик, а также в сокрытии преступления?       — да, но признание получено под давлением. его нельзя использовать в суде, — со всей серьезностью ответил Михаил.       — чуть подробнее, — Сэра откинулась на спинку кожаного сидения и сложила руки у груди. ей было неприятно слышать то, что говорил молодой детектив, поскольку она знала Люцифера не первый год: в ней теплилась материнская привязанность и нежность, уважение и привязанность к нему. но в то же время она хорошо знала Михаила, и это успокаивало её разрастающуюся тревогу.       — Вокс насильно удерживал его, говорил ему, что убьет меня, если он не признается. он требовал от него подтверждения, угрожая оружием.       — ты это слышал? — голос Сэры едва заметно дрогнул, и тогда взгляд Михаила прояснился слабым отблеском надежды.       — я слышал всё. Люцифер говорил, как загнанный зверь. он рассказал всё не потому, что хотел признаться, а потому, что боялся, что Вокс убьет меня. Сэра, это не было добровольным признанием: ни юридически, ни по-человечески. суд не должен принимать во внимание эти записи.       — но факт остается фактом, как бы горько это ни было признавать: Люцифер скрыл преступление, сжег здание и возможные улики, вынес тело Аластора. в конце концов, соврал всем нам.       — да, но вы ведь знаете его историю, — запротестовал Михаил, цепляясь кончиками пальцев об стол и наклоняясь вперед. — его диагноз и последующая госпитализация. он жил в полураспаде, он не понимал, что делает... я прошу вас, пожалуйста, не сажайте его. отправьте его на экспертизу, рассмотрите это не как очередное дело о преступлении, а как историю человека, который был вам дорог.       — неужели ты хочешь его спасти?       Михаил молчал, вновь опустив взгляд на собственные руки. он не сомневался в правильности всех действий, которые ему пришлось предпринять: если бы он просто арестовал Люцифера, не взирая на отягчающие обстоятельства, это было бы несправедливым актом мнимого правосудия — Михаил бы предал и себя, и детектива. возможно, он никогда бы не простил себя за такой проступок. а если бы Михаил стер все записи и отпустил Люцифера, ему пришлось бы замолчать и совершить сделку с собственной совестью. и он прекрасно осознавал то, что не в состоянии совершить такой шаг. поэтому он выбрал третий путь, способный удовлетворить и сердце, и жажду справедливости, которой они когда-то поклялись вместе с Люцифером.       — я хочу сохранить то, что осталось от правды. Люцифер ошибся.. да, это ужасно. но он делал это не из-за выгоды, а из-за любви... и это не принесло ему свободы, в этом и было его наказание: он едва существует, Сэра. и если мы добьем то, что от него осталось, мы станем хуже него самого.       — хорошо, Михаил, я позволю провести экспертизу. но... — голос Сэры вновь дрогнул, и она с легкой угрозой во взгляде посмотрела на воодушевленного Михаила. — ты сам это начал, сам же и доведешь до конца, ты слышишь?       — да, капитан, — полушепотом ответил Михаил, поднимаясь с места. — я сделаю всё, что от меня потребуется.