грех шестой — саморазрушение
15 июня 2025 г., 17:55
Примечания:
саундтрек главы: tommee profitt, wondra — I'm not afraid
лежа в холодной постели, Михаил безразлично рассматривал то, как упрямо скачут серебристые лучи на потолке, проникающие преломленным светом от фар проезжающих мимо автомобилей. по-городскому было тихо. слыша свое дыхание, парень пребывал в оркестре иных звуков, доносимых с улицы: шум дорог, на которых разъезжают машины и мотоциклы, чья-то нестройная ругань и упрямый свист под окнами. эти отголоски чужих жизней ввергали его в непонятное ностальгическое настроение, и тогда Михаил позволил себе вспомнить.
это было два года назад. оглушительный выстрел из табельного оружия заставил его на мгновение остановиться, при этом его ладони будто приросли к неудобной рукоятке, и когда парень увидел через своды своих полупрозрачных тренировочных очков с поцарапанными стеклами то, как победными сквозными дырами сияет его попадание в цель, он со всем восторгом обернулся в сторону и задержал дыхание. холодные голубые глаза озарили его горделивым блеском, и на вечно бледном лице детектива медленно растянулась одобрительная улыбка.
— отличная работа, Михаил, — сдержанно проговорил Люцифер, выпуская наружу нестройные клубы сигаретного дыма. Михаил тут же лучезарно улыбнулся и стянул с себя давящие на виски очки.
— но ты видел? мне кажется, с каждым разом у меня получается всё лучше! — в такие моменты парень был похож на озорного ребенка: его круглые глаза блестели от восторга мягкими переливами едва заметных бликов; тон его голоса повышался, обнажая всю забавную радость, звучащую в каждом произносимом им слове; а кукольный румянец неустанно наползал на щеки.
— я удивлен, как тебя аттестовали с прежними навыками, — усмехнулся Люцифер, бросая на землю изнеможенный окурок и притаптывая его кожаным ботинком.
— умение стрелять не главное в нашей работе, ты же знаешь, — ответил Михаил, чувствуя, как рука Люцифера задиристо треплет его волосы. мужчина весело улыбнулся, когда его протеже съежился и отошел в сторону, смущенно тупя взор.
— в работе, может, и не главное, но именно этот навык будет решающим, если ты попадешь в сложную ситуацию, — в голосе детектива послышалась какая-то странная печаль. — запомни раз и навсегда: куда бы ты ни отправился, с тобой всегда должно быть оружие. будь то посиделки с друзьями или семьей, будь то свидание или выезд на место преступления. раз ты выбрал этот путь, не стоит надеяться на удачу и милосердие.. доверие разбивается любым неосторожным действием.
и Михаил заполнил этот совет, принял его с свойственным ему прилежанием и фанатизмом. теперь табельное оружие — неизменный спутник, сопровождавший его на каждой короткой прогулке, невинной встрече и рабочих буднях. однако парень с ужасом думал о том дне, когда ему придется воспользоваться пистолетом. что такого должно произойти, чтобы он смог осознанно причинить телесный вред? представляя развитие предвосхищаемых событий, Михаил думает о том, что в целях защиты другого человека он сможет произвести оглушительный выстрел, но внутри него истерично дребезжит лишь душевное колебание — а сможет ли? не струсит ли? со всей надеждой он вопрошает о том, чтобы жизнь не позволила ему проверить самого себя на прочность.
тишина квартиры замирает, когда громко и протяжно стонет телефон, стоящий в узком коридоре, и босыми ногами Михаил бежит по дощатому холодному полу, боится, что не успеет ответить на неожиданный звонок и услышать голос на другом конце резинового провода. и когда он, всё-таки, подносит трубку к уху, внутри него устаканивается это непонятное волнение. голос Люцифера на другом конце провода вызывает удивление у Михаила, который ожидал звонка от кого угодно, но только не от детектива: в коротком разговоре ему сообщили о том, что был найден ещё один пропавший ребенок — в груди парня перекатывался ледяной металлический шар, вызывающий стадо мурашек, пока он со всей серьезностью вслушивался в голос детектива, утопая в его тембре.
положив трубку на место, Михаил некоторое время молча смотрит в одну точку и прислушивается к мыслям, которые огромным роем проникают в его голову: им не может везти вечно — рано или поздно похититель совершит более отчаянный шаг. пусть он и милосерден к похищенным детям (в какой-то степени), его терпение может иссякнуть. струящийся страх заставляет парня сжать руки в кулаки и шепчет предположения: переверни всё в приюте и обыщи каждый угол в поисках зацепок, прекрати безмолвно следовать за детективом и начни предпринимать самостоятельные действия!
высвобождаясь из оков своей домашней одежды, Михаил уделяет особое внимание кожаной кобуре: сначала он медленно расправляет ремни, чтобы ничего не перекрутилось, далее продевает её через свои руки, закрепляя на плечах, после чего регулирует посадку, чтобы табельное оружие не болталось или не выпало при ходьбе. его движения размеренные и неоднократно отрепетированные, они повторяют ежедневный ритуал, приносящий успокоение. и когда Михаил натягивает на себя кожаную объемную куртку, он быстро смотрит на себя в зеркало, после чего идет к входной двери.
открывая дверь, Михаил наткнулся на небольшое препятствие в виде маленькой картонной коробки, перевязанной зеленой ленточкой. аккуратно подняв её с пола и покрутив при свете лампы, он оглядывается по сторонам и видит лишь темноту, льющуюся на пыльную подъездную лестницу. чтобы разглядеть содержимое, ему пришлось вернуться в квартиру. ленты быстро расплелись от легкого движения тонких пальцев, которые следом приподняли крышку и потянулись к тому, что лежало в этой посылке: обычная белая пешка — глянцевая, гладкая, изогнутая фигура, на которую Михаил посмотрел с завороженным любопытством. должно быть, ошиблись... перепутали его с Люцифером.
но когда руки натыкаются на небольшую карточку, лежащую на дне коробки, глаза Михаила приобретают оттенок удивления: это была фотография, сделанная исподтишка, когда он выходил из дома детектива и шел к своей машине. на оборотной стороне была короткая надпись, выведенная корявым детским почерком: "даже пешку можно разменять. особенно, если она играет не в свою игру". парень тут же отбросил фотографию в сторону, будто само прикосновение к ней обжигало кончики его пальцев.
однако молодой детектив не испугался. наоборот, это явное запугивание усилило его решимость, забетонировало её и распалило злость, которая всегда была отличным двигателем в любых его свершениях. сунув в карман присланную по почте фигурку, Михаил направился к выходу. говорить о посылке Люциферу он не планировал, поскольку тот может понять это превратно и отстранить Михаила от дела — разумеется, в целях его же безопасности. так глупо проколоться парень не мог, ведь он до сих пор был в магической власти этого детектива, несмотря на его уход со службы.
______________________
всё утро Люцифер провел в больнице, пытаясь разговорить двух мальчиков (к третьему он не решался подступиться после того истеричного припадка, который сразил его при виде детектива), но дети были безмолвны, и это пугало блондина до такой степени, от которой внутренности сворачивались в тугой узел: он и представить не мог, что такого делал с детьми похититель, раз каждый из них теперь не может произнести ни слова. и почему-то именно факт их молчания бил по его душевной организации намного сильнее, чем само похищение. их насильное безмолвие вызывало россыпь колючих мурашек, обтягивало легкие в железные цепи, которые ледяным касанием стягивали их и лишали возможности дышать размеренно. тем временем, по указанию детектива, медсестры раздобыли таблицу альтернативной связи: полупрозрачная доска с буквами и четырьмя словами — "да", "нет", "помоги", "больно". и когда взгляд детектива скользнул по ней, его ужалило стертое воспоминание: Люцифер вспомнил, каким издевательским актом казалась ему эта коммуникация, когда приторно ласковая на вид медсестра держала у своего лица эту табличку и задавала ему вопросы. первое время он отказывался указывать беглым взглядом на скопление букв или слов, но после многократных попыток, предпринятых медицинским персоналом, он всё же сдался и упрямо смотрел в одно слово — "больно". — скажи, ты ведь хорошо знаешь того человека, который вас похитил? — тихо спросил Люцифер, встревоженным взглядом, который был наполнен сочащимся сожалением, смотря на ребенка через отверстие в полупрозрачной доске. руки, удерживающие пластмассовую табличку, едва заметно подрагивали под аккомпанемент громкого дыхания, в котором сконцентрировалось всё дребезжащее в звуке волнение. ребенок некоторое время тупил взор, после чего как-то стыдливо посмотрел на слово "нет". и внутри Люцифера проснулось непонимание, обжигающее все его догадки: детектив был твердо уверен в том, что незнакомец (тот, к кому эти дети не испытывали безраздельного доверия) не смог бы похитить целую кучу детей без лишнего шума, ведь обратная версия наиболее логичная — она легко объясняет тот факт, почему пропажу детей обнаружили не так быстро, как должны были. и от этого сквозящего недоверия к словам ребенка ему хотелось возразить, повторить ранее озвученный вопрос, но это могло лишь напугать дитя, которое лишний раз боялось посмотреть на бледное лицо детектива. смерив собственное смятение, детектив открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но резко взгляд ребенка скользнул в сторону буквы "и". — и? изоляция? вас держали в изоляции? — чуть наклонившись вперед, взволнованно спросил Люцифер, и тогда ребенок перевел взгляд на следующую букву. маленькие глаза слезливым взглядом смотрели на букву "г", и Люцифер медленно опустил табличку, отводя взгляд в сторону Аластора, который всё это время стоял позади него и с равнодушием наблюдал за происходящим. его присутствие действовало на детектива, словно слабое успокоительное, особенно, когда он мог краем глаза вычитать эмоции, мелькающие на фоне этой иллюзорной фигуры. тем не менее Люцифер по-прежнему не мог примириться с тем, что все мысли, слова и чувства брюнета — это лишь преломленная проекция детектива, то, что сидит глубоко внутри и обнажается при необходимости. ему казалось, что Аластор — самостоятельная личность, отщепленная от его спутанного сознания и имеющая право на особенную индивидуальность. и эта его новообретенная черта вызывала в Люцифере странное противоречие: с одной стороны, его взвинченные нервы расслаблялись при виде веселой улыбки на бордовых губах и ярких переливов этих глубоких карих глаз; с другой стороны, блондин отчаянно хотел вернуться домой... туда, где эта горькая правда не принята, где он всё еще верит, что Аластор всецело жив, ведь там он может надеяться на то, что способен его спасти. — игра... — прошептал Люцифер, опуская голову и смотря на ребенка исподлобья. мальчик моргнул, сдвигая свои брови к переносице. странным огоньком внутри пульсировала горькая досада. — ты думал, что он расскажет тебе нечто иное? — с усмешкой спросил Аластор, делая несколько шагов вперед. но чтобы не пугать ребенка, Люцифер ответил с помощью красноречивого взгляда, в котором содержалось явное раздражение. спустя пару минут прибыли другие сотрудники из бывшей команды Люцифера, и он покорно передал табличку судебному психологу — женщине с молочной кожей и красивыми заостренными ушами. она была ключевым сотрудником команды, присутствующим на местах преступлений и ведущим переговоры с пострадавшими: благодаря своим коммуникативным навыкам, она буквально могла разговорить любого человека, в каком состоянии он бы ни находился, — её зеленые глаза с примесью коричневых прожилок острым взглядом ловили каждое неосторожное движение и слово. сама она была довольно-таки скрытным человеком: несколько молодых полицейских и мальчиков на побегушках, питавшие к ней безответные чувства, считали её мраморной статуей — прекрасной, но холодно-неприступной. и это сравнение идеально описывало её внешность: лицо девушки, словно высеченное из мрамора, было сдержанным и серьезным — овальная голова с резкими линиями, безупречные черты подбородка, скул и тонкого носа; насмешливые глаза, всматривающиеся в самую суть тебя самого, строго изогнутые соболиные брови и лукавые малиновые губы.. ни грамма стресса на коже в виде пресловутых морщин, ни влияния времени — она была в какой-то степени неизменна. и вот уже несколько лет девушка не разговаривала с детективом после их неудачной интрижки, к тому же всякий раз прятала свои уши, скрывая их за выпрямленными золотистыми волосами, поскольку когда-то давно Люцифер высказал ей свое восхищение, пронизывающее его при виде этих ушей, и дал ей милое прозвище, которое никому не было дозволено использовать, — эльфийка. и когда их роман был в самом разгаре, она не прятала свои уши, а теперь, несмотря на явное безразличие в романтическом плане со стороны Люцифера, она всё равно не давала ему права увидеть розовые мягкие мочки и острые кончики, вероятно, из личной обиды. уступив место, Люцифер направился к выходу, чтобы позволить себе перекурить и обдумать те крупицы информации, которые он получил в ходе этого небольшого допроса. на улице было по-весеннему прохладно: румяное солнце светило изо всех сил, но не согревало вдоволь — лишь мягким псевдотеплом обрушивалось откуда-то сверху, мерцающим золотым ливнем спускаясь на твердую землю. небо было выкрашено в пастельный голубой оттенок, разбавленный пушистыми вкраплениями белых облаков, пока на улице полупрозрачным кружевом висела освежающая прохлада. выпуская наружу клубы едкого дыма, Люцифер присмотрелся к подъехавшему автомобилю, из которого чуть позже вышел сердитый Михаил. Аластор сердито скривил лицо. — по-моему, твой внебрачный сын снова не в духе, — Люцифер тут же смутился от этого комментария, несмотря на то, что небольшая разница в возрасте между ним и Михаилом окрашивала это прозвище шутливыми мазками. тогда детектив зацепился за другую мысль, которая могла ответить на вопрос о том, почему Аластор назвал Михаила его внебрачным сыном: всему виной то, что детектив нередко видел в нем самого себя. в увертюре своей карьеры он тоже был таким воодушевленным и местами наивным, пока тяжесть раскрываемых преступлений не изменила его до неузнаваемости. может, поэтому Люцифер так рьяно хотел уберечь его от глупостей? до его спешного отъезда, который произошел чуть меньше двух лет назад, незадолго до последнего дела, связанного с якобы религиозными убийствами, Люцифер всегда наблюдал за каждым шагом незрелого детектива, учил его всему тому, что успел узнать сам, выделяя на фоне всех остальных своих подопечных. в тот момент своей жизни ему льстила быстрая обучаемость и покорность Михаила, его рвение и смешная осторожность. и сейчас, видя, как на его плечи оседает груз нынешнего дела, у Люцифера больно кололо под ребрами. — что я пропустил? — с натянутой улыбкой спросил Михаил, быстро взмахивая своими медными ресницами, пока Люцифер с какой-то туманной печалью разглядывал его лицо. — ничего, — бросив быстрый взгляд в сторону Аластора, ответил детектив. — я пытался допросить детей, но сейчас этим занимается.. психолог. поэтому предлагаю снова отправиться в приют: ты допросишь ребенка, с которым успел, как я вижу, подружиться, а я поговорю с консультантом. — ни с кем я не подружился! — возмущенно пролепетал Михаил, не поспевая за быстрым шагом Люцифера. — скажи, почему ты мне не доверяешь? детектив тут же застыл на месте и с недоумением посмотрел на румяное лицо парня. несмотря на то, что Михаил уже успел пожалеть о высказанном вопросе, он всё же упрямо ждал вразумительного ответа, поскольку это его по-настоящему беспокоило. — упс, кажется, "всё его существо было маской", — театрально прокомментировал Аластор, обнажая свою хищную улыбку. — с чего ты взял? — хмурясь, спросил детектив. его вопрос будто был обращен сразу к двоим собеседникам. — может, потому что я тоже хочу допросить консультанта, но ты не даешь мне и шагу ступить? в конце концов, что такого полезного мне может сказать какой-то ребенок? — как минимум, Михаил, ты можешь узнать у него про шахматы, которые они дарили на рождество. и к тому же он сможет рассказать тебе про всех, кто работает в этом приюте. не стоит недооценивать свой вклад, — строго проговорил Люцифер и сел на пассажирское сидение голубой машины. Михаил громко вздохнул, понимая, что в словах детектива была своя правда, и сел с водительской стороны, после чего прокрутил ключ, тем самым заставив автомобиль издать протяжный грозный рык. молча они проехали весь путь до пансионата, каждый думая о своем. на заднем сидении послушно сидел Аластор, изредка разбавлявший протяжное молчание своими комментариями, пока внутри Люцифера оглушительно подвывала гнетущая тревога.______________________
детектив несколько раз постучал в деревянную дверь кабинета, после чего услышал громкое веселое приглашение, заставившее его несдержанно дернуть за металлическую ручку и войти в помещение. приглушенно звучало шипение старого проигрывателя, который разносил по смазанной тишине старые французские песни. психолог сидел за своим письменным столом, стянув прямоугольные очки к переносице, и сосредоточенно всматривался в желтоватые бумаги. длинный указательный палец левой руки на мгновение застыл перед его лицом, тем самым прося у детектива несколько минут бессловесной передышки, и Люцифер позволил себе без особого интереса рассматривать стеллаж, уставленный разноцветной психологической литературой. и когда Вокс, наконец-то, отложил свои бумаги в сторону, лучезарная улыбка окрасила его остроугольное лицо. небрежным касанием он смахнул со лба темные волосы и с каким-то любопытством посмотрел на спокойного детектива. — не ожидал увидеть вас так скоро, — весело сказал он, откидываясь на спинку своего кресла. — вернулись за реваншем? — на самом деле меня не отпускает ваше алиби, — с не меньшим весельем проговорил Люцифер, после чего натянуто улыбнулся и продолжил: — да-да, симпозиум о трех столпах личности, о котором вы говорили.. я навел справки, и вы были там, но если меня не дезинформировали сотрудники пансионата, вы были последним, кто видел мальчиков перед их исчезновением. поэтому я уверен, что вы что-то скрываете. Вокс ухмыльнулся и встал с кресла, сложив руки в замок за своей спиной. Люцифер неотрывно наблюдал за каждым его театральным движением: то, как он медленно вышагивал по кабинету, подкрепляя свою упругую ходьбу плавными взмахами несуразно длинных рук, — это выглядело донельзя отрепетированным. больше естественности блондин видел в более осторожных и продуманных перемещениях: стоило Воксу внезапно остановиться или резко опустить голову, скрепить руки у груди или спины, как тут же Люцифер считывал в этих движениях полупрозрачную нервозность. и когда психолог хотел ему предложить присесть, они оба заметили, что диван был завален какими-то картонными коробками и бумагами. единственным сидячим местом, помимо кожаного кресла, была серая кушетка, органично развалившаяся посреди кабинета. детектив аккуратно присел на неё, разглаживая складки на своих темных брюках. — и мы снова здесь, детектив: опять подозрения, догадки, улики... знаете, я раньше смотрел новостные репортажи с вами, и однажды вы сказали: "истина — это то, что всегда остается после всех сомнений". вы много сомневаетесь? — постоянно, — без лишних раздумий отчеканил Люцифер, прищурив свои глаза. в его голове зрела тактика: если хочешь расположить незнакомого человека, не иди ему наперекор, прими правила его беззаботной игры и не проявляй непослушания. на каком-то иррациональном уровне он чувствовал исходящую угрозу, которая буквально высыпалась из каждого произнесенного слова и воспроизведенного действия Вокса. он чувствовал, что этого человека не пробить ни авторитетом, ни грубостью: от кончиков длинных пальцев до темных прядей прилизанных волос он хитер, скользок и неординарен. бесконечно бдит, а это значит, что детектив должен усыпить его бдительность. человека, самоуверенного и в какой-то степени наслаждающегося своей проницательностью, можно обезоружить лишь мнимым опьянением: Люцифер вспомнил шахматные тактики и ключевые ошибки — когда ты радуешься тому, что ты на шаг впереди своего противника, это значит, что ты, наоборот, отстаешь или, по крайней мере, начнешь отставать, когда туманная эйфория не отползет в сторону и не подсветит безвыходность твоего грядущего проигрыша. — тогда позвольте показать вам одно упражнение. или как вы сказали вчера? психологическая манипуляция! — Вокс подошел к Люциферу со спины и через собственное отвращение положил руки на его напряженные плечи, после чего склонил голову. — никакого подвоха, детектив. это упражнение помогает сфокусироваться. вы ведь этого хотите? чувствуя прожигающее насквозь касание и горячее дыхание у своих красных щек, детектив сперва смотрит на Аластора, который остановился прямо напротив него и весело улыбался, чуть выгнув бровь, после чего медленно кивнул. внутри него нервно пульсировало холодное сопротивление, отчаянно колебалось недоверие впотьмах его подозрительной осторожности, но детектив будто на мгновение обманулся мнимым обещанием: возможность сфокусироваться — она заставила его сглотнуть колючий ком, застрявший в горле, и с липким предвкушением последовать за движениями Вокса, которые ласково и аккуратно укладывали напряженное тело детектива на кушетку. и когда Люцифер откинулся на её низкую спинку, он с холодным предубеждением смотрел на то, как консультант принес метроном и поставил его на металлическую тумбу, заводя неспешный ритм. — смотрите сюда, — длинный указательный палец скользит по деревянной коробке, пока тягучий мелодичный голос спокойно продолжает: — ваше дыхание.. слегка замедляется... каждый вдох становится тише, а выдох.. глубже. ваше тело знает, как вернуть спокойствие, как быть честным с самим собой. Люцифер упрямо смотрит за тем, как мирно покачивается тонкая серебристая стрелка, пока его сознание заполняет тихий отстук метронома. всё свое внимание он концентрирует на собственном дыхании, которое первое время не поддается его контролю, но с каждым мгновением вынужденного наблюдения за одним предметом оно будто сдается и позволяет управлять собой. грудь медленно и покорно вздымается, а на голубые глаза постепенно наползает полупрозрачная пелена спутанности. Аластор тревожно подходит к метроному и быстро моргает, беспомощно открывает рот, чтобы произнести хоть слово, но понимает, что никак не может растерзать эту оглушительную тишину. с прожженной обидой он смотрит на изумленного детектива и чувствует, как обращается в серую дымку, теряя четкость собственных очертаний: Люцифер избавляется от него.. намеренно? — мы просто наблюдаем за мыслями... они перетекают, словно перелив нежной песни, скользят, как ноты, сменяющие друг друга... прислушайтесь к музыке вокруг вас. Люцифер чувствует, как постепенно его голову наполняет чужое воздушное пение. какое-то незнакомое расслабление растекается по рукам, в венозных переплетениях смешиваясь с горячей кровью. его глаза полузакрыты, и это истинное отрешение не пугает его, а, наоборот, привлекает возможностью не думать ни о чем. однако детектив не позволяет себе в полной мере отдаться этому ощущению, поскольку в нем сквозит лишь гнилая опасность, поджидающая за углом каждого воспоминания и мнимого спокойствия. — сейчас вы вернетесь назад... в тот день, когда выбор казался мелочью. вы помните этот момент? залитая солнечным светом кухня, в которую Люцифер регулярно возвращался в своих ядовитых ночных кошмарах, пылает золотом закатного мерцания. и детектив медленно продвигается по обшарпанному коридору, наблюдая со стороны, как дымчатый призрак, следующий по пятам за напуганным белокурым ребенком. в эту театральную сцену естественным звуком проникает стройный бой метронома, и с каждым шагом детектива его сердце бьется всё медленнее. дверь заперта — и маленькая бледная рука на мгновение застывает в воздухе. ребенок начинает озираться по сторонам в поисках поддержки, прекрасно понимая, что никто не сможет её оказать. он медлит и не решается, пока Люцифер, находящийся в паре неприступных шагов, с ужасом оглядывает детскую фигуру. и когда дверь всё же распахивается, маленькие руки по-инерции опускаются. бежевые полотенца странно скользят по полу — они затыкали щель между полом и дверью, служили последним штрихом этой ужасающей картины. — что вы видите, детектив? Люцифер слышит этот вопрос, возвышающийся над его головой и звучащий откуда-то извне — так безучастно и равнодушно, отчего внутри него вспыхивает острое недоумение. неотрывно его пристальный взгляд наблюдает за ребенком, который пару секунд молча стоит посреди кухни, после чего тянется к закрытому окну. — я открываю окно, — тихо отвечает Люцифер. лицо Вокса окрашивается хмурым нетерпением, будто это не то, что он рассчитывал услышать в ходе странного эксперимента над чужим сознанием. — что заставляет вас это сделать? — спрашивает он, наклоняясь к детективу. синие глаза не моргают, они цепляются прытким взглядом за отрешенное лицо Люцифера, рассматривая каждую микроэмоцию. — ночной кошмар, спертый воздух в моей спальне, — по-прежнему наблюдая за собой со стороны, Люцифер понимает, что не может рассказывать о том, что видит в своем сознании, несмотря на то, что предательская слеза скатывается по его пульсирующим вискам.______________________
Михаил тихо постучал в одну из комнат, в которой, по словам директора пансионата, жил тот самый мальчик, с которым он не так давно беседовал у кабинета психолога. он делает это с предубеждением: этот псведодопрос кажется ему издевательской обязанностью, пустой тратой времени, отчего недовольство зреет внутри него, когтистыми ветками царапая эго. дверь неуверенно открывается, позволяя парню с любопытством рассмотреть убранство скромного помещения. опуская голову, он видит, с каким странным удивлением на него смотрит этот ребенок, и этот взгляд на мгновение притупляет его раздражение и ввергает в скомканный ступор. — позволишь зайти? — неуверенно спрашивает Михаил, нелепо улыбаясь. мальчик распахивает дверь и отходит в сторону, после чего предлагает молодому детективу присесть на кровать. комната маленькая и скромная, по мнению Михаила, но в ней было много солнечного света — словно магическое сияние, лучи падают на окружающее пространство легкой броней невинности и звонкой искренности. Михаил помнит: то, что связано с детством, всегда правдиво. персиковые стены сквозят каким-то простодушным уютом, но даже он не дает парню выдохнуть с облегчением, поскольку он чувствует себя несуразным в этих крохотных детских декорациях, ведь ему кажется, что он одним движением или неаккуратной фразой может развеять весь этот эфемерный дух, внести в него яд суровой реальности, опошлить всё, что правдиво. — я нарисовал вас, — неуклюже пролепетал мальчик, протягивая Михаилу бумажный лист, увидев который он благодарно улыбнулся, чувствуя неподдельное умиление, приятным теплом расплывающееся в грудной клетке. на бумаге был и вправду изображен парень: кожаная куртка небрежно закрашена черным фломастером, волосы его — русые и взъерошенные — на детском рисунке пылают цыплячьим желтым цветом, а глаза выделяются большими бусинами на фоне всего остального. — у тебя прекрасно получается, — с восторгом сказал Михаил, не отрывая взгляда от детского рисунка. — ты всех рисуешь? услышав вопрос, мальчик просиял от озорной радости и молниеносно прильнул к своему письменному столу. маленькие ручки сгребли в кучу все изрисованные листы бумаги и с умилительной гордостью протянули рисунки Михаилу, который с искренним интересом разглядывал переплетение ярких хаотичных линий на шероховатой бумаге. его взгляд на мгновение потерял беззаботность, когда пальцы вытянули из общей кучи рисунок старика в белой рясе. одним движением парень развернул его лицевой стороной к мальчику. — это настоятель? — осторожно спросил он, вглядываясь в блестящие глаза ребенка, который тут же быстро закивал. — ты тоже был в церковном хоре? — да, пока церковь не закрыли, я любил ходить на занятия. отец Зестиал добрый и смешной, он не осуждает, всегда говорит, что нужно любить ближнего, — Михаил на мгновение помрачнел, убирая рисунок в сторону. комментарий ребенка уязвляет совесть молодого детектива, пробуждает в нем липкий стыд, отпечатывающийся на кончиках его пальцев, которые будто сгорали от прикосновения к шероховатой бумаге. тем временем следующим было изображение консультанта: темные волосы, холодный взгляд синих глаз и брошь в виде вороньей головы. миндалевидные глаза Вокса даже на детском рисунке выглядят, как холодные стеклышки, и пылают смешением каких-то неопределенных эмоций. — а это.. — это доктор Вокс, — ответил ребенок, подняв указательный палец вверх. — он тоже добрый... но иногда печальный. — печальный? — с интересом переспросил Михаил, исподлобья глядя на мальчика. все его внимание затряслось в ожидании ответа. — мне по секрету рассказали, что у него умер кто-то из близких, — Михаил, пребывая в задумчивости, машинально отложил рисунок в сторону и опустил руки на собственные колени. в голове вспыхивали фейерверки мыслей, проводящих витиеватые линии от человека, служившего объектом нынешнего обсуждения, и дела о пропавших детях. — оу... это ужасно, — тихо ответил парень, прожигая взглядом точку на ковре. — скажи.. а тебе нравится разговаривать с доктором Воксом? — да, он помогает мне замолчать, — Михаил поднял недоумевающий взгляд на ребенка. — он умеет делать тишину.. настоящую тишину внутри. после неё становится та-а-к спокойно. — а ты можешь рассказать чуть подробнее о том, как он это делает? я просто тоже хочу попробовать это на себе, — с вымученной улыбкой на лице проговорил Михаил, пока внутри него трещала тревога. его рука незаметно скользнула в карман кожаной куртки и наткнулась на прямоугольный диктофон. с легкой подачи большого пальца активировалась запись, и парень замер в предвкушении: ему кажется, что он нащупал долгожданную нить, ведущую его к разгадке.______________________
когда Люцифер выпутывается из пелены странного сеанса, он чувствует, как его голова заполняется ворсистой ватой, которая прилипает ко всему и окрашивается кровью. он устало бредет к выходу — в одиночестве, без сопровождения в лице вездесущего Аластора, привыкшего разбавлять окружавшую его тишину и безмолвие отзвуками своего бархатистого голоса. и несмотря на то, что желание вновь увидеть его перед собой остро горит на дне его спутанных мыслей, тот не появляется. его отсутствие невыносимо — оно утяжеляет каждый шаг детектива, взрывает цепи, стягивающие его отчаяние и нервозность. пылающий нетерпением, детектив меняет свой маршрут, находясь в паре сантиметров от входной двери: он вновь пересекает продолговатый коридор, спешно заходит в туалет и идет к кремовой раковине. его руки почти не ощущают прикосновения холодной воды, которая образуется в небольшое озерцо на дне его розовых мозолистых ладоней, и когда Люцифер подносит свое лицо к этой воде, его пронзает холод, заставляющий с жадностью глотать воздух. цепляясь пальцами за края раковины, мужчина сгибается и некоторое время позволяет себе отдышаться, после чего с каким-то злобным страхом смотрит на собственное отражение: там, на дне этих небесных глаз, разливаются всё его возвышающееся переживание и незримая тоска. — ну же... — злобно шепчет Люцифер, сдвигая брови к переносице. — ты не мог меня оставить... я знаю, что ты где-то здесь. когда он произносит эти слова, его взгляд направлен на собственное отражение, и на мгновение детективу начинает казаться, что сейчас оно внезапно дернется и вывернется в какой-то неестественной позе или вовсе рассмеется прямо ему в лицо. Люцифер дышит рвано и тревожно, закрывает глаза, пытаясь проникнуть в самые темные закоулки своей души, но.. ничего не происходит. — почему ты, черт возьми, молчишь? — в голосе детектива дрожит раздражение. — ты ведь не можешь так просто исчезнуть... эта тишина, в которой Люцифер слышит лишь бешеное биение своего сердца, звучит издевательски, по-злому провоцирует его на какое-то действие, от которого длинные пальцы сжимаются в кулак, натягивая бледную кожу на пожелтевших костяшках. и когда на кончике его немеющего языка вспыхивает мысль, спровоцированная смятением чувств, детектив одним ударом расщепляет свое отражение, превращая зеркало в мозаику, окрашенную липкой кровью в месте соприкосновения. рука разжимается инстинктивно, поддаваясь импульсу жгучей физической боли, и Люцифер, видя, как его отражения приумножились на небрежном полотне, отчаянно шепчет: — я ведь не виноват... не виноват... зеркало жалобно стонет, противно скрипит, смешивая этот звук с громким дыханием Люцифера, который стыдливо заглядывает в свои отражения и чувствует, как злоба медленно вытекает из него, сменяясь чернеющей на дне мысли пустотой. его конечности на мгновение погружаются в омут противной слабости, после чего детектив покачивает головой, разгоняя тучи ступора, повисшие над ним, и быстро выходит из помещения, направляясь к парковке. с выпуклых костяшек пальцев на пол капают рубиновые капли горячей крови. Вокс, притихший в одной из дальних кабинок при появлении детектива, радостно выдыхает, когда слышит, как захлопнулась бежевая гладкая дверь, и подсознательно благодарит волю случая за то, что ему посчастливилось оказаться в этом месте в такой показательный момент чужого бессилия. Михаил, закрыв глаза, растворялся в громких потоках электрогитары и ритм-секции, которые вырывались наружу из встроенного радиоприемника. в это относительно спокойное мгновение он хотел позволить себе отчистить голову и от предположительных реплик, которыми можно осыпать Люцифера при его появлении, и от дурманящих запал догадок и подозрений. и размахивая тонкими пальцами, парень срастался с этим желанием, пока Люцифер с каким-то странным недовольством смотрел на него через боковое стекло. настойчиво постучав, детектив заставил Михаила испуганно дернуться и спешно открыть ему дверь изнутри, чтобы позволить ему, наконец-то, присесть. выкрутив катушку громкости на минимум, парень быстро заморгал и не позволял себе произнести ни слова. — ты знаешь, где находится заброшенная церковь? — строго спросил Люцифер, глядя прямо перед собой, пока из руки, покоящейся на остром колене, сочились капельки крови. это не ускользнуло от внимания дезориентированного Михаила. — конечно, — спешно, на выдохе, ответил парень и завел двигатель, не дожидаясь четкого приказа. впрочем, он ему даже не требовался, поскольку его уже пару дней подмывало смотаться в эту локацию, так, из личного интереса. вынуждая автомобиль ловко петлять по змеевидным дорогам, Михаил был погружен в молчание. все его мысли были прикованы к тому, что пылало записью в диктофоне, — ребенок подробно рассказал ему о психологических сеансах, на которых так называемый доктор Вокс погружает в самые отдаленные и запутанные воспоминания. по какой-то причине парень старается не рассказывать об этом безмолвно сидящему Люциферу: помимо того, что видок у детектива довольно-таки потрепанный и нервный, какое-то иное чувство вынуждает Михаила умолчать об этом — то ли сомнение, вырывающееся наружу, то ли глупая профессиональная ревность, спровоцированная его фактическим безучастием. периодически его подмывает узнать версию своего коллеги, но этот разговор может привести к тому, что и Михаилу придется поделиться информацией, чего он на данный момент не особо хочет. тем временем Люцифер чувствует, как отчаяние дребезжит внутри него и сминает звук в какую-то какофоническую мелодию. он продолжает глупо надеяться на то, что вырванное наружу воспоминание или чувство вернет ему необходимое присутствие Аластора, поэтому перебирает всё, что ранее помогало ему его материализовать: ночные кошмары с повторяющимся сюжетом и непомерный страх — каждую ночь он позволяет себе прошептать почти магическое имя вслух, заставляя фигуру выскользнуть из ночной темноты. сейчас же это практически невозможно, и у детектива подмывает острое желание ввергнуть себя в пучину сна, что было абсолютным мазохизмом по отношению к самому себе. он боится до помутнения рассудка, что останется один в этой карусели мрачного существования, где ключевым чувством, маскирующимся в недрах его сознания, является вина — острая, с необработанными краями, которые так и норовят выпустить его кровь наружу. только присутствие Аластора помогает усмирить это чувство, но его нет... а это значит, что вот-вот вина приобнимет его опущенные от бессилия плечи. машина плавно подъезжает к заросшей дороге и останавливается неподалеку от старой церкви, что пылает на фоне природной пустоты ярким монолитом. её каменные стены — неизменные и внушительные — заставляют детектива пропустить сердечный удар и громко выдохнуть, высвобождая в дрожащем звуке свое волнение. Михаил аккуратно смотрит на Люцифера, перенимая часть его чувств и ощущая непонятный благоговейный страх перед этим заброшенным зданием. автомобильные двери громко хлопают, под ногами шуршит выжженная трава, не успевшая обновиться с приходом весны, и два детектива уверенно идут в сторону большой деревянной двери, которая была заперта на ржавый металлический замок. — у тебя есть лом? — спрашивает Люцифер, всматриваясь в толстую цепь. — да, в багажнике, — отвечает Михаил, высматривая другие способы попасть в здание, которые не будут актом нелепого вандализма. и пока Люцифер идет за ломом, Михаил видит разбитое окно и скользит в его сторону. ловко вцепившись в пожухлый оконный наличник, он отрывает свое тело от земли и перебрасывает ноги в холодное помещение. под прорезиненной подошвой хрустят рассыпанные стеклышки под сопровождением громких ударов металла об металл: с помощью лома Люцифер высвобождает наружу собственную злобу — его удары истеричны, нетерпеливы, но они позволяют расколоть ржавый увесистый замок. дверь жалобно скрипит, когда детектив входит туда, где оживают воспоминания о далеком детстве. деревянные скамьи, стоящие несколькими рядами по краям зала, обтянуты плотным одеялом дорожной пыли. эхо скачет по внутренностям здания, когда оно берет свое начало от медленных движений Люцифера и Михаила. две пары глаз с мрачным изумлением рассматривают трескающийся свод потолка. детективу нестерпимо холодно, отчего он ежится и приподнимает ворот своего темного пальто в надежде, что это хоть как-то спасет его шею. по памяти ноги ведут его в сторону подвальных помещений — туда, где ранее находилась излюбленная его детской сентиментальностью келья. и спускаясь в темноту, Люцифер на мгновение будто слышит чужое дыхание, когда яркие воспоминания заполняют собой его взор: он видит себя — кроткого и любознательного ребенка с сапфирами сияющих глаз, и это заставляет детектива насупить темные брови от недовольства. Михаил бродит сверху, позволяя себе разглядывать потускневшие фрески и завороженно наблюдать за тем, как витражи пропускают весенний солнечный свет, ложась нестройным пятном на пыльные полы. дверь в келью приоткрыта, из нее лукаво выглядывает внутреннее убранство, заманивающее Люцифера в свои сети. из небольшого окна на бетонный пол сочится золотое сияние. на удивление, всё здесь осталось неизменным. это вызывает лишь волны ностальгии вперемежку с едким страхом, отравляющим мысли, потому что детективу начинает казаться, что он находится не один в этом месте, будто неожиданно может выскочить кто-то, кроме Михаила. и когда за его спиной слышатся шаги, его тело инстинктивно напрягается, а рука тянется к пистолету, который ему не так давно повторно выдали: обхватив тяжелую рукоятку, он быстрым движением разворачивается к проему и направляет дуло пистолета на напуганного Михаила. парень машинально поднимает руки наверх, не доверяя своим внутренним импульсам, диктующим о том, что это — ловушка, что Люцифер и вправду представляет опасность. и когда детектив возвращает пистолет в кобуру, парень облегченно выдыхает и скользит настороженным взглядом за спину Люцифера. блондин тут же оборачивается и смотрит на письменный стол: там одиноко стоит черная пешка — из того самого рождественского набора. под ней несуразно лежит небольшой клочок бумаги. — "как мне страшно. как мне тошно. но меня у меня не отнимет никто", — неспешно читает вслух Люцифер, впиваясь взглядом в черные закорючки текста, написанного будто детским почерком. — ты знаешь, откуда эти слова? — "приглашение на казнь", — прозвучавший голос заставляет Люцифера съежиться от неожиданности и едва заметно улыбнуться. всё будто снова начало оживать перед его глазами, когда Аластор позволил себе выползти из темноты: склонив голову вбок, он игриво улыбался и опирался на тонкую деревянную трость. его шаг изменился... теперь он не был таким плавным и размеренным, брюнет чуть прихрамывал, будто каким-то образом умудрился подвернуть ногу. — честно говоря, я не знаю, — отвечает Михаил, почесывая затылок и смотря в спину детектива. — ты по-прежнему уверен, что это не дело рук отца Зестиала? — уверен. более того, я теперь не сомневаюсь, что за всем стоит Вокс, — Люцифер неотрывно, влюбленно-веселым взглядом, смотрит на Аластора. — но я не понимаю, в чем кроется его мотив... если это месть, то за что? вопрос так и остается без ответа, повисает в пространстве между загадочно молчаливым Михаилом, у которого в горле разрастается колючий ком, и Люцифером, желающим отправиться домой, чтобы поговорить с появившимся Аластором. и спустя полчаса блужданий по заброшенной церкви, автомобиль снова возвращается к движению и подвозит сперва Люцифера, а после уносит Михаила в полицейский участок.______________________
в скромном кабинете Михаила по-уютному спокойно: там нет ни души, ни взгляда — лишь письменный стол и бумаги, рассыпанные по дубовой поверхности. устало плюхнувшись в потрепанное кресло, парень откинулся на спинку и равнодушным взглядом скользил по потолку, на котором так привычно раскручивались лопасти навесного вентилятора. больше всего в работе Михаила пугала и раздражала одновременно необходимость писать отчеты, отчего он нередко пытался оттянуть наступление этого момента, погружаясь в прокрастинацию и липкие раздумья. и вот сейчас ему нужно было, наконец, отписать обо всех найденных в ходе выездных операций уликах и несостыковках, отчего светлая голова понуро опустилась, а руки беспомощно поползли по столешнице, и там они наткнулись на небольшой конверт, инородно лежащий посреди рабочих бумаг. разломав коричневую печать, прыткие пальцы вытащили на свет небольшую бумажку, аккуратно сложенную пополам. прищуренные глаза заскользили по посланию: "твой кумир — не святой. его промедление убило больше людей, чем ты думаешь. посмотри в глаза прошлому, пока оно не начало смотреть на тебя". быстро вскочив с кресла, Михаил поддался бездумному импульсу: он понимал, что речь идет о Люцифере, но едва ли он мог знать о том, каким образом ему нужно взглянуть в так называемое прошлое. ноги понесли парня в сторону камер временного содержания, где, по его мнению, должен быть настоятель заброшенной церкви. почему-то сознание Михаило четко выстроило эту взаимосвязь, и Михаил чувствовал, что именно этот человек сможет ответить на его несформулированные вопросы. но когда он обнаружил пустоту в этой камере, его сразило непонимание: как он мог пропустить то, что отца Зестиала выпустили на свободу? в этот момент в полицейском участке горел свет лишь в одном из кабинетов, и когда Михаил нетерпеливо постучал в его дверь, послышался спокойный женский голос, позволивший ему войти внутрь. судебный психолог сидела в интимном мерцании настольной лампы, и её лицо наполовину было заслонено синеватой тенью. парень завороженно смотрел на её опущенные ресницы, чувствуя, как былая решимость ускользает из-под пальцев из-за сильного чувства влюбленности. да, как только он появился на этом участке, будучи еще более неуклюжим и несуразным, его глаза и внимание были отданы двум людям: Люциферу — его неизменному учителю, которого он уважал до глубины своей необъятной души, и судебному психологу, которая практически никак с ним не взаимодействовала, кроме коротких приветствий в дверях и передачи бумаг, касающихся допросов. с немым восхищением Михаил высматривал её появление в узких коричневых коридорах участка, нелепо рассматривал её строгое изящное лицо, но предпочитал оставаться немым наблюдателем, в тайне поклоняющимся этому человеку. в его сияющих глазах она была греческим божеством, спустившимся в это грязное место, которое явно не заслуживало её присутствия, но неизменно вселяло тихую радость и благодарность. и даже в своих мыслях Михаил благоговейно боится произнести её имя: Лилит — это переплетение букв зреет на дне его возвышенных глупых мечтаний, в темноте ночи и рассветной неге, проникая в мысли ярким нежно-розовым лучом игривого сияния. он не мог подступиться к ней, потому что боялся услышать её отказ: кто-то из коллег однажды сказал ему, что эта девушка никого к себе не подпускала, кроме.. Люцифера. и это ввергло Михаила в печаль на пару недель: с пристальной внимательностью он наблюдал за ними, когда они появлялись в общих местах, но не находил в их взаимоотношениях чего-то романтического, наоборот, его руководитель старался не смотреть на девушку, а если и смотрел, то взгляд его голубых глаз приобретал сожалеющий оттенок, а судебный психолог тем временем недовольно поджимала малиновые губы, стоило детективу только появиться в поле её зрения. за все эти годы Михаил так ни разу и не услышал, чтобы они даже поздоровались друг с другом, но он чувствовал острое напряжение между ними. вопросов у него было много, а ответов — катастрофически не хватало. и вот Михаил стоит в её кабинете, смотрит на ту, что вызывает в нем внутренний переворот и обнажает приятные чувства, пульсирующие в такт биению его бешеного сердца. и тут личное переплетается с профессиональным: он ведь может попытаться расспросить её, чтобы узнать.. про прошлое, о котором говорилось в письме. — где отец Зестиал? — как-то грубо вырывается из Михаила вопрос, заставляя того вспыхнуть нежно-розовым румянцем, который, слава тьме, не виден в этом камерном освещении. девушка медленно поднимает голову и взмахивает ресницами, и каждый взмах будто пускает стрелу Купидона в отчаянное сердце Михаила. — Люцифер освободил его прошлым вечером, — отвечает она, поджимая губы и опуская взгляд к своим бумагам. произнесенное вслух имя уязвляет обоих, и Михаил на мгновение зажмуривается и громко вздыхает, пытаясь аккумулировать всю свою решимость и уверенность в себе. — слушай... я давно хотел у тебя спросить, но мой вопрос может показаться слишком бестактным, — от былой грубости не остается и следа, когда парень кончиками пальцев потирает свою шею и мнется в дверях. — спрашивай. — почему ты не разговариваешь с ним? — вопрос заставляет девушку насупить тонкие брови. — я знаю, что между вами что-то было, но.. прошло уже столько лет и.. я думал.. — потому что он сам этого хочет, — резко отвечает девушка и как-то нервно дергается, заставляя Михаила в мгновение принять жалостливый вид. понимая, что разговор может затянуться, парень бесцеремонно и быстро пересекает большую часть пространства и присаживается на диванчик. девушка встала с кресла и обогнула стол. — в каком смысле? — аккуратно спрашивает Михаил, исподлобья любуясь тем, как задумчивость наползает на безупречное лицо собеседницы. — понимаешь, Михаил, — на выдохе начинает она. — между нами произошла не очень красивая история. и, должно быть, он тебе рассказывал об этом, раз ты задаешься подобным вопросом.. — нет, он бы ни за что не рассказал, — Михаил как-то печально улыбается и опускает голову, и девушка чуть склоняет голову вправо и не может сдержать своего умиления, которое просыпается каждый раз, когда она видит этого парня. — да, ты прав, — с легким дружелюбным смешком отвечает она. — Люцифер и вправду бы не стал делиться подобным, поскольку.. он боится. собственно, поэтому у нас ничего и не вышло. — я не понимаю.. — любовь и привязанность пугают его до полусмерти. его поведение целиком и полностью предопределено прошлым, и как бы я ни пыталась помочь ему справиться, у меня не получилось.. так странно говорить об этом хоть с кем-то, хотя на самом деле я думала, что ты знаешь о нем буквально всё. — с каждым днем я понимаю, что знаю о нем буквально ничего, — обреченно отвечает Михаил, напрягаясь оттого, что девушка аккуратно села рядом с ним. — не могла бы ты.. — рассказать тебе? — с легкой улыбкой спрашивает она. — что ж, начнем с простого: ты знаешь, почему он освободил настоятеля? Михаил опускает голову, чувствуя на себе чужой ласковый взгляд, и смотрит на свои руки: в голове роются догадки и предположительные ответы на этот вопрос, но ему тяжело сконцентрироваться, пока Лилит сидит в нескольких десятках сантиметров от него, и ему позволено бесконечно (всяко больше, чем раньше) слушать её приятный голос. — потому что он оправдал его три года назад, да и улики были притянуты за уши, — говоря это тихо и размеренно, Михаилу очень хочется, чтобы его ответ оказался правильным, потому что влюбленной суетливости кажется, что если он ошибется в предположениях, то Лилит сочтет его глупым человеком. — в том числе, но на самом деле он привязан к нему, ведь отец Зестиал был его учителем, — услышанное не срастается в голове Михаила с реальностью, отчего он моментально хмурится, чем вызывает снисходительную улыбку на лице психолога. — в каком смысле? — его мать погибла, от собственных рук.. ужасно и довольно-таки жестоко по отношению к единственному ребенку, — голос Лилит обретает печальный оттенок, заставивший Михаила с сожалением посмотреть в её мерцающие глаза. — и тот приют, из которого пропали дети, напрямую с ним связан, потому что он провел в нем большую часть своего детства, пока его не увезли. — но.. откуда ты это знаешь? — Лилит посмотрела на Михаила, приподняв брови и заставив того смутиться. — ах, да.. понял. — кроме настоятеля и тебя, у него никого и не осталось, хотя после смерти Аластора он буквально потерял единственного человека, способного его спасти от самого себя. — а как же ты? — с надеждой спрашивает Михаил и обращает на Лилит взгляд, полный острой печали. она опускает темные ресницы и лукаво улыбается. — я больше не спасаю его. на время они замолкают, при этом не чувствуя никакого дискомфорта. руки Михаила покалывают от непонятного желания, который он так и не может обличить в темноте этой ночи, пока в его голове громко копошится вся информация, которую ему удалось урвать в ходе этого разговора. Лилит же изредка бросает на парня изучающий взгляд, который в большей степени заинтересованно рассматривает переплетение тонких медных ресниц, изгиб насупленных светлых бровей и кончик розового от смущения носа. вот уже несколько лет она работает с этим парнем и каждый однообразный день начинает весело тинькать капелью приятных ощущений, когда ей удается краем уха услышать, как он смеется или что-то оживленно пересказывает. и пока он не видит её, сокрытую в толпе равнодушных коллег, её зеленые глаза рассматривают переливы эмоций на чужом лице: как оживленные краски веселья скачут от приоткрытых губ, растягивающихся в улыбке, до восторженных глаз; как милая серьезность стягивает его бледное лицо; — всякий раз Лилит невольно улыбается себе под нос и чувствует, как сплетается в груди нежный трепет, заставляющий её ещё усерднее посвящать все свое время надоедливым бумагам. не зная, куда деться от этих ощущений, девушка выбирает безмолвное наблюдение. — ты упомянула Аластора, — рука Михаила упирается в диван, позволяя ему развернуть корпус. — и я знаю о нем тоже буквально ничего, потому что в момент, когда всё.. произошло, меня не было рядом. не могла бы ты.. — я была первой, кто прибыл на место преступления, — перебив Михаила, заговорила девушка. — и в тот момент оно уже было объято пламенем.. таким ярким и неестественным... ночью кто-то позвонил мне и сообщил о том, что детектив в опасности. как же я ненавидела его в тот момент за проявленное безрассудство: поехать в одиночку на встречу с убийцей — крайне глупо и безответственно. но я не знала, что на самом деле он был там не один. и когда я увидела Люцифера на фоне горящей фабрики, увидела то, как он сидит на снегу, объятый сильнейшим ступором, и обнимает мертвое тело своего друга, мне стало не по себе... его глаза были обтянуты пеленой безмолвного ужаса, и самым пугающим для меня был не труп в его руках, а видеть его именно таким. я едва понимала, что произошло, потому что во мне в большей степени взыграла эмоция, нежели моя профессиональная подготовка. и мне показалось таким отвратительным, что все эти годы я не говорила с ним.. и когда я, всё-таки, позволила себе первой нарушить это продолжительное молчание, чтобы хотя бы убедить его подняться на ноги и отдать тело, он будто не слушал... меня сковало то, как он повторял и повторял: "не виноват, не виноват"... эти слова звучали, как заученная наизусть мантра. признаться, когда я вновь увидела его на участке, в моей голове вспыхнуло то, как он это говорил: исступленно и напуганно, словно маленький ребенок... его руки намертво вцепились в пиджак Аластора, на виске которого сочилось кровавое пулевое ранение. Люцифер не отдавал его... по крайней мере, добровольно. когда несколько парней отцепили его от тела, он начал сопротивляться, умоляя, чтобы они позволили ему уйти... уйти вместе с ним... я не помню, что я сказала ему, но помню взгляд, которым он меня одарил в этот момент: его глаза загорелись от пролитых слез, красные прожилки в уголках будто кричали о чем-то таком, что зовется внезапным ошеломляющим осознанием. его руки были в крови, и этими руками он обхватил мое лицо и прошептал то прозвище, которым одарил меня когда-то... эльфийка. это было первое, что я услышала от него по отношению ко мне спустя столько лет. первое время мне снилось, что я умываюсь той кровью, которую на мне оставило это прикосновение. и сколько бы я ни билась, мне не удалось его разговорить... я понимала, что ему нужна помощь, но не могла её оказать, поэтому нашла клинику, в которой его удерживали несколько месяцев. из-за этого он не смог присутствовать на похоронах Аластора, что даже к лучшему... а дальше, думаю, ты и сам знаешь. Михаил почувствовал себя крайне отвратительно еще в самом начале этого рассказа: в голосе Лилит, пересказывающем события той ночи, были абсолютно незнакомые ему эмоции — непривычно было слышать их именно от нее, отчего парень неосознанно протянул ей свою руку, и когда на ладони заискрилось нежное касание тонких пальчиков, у Михаила на мгновение закружилась голова. по длинному репорту, который хранился в папке с закрытым делом о ритуальных убийствах, была информация, которую Михаил запомнил и не стал задаваться лишними вопросами: "убийца вынудил детектива и его напарника сыграть в русскую рулетку, и они не могли сопротивляться, поскольку на кону были не только их жизни, но и другие люди, безопасности которых угрожал убийца. и когда напарник совершил последний выстрел, он скоропостижно скончался на месте. тогда убийца зажег фитиль, и здание наполнилось огнем. после чего убийца совершил самоубийство на глазах у детектива. в следствие пережитого шока детектив Л. Морнингстар не смог восстановить картину произошедшего во всех деталях: по-прежнему неизвестно, в какой момент времени и при каких обстоятельствах убийца лишился запястья. время его смерти так же не удалось определить точно, поскольку на результат судебно-медицинской экспертизы повлияли внешние обстоятельства в виде неблагоприятных погодных условий и пожара". и этот пересказ, упавший на его плечи с подачи Лилит, будто подсветил необходимость погрузиться и в это дело, после которого Люцифер не захотел продолжать игру. в голове Михаила щелкнуло желание поднять архивные записи и засесть за их изучением на всю оставшуюся ночь. — прости... — прошептал Михаил, чувствуя острое покалывание сожаления и стыда, и спешно поднялся на ноги. — я не должен был спрашивать тебя об этом. лучше мне уйти. отпустив теплые пальцы девушки из своих рук, Михаил не ожидал, что они снова вернутся к нему настойчивым касанием, заставляя его остановиться на пути к выходу и обернуться. с смущенным недоумением парень посмотрел на серьезное лицо Лилит, с которого спускалась к нему её непогрешимая решительность. она смотрела на него прямо и открыто, будто этим взглядом отвечая на вопрос, который парень даже боялся озвучить внутри собственных спутанных мыслей. и в глазах — этих зеленых островках с вкраплением коричневых прожилок — мерцали яркие созвездия немой просьбы, с таким трудом уловимой в белесых бликах, пульсирующих на дне склеры. — я что-то не так сделал? — глупо спросил Михаил, не смея оторвать от Лилит своего беспокойного взгляда. — или ты.. не всё мне рассказала? какое-то общее отчаяние, знакомое до последнего хриплого звука, заставило их открыться друг другу: когда Лилит сделала неуверенный шаг на встречу Михаилу, он позволил себе совершить ответное движение, не нарушая переплетения их рук. и несколько мгновений они любовались тем, каким магическим желтоватым блеском наполняются их глаза в свете настольной лампы, одиноко стоящей неподалеку. и когда девушка потянула руку Михаила к своему лицу и позволила розовым костяшкам его пальцев прикоснуться к её шелковой коже, парень от изумления приоткрыл рот и нахмурился: пока сердце бешено билось в истерике, сознание едва могло поверить всему происходящему. лишь нежный смущенный поцелуй вернул его на землю, а после снова вознес на облака невероятного трепета. в ту ночь отчеты, которые ему нужно было предоставить следующим утром, были неоднократно посланы к черту.
