When the Light Fades

Яркий свет холодных ламп резал глаза, заставляя Уёна невольно щуриться. Белый потолок, стены, постельное бельё — всё сливалось в одно монотонное пятно, лишённое красок и тепла. В нос бил резкий запах лекарств, антисептиков и чего-то стерильного, неприятного. Это был запах больницы — чуждый, отталкивающий, такой далёкий от уюта дома. Он моргнул, тяжело, будто веки налились свинцом. Всё тело было чужим, неподвижным, ломким. Голова гудела, руки казались ватными, а грудь сжимало так сильно, что он почти не мог дышать. Как только сознание прояснилось, он понял, что лежит в больничной палате. Вокруг — белые занавески, монотонный писк медицинского оборудования, мерный гул шагов за дверью. Но никакого голоса мамы. Когда отец сказал ему, что её больше нет, реальность раскололась. Эти слова, такие простые и короткие, будто молнией прошили его изнутри, оставив чёрную дыру в груди. Голос отца звучал глухо, словно из-под воды, а сам Уён не успел осознать всей тяжести сказанного — сознание снова потухло, и он провалился в темноту. Очнувшись, он не знал, сколько прошло времени. Время потеряло всякий смысл. Врачи потом сказали, что он проспал ещё два дня. Они беспокоились, думая, что он мог снова впасть в кому, но этого не произошло. Однако слабость, сковавшая тело, была настолько сильной, что даже просто пошевелиться казалось неимоверно тяжёлым испытанием. Он попробовал сжать пальцы, но они не слушались. Попробовал повернуть голову — и тут же почувствовал, как от этого движения закружилась голова. Всё внутри него было разбито. Когда врач осмотрел его и убедился, что состояние стабильно, в палату принесли поднос с едой. Оставили его на прикроватной тумбочке и сказали, что ему обязательно нужно поесть, иначе сил для восстановления не хватит. Но еда… Она просто не шла в горло. На подносе стояла тарелка с супом, ложка аккуратно положена рядом, стакан с водой. Всё выглядело обычным, как и должно быть, но еда казалась ему чем-то чужим. Он смотрел на неё, но не чувствовал ни голода, ни желания есть. Всё, о чём он мог думать, — это мама. Как она каждое утро будила его, мягко проводя ладонью по его волосам, как наклонялась и целовала в лоб, как, смеясь, готовила блинчики, а потом смотрела на него с такой любовью, будто он был самым дорогим существом в этом мире. А теперь её не было. И не будет. Он отложил ложку в сторону, ощущая ноющий ком в груди. В палате было тихо. Эта тишина обволакивала его, сковывала, наполнялась голосами прошлого, которых он уже никогда не услышит. Но вскоре тишина была прервана. Послышался лёгкий, осторожный стук в дверь. Уён с трудом перевёл взгляд на вход. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась медсестра. Она улыбнулась мягко, словно пытаясь придать хоть немного тепла этому холодному месту. — Как ты, малыш? — спросила она тёплым голосом, заходя внутрь. Но за ней следом вошёл ещё кто-то. Уён моргнул, не сразу веря своим глазам. В палату шагнул Ёнджун. Лицо Ёнджуна было напряжённым, но в глазах читалась искренняя забота. Он молча посмотрел на Уёна, и в этом взгляде было всё — тревога, сочувствие, но главное, что Уён сразу понял: он сейчас не один. Чхве довольно быстро преодолел расстояние от двери до кровати, но в его движениях не было суеты — лишь осторожность и желание быть рядом. Он осторожно присел на край, стараясь не тревожить слишком друга, который и без того выглядел хрупким и ослабленным. Больничный свет лишь подчеркивал бледность его кожи, а под глазами залегли тени — будто оставленные следы следы пережитого ужаса, а взгляд… Этот взгляд, такой пустой, сломленный, Ёнджуну было тяжело выдержать. Это был уже не тот Уён, которого он знал. — Как ты? — тихо спросил он. Всё то время, пока Уён был в коме и просто без сознания, Ёнджун не находил себе места. Сначала всё было как обычно — весёлые разговоры, уроки, планы на выходные… а потом вдруг новость о том, что его лучший друг в больнице. Новость, которую он не мог осознать до конца, потому что это было слишком страшно. Уён не ответил сразу. Он посмотрел на Ёнджуна, и в его глазах что-то дрогнуло. Губы задрожали, дыхание сбилось, и наконец он с трудом выдавил: — Мама она… — Это было единственное, что он смог сказать. Слова застряли в горле болезненным комом, так и не успев превратиться в целые фразы. Грудь сдавило, глаза защипало, и прежде чем он успел осознать, что делает, слёзы сами потекли по его щекам. Ёнджун не стал говорить ничего лишнего. Не стал спрашивать, не стал пытаться успокаивать бессмысленными словами. Он просто открыл объятия, давая Уёну понять, что ему можно, что он может не сдерживаться. И Уён поддался. Он рухнул в эти тёплые, родные объятия, которые сейчас были единственным, что хоть как-то согревало его в этой ледяной, пустой реальности. Ёнджуну не нужны были слова. Он и так всё понимал. Он понимал, что иногда судьба бывает слишком жестокой. Но он знал и другое. Сейчас Уён нуждается в нём, как никогда раньше. И он не собирался никуда уходить.

***

После аварии жизнь Уёна изменилась до неузнаваемости. Обычные слова не могли передать, насколько все стало плохо. Раньше его дом был наполнен теплом: аромат свежеприготовленного ужина, приглушённый смех мамы, её нежный голос, напевающий колыбельную для Кёнмина. Даже самые простые вещи — шорох шагов по коридору, легкое постукивание посуды на кухне, уютное ворчание отца, когда он искал пульт от телевизора — казались чем-то естественным, нерушимым. Теперь же в этих стенах поселилась тишина. Давящая, мрачная, ледяная. Она проникала в каждый угол, в каждую щель, цеплялась за одежду, за кожу, оседала внутри, превращаясь в постоянный ком в горле. Отец не смог справиться с потерей жены. Сначала он просто замыкался в себе, уходил с головой в работу, реже улыбался. А потом бутылка оказывалась ближе, чем собственные дети. Поначалу он пил молча, закрываясь в своей комнате, но вскоре алкоголь стал вытеснять остатки сознательности, заполняя его горечь новой злостью. С каждым годом становилось только хуже. Отец приходил домой поздно, в прокуренной одежде, с тяжелым запахом перегара. Говорил всегда мало, но когда говорил — его слова жалили хуже ударов. Сначала Уён пытался оправдывать его. Говоря себе что-то по типу: «Он просто горюет, скоро он точно отпустит её.» Но оправдания быстро иссякли, когда отец начал срываться на него. Он винил его в её смерти. В каждом слове слышалась боль, но гораздо страшнее было другое — моменты, когда злость становилась физической. Сначала это были просто резкие движения, толчки. Потом — боль в запястье от слишком сильного рывка. После — сжатая челюсть, когда по щеке оставался след от тяжелой ладони. Иногда могло дойти и до худшего. В такие мгновения спасало лишь одно — Кёнмин. Маленький брат, который бросался к отцу с криками, цеплялся за него, плакал, умоляя не трогать Уёна. Эти моменты отрезвляли его, хоть и ненадолго. Но он все же отступал, отходил в сторону, затем просто уходил в свою комнату и запирался там с очередной бутылкой. С тех пор забота о Кёнмине стала для Уёна смыслом жизни. Брат был слишком маленьким, чтобы понимать всю правду, но достаточно взрослым, чтобы бояться. Он вжимался в угол каждый раз, когда слышал громкий голос отца, и хватался за рукав Уёна, когда тот пытался его увести подальше. И тогда Чон решил — он сделает всё, лишь бы у брата было тепло и еда на столе. Каждый день после школы он шёл не домой, а на подработку. Работал в круглосуточном магазине, где приходилось таскать тяжёлые коробки, или мыл посуду в небольшом кафе, пропитывая пальцы запахом моющего средства. Деньги откладывались на Кёнмина — одежда, учебники, игрушки, о которых тот так мечтал. На себя Уён тратил мало. Почти ничего. И так шёл год за годом. Помимо отца, который срывался на нём всякий раз, как только перепьёт, Уёну приходилось терпеть ещё и насмешки в школе. Сначала это была просто шайка хулиганов — тех, кто считал себя сильнее других и раздирал всех, кто им не нравился. Их подколки были неприятными, но не казались чем-то, с чем он не мог справиться. Пару резких слов, издевательский смешок в спину, случайный толчок в коридоре. Всё это можно было игнорировать, сделать вид, что ему всё равно. Но чем старше они становились, тем хуже становилось и их отношение. С насмешек всё перешло к мелким пакостям. Кто-то разливал воду на его стул перед уроком. Кто-то бросал в спину скомканные бумажки. Кто-то подрезал его в коридоре, заставляя споткнуться. Всё это сопровождалось ехидными улыбками и усмешками, от которых внутри всё сжималось. Но Уён молчал. Он просто шёл дальше, делая вид, что его это не трогает. Только это лишь подогревало их интерес. Со временем насмешки превратились в оскорбления. А затем и в удары. Сначала это были незначительные вещи. Кто-то мог резко схватить его за воротник, пошутить, будто сейчас ударит, а потом с издёвкой отпустить. Могли нарочно сбить с ног в спортзале, делая вид якобы случайно. Один раз даже подставили подножку, из-за чего Уён упал лицом прямо на асфальт. Щека болела несколько дней, но хуже было то, как смеялись вокруг. И он по-прежнему молчал. Потому что жаловаться было бессмысленно. Учителя могли отвести обидчиков в сторону, сделать строгое лицо, но после их «извинений» ничего не менялось. Всё повторялось снова и снова, только ещё сильнее. Даже дома он не мог об этом рассказать. Отец только обозлился бы ещё больше. Он давно перестал его замечать, но если бы узнал, что над сыном смеются — это закончилось бы для Уёна только ещё хуже. Единственным, кто знал правду, был Ёнджун. И если бы не он, Уён не знал, сколько ещё бы выдержал. Ёнджун был рядом всегда. Когда замечал, что Уён снова приходит в класс с новыми синяками. Когда понимал, что друг сжимает кулаки под партой, пытаясь не сорваться. Когда видел, как в его глазах гаснет что-то важное. Он не лез в драки, но был рядом. Когда Уён не мог есть из-за стресса, он всегда приносил ему что-то вкусное и заставлял съесть хотя бы немного. Когда кто-то начинал насмехаться, он вставал перед ним и смотрел так, что у обидчиков пропадало желание продолжать. И когда Уён уходил со школы с пустым, затравленным взглядом, он просто брал его за руку и тянул куда-то гулять, не задавая вопросов. Благодаря Ёнджуну, Уён не сломался. Он был его единственной опорой. Единственным человеком, который не отворачивался, не проходил мимо, не делал вид, что ничего не происходит. Тем, кто мог просто сидеть рядом в полном молчании — и этого было достаточно, чтобы боль становилась чуть тише. Тем, кто не позволял Уёну полностью утонуть в этой темноте. Уён ему доверял.

***

Конец декабря. Морозное утро встречало его ледяным ветром, пробирающимся под тонкую ткань куртки. Он натянул рукава на замёрзшие пальцы, но это не помогало. Уёну всегда было холодно. Казалось будто не только снаружи, но и внутри. Его дыхание растворялось в воздухе белесыми клубами пара, пока он быстрыми шагами шёл по школьному двору. Холод забирался под одежду, цепляясь за кожу, делая каждое движение тяжёлым. Куртка, уже давно утратившая способность греть, казалась лишь формальностью — просто кусок ткани, прикрывающий его от ветра, но не спасающий от него. Но не жаловался, он привык давно привык к этому. Теплая одежда стоила денег, а если у него и были деньги, то он их тратил на то, что бы Кёнмин ни в чем не нуждался. Зайдя в школу стало теплее, но легче от этого не было. В школе его, как обычно, встретил привычный гул голосов. Коридоры были заполнены учениками, кто-то спешил на урок, кто-то болтал у шкафчиков, обсуждая все возможные темы, начиная от домашнего задания заканчивая предстоящим праздником, кто-то перегибался под тяжестью рюкзаков, жалуясь на то что учеба уже надоела. В этом потоке лиц Уён всегда чувствовал себя лишним. Он старался не смотреть по сторонам, просто идти вперёд, не обращая внимания на взгляды. А они были. Он шёл по коридору, стараясь не поднимать взгляд. Ему не нужно было видеть, чтобы чувствовать — он и так знал, что за его спиной уже перешёптываются. А из взгляды были ещё хуже косые, оценивающие, полные презрения. Он чувствовал их кожей, спиной, даже если не поднимал головы. Те самые люди. Те, кто не упускал возможности усмехнуться, пройти мимо и толкнуть, якобы случайно, но так, чтобы Уён ощутил разницу между ними и собой. Это уже стало обыденностью, он привык. Притупил в себе реакцию, заставил себя не замечать. Но всё равно каждый раз внутри что-то дрожало, когда слышались приглушённые смешки. И всё же он не думал об этом. Потому что был кто-то, кто всегда держал его на плаву. Его единственный друг, только благодаря ему он все ещё держался. Уён шёл дальше, голоса одноклассников сливались в общий гул, шаги отдавались глухим эхом по холодному полу, а мысли путались, будто засыпанные снегом. И всё же голос одного человека смог прорваться сквозь этот гул. Знакомый голос. Такой привычный, родной, словно ниточка, связывающая его с реальностью. Уёну не нужно было оглядываться, чтобы понять — это действительно был Ёнджун. Его сердце будто дрогнуло, и он, сам того не осознавая, ускорил шаги. Ему хотелось поскорее добраться до друга, просто поговорить, почувствовать привычное тепло, услышать что-то весёлое — просто напомнить себе, что в этой школе есть хотя бы один человек, который всегда рядом. Но подняв взгляд его шаг замедлился. Ёнджун был не один. Вокруг него стояла та самая компания, та, которая не давала Уёну покоя. Те, кто насмехался, толкал, изводил его день за днём. И Ёнджун был среди них. Он не просто стоял рядом. Он смеялся. Живо что-то рассказывал, оживлённо жестикулировал, а затем вдруг произнёс, с насмешкой в голосе: — Да что тут можно другого ожидать? это же уён — Голос ёнджуна звучал совсем чужим, точно не так как раньше. Голос был громким и полным презрения. На мгновение мир вокруг будто застыл. Мгновенный ступор, всплеск адреналина — но не от страха, а от боли. Он не верил. Просто не мог поверить, что слышит это от него. Грудь сдавило, воздух перестал поступать в лёгкие. Сердце сбилось с ритма, пропустив несколько ударов, и на его место пришла глухая, обжигающая пустота. Он не мог поверить. Это не могло быть правдой. Может, он ослышался? Может, всё это просто какой-то кошмар, из которого он сейчас проснётся? Ему хотелось верить что все не по-настоящему. Но ничего не исчезло. Смех вокруг продолжался. Ёнджун не замолкал. И тогда пришло осознание. Он больше не хотел здесь находиться. Хотел уйти, сбежать, раствориться в холодном зимнем воздухе, скрыться от этой реальности, слишком жестокой, слишком невыносимой. Зима никогда никого не щадила, особенно уёна. В любом случае бежать от неё было поздно. Он стоял слишком долго, слишком неподвижно, и его уже заметили. Смех стих. Кто-то толкнул другого локтем, кивая в его сторону. Кто-то ухмыльнулся. Их взгляды устремились на него. И теперь уже было не сбежать. — Хм, верно говорят: вспомнишь лучик — вот и солнце. Неожиданный поворот событий для тебя, не думаешь, Уён-а? — Монотонный голос раздался за спиной, сопровождаемый размеренными, почти ленивыми шагами. Казалось бы, ничего особенного, но каждый звук эхом отдавался в ушах, словно раскаты грома в тишине. Холодок пробежал по спине, заставив сжаться плечи. — Разочаровался в жизни ещё больше, да? — голос стал тише, будто от этого слова могли ударить больнее. — Ну иди поплачь мамочке… Ах, точно, я совсем забыл, что её у тебя нет. Ха-ха. Как же это жалко, Уён. Усмехнувшись, он склонил голову, глядя на него сверху вниз. В его глазах не было ни капли сочувствия — только холодное любопытство, будто он наблюдал за муравьём, которого вот-вот раздавит. Эти слова не несли в себе ни капли искренности, они были ядовитой насмешкой, тщательно продуманным ударом. Что-то внутри сжалось, сдавило так сильно, что на мгновение Уён перестал дышать. Будто невидимая рука схватила его за сердце, пытаясь вырвать его наружу. Он бы с радостью ушёл, растворился, чтобы больше не слышать этот голос. Но ноги словно приросли к месту, а тело отказывалось подчиняться. — Эй! Что вы тут делаете? — резкий голос учителя заставил всех вздрогнуть. Тот вышел из кабинета, нахмурившись: — Звонок прозвенит с минуты на минуту, а вы всё ещё слоняетесь по коридору! Быстро все разошлись по классам! Этот момент оказался спасением. Пока внимание было отвлечено, Уён резко развернулся и, не оглядываясь, побежал. Ему не нужно было видеть, как насмешни ухмыльнулся ему вслед. Он и так знал это. Знал до боли. Крыша. Это место всегда было пустым, даже в самые тёплые дни. А сейчас, в холодном пронизывающем воздухе, точно не было никого. Морозный ветер больно бил в лицо, но это была терпимая боль. Она хотя бы не разрывала изнутри. Уён прислонился к холодной стене, стараясь успокоить сбившееся дыхание. Грудь всё ещё болезненно сжимало, а в ушах звенели те же слова: «Как же это жалко, Уён». Он зажмурился, прикусив губу, чтобы не позволить себе дрожать. Здесь его никто не увидит. И никто не услышит. — Ну и пусть, — прошептал он самому себе, чувствуя, как голос предательски дрогнул. — Ну и пусть… Ничего же особенного не произошло, верно? Ничего особенного… всего лишь предательство друга, которому я так доверял… — Голос срывался, разбиваясь на осколки, словно хрупкое стекло, брошенное о камень. В нём звучали отчаяние и безысходность, такие болезненные и настоящие, что он сам едва выдерживал эту тяжесть. Перед глазами вспыхнули воспоминания — яркие и тёплые, теперь обжигающие холодом. Сколько раз они смеялись вместе, делились мечтами, глупыми секретами, которые казались такими важными, и даже своими переживаниями. Разве можно было представить тогда, что всё обернётся вот так? — Почему…— вырвался шёпот, едва слышный в холодном воздухе. — Почему именно он? Почему именно со мной.. Предательство резало острее ножа. Он доверял ему больше, чем кому-либо другому. Ёнджун был единственным близким человеком для Уёна. Единственным кто поддержал после смерти мамы. И вот теперь любые воспоминания с ним казались чем-то далёким, почти чужим. Невыносимо было думать, что всё это оказалось ложью. Уён провёл рукой по лицу, холодные пальцы обожгли кожу. Глаза щипало от слёз, но он упрямо моргал, заставляя их исчезнуть. Он не мог позволить себе слабости, не сейчас. Даже если никто не видит, даже если здесь он один — ему не хотелось признавать эту боль. — Значит, для него это ничего не значило, да? — он горько усмехнулся, но в этом жесте не было ни капли радости. Только боль и горечь. — Всё это время… я был для него никем.. Словно подтверждая его мысли, ветер налетел резким порывом, пронизывая до костей. Уён сжал руки в кулаки, пытаясь удержаться на ногах под давлением воспоминаний, которые грозили сбить его с ног. Каждое слово, каждый смех, каждые слёзы которые Ёнджун позволял проливать на своё плечо, каждый взгляд, который казался таким искренним… Всё это теперь оборачивалось в ядовитую ложь, которая разъедала сердце изнутри. Он хотел закричать, выплеснуть эту боль наружу, но горло сдавило так, что казалось, воздуха не хватит даже на вздох. — Я был для него игрушкой? — слова вырвались прежде, чем он успел их осознать. — Он просто играл… со мной, с моими чувствами… Слёзы, предательские и горячие, всё-таки прорвались. Они текли по щекам, замерзая на ветру, оставляя за собой холодные дорожки. Уён знал, что должен остановиться, но не мог. Боль была слишком острой, слишком живой. — Разве он мог поступить так?.. — хриплый шёпот растворился в пустоте. — Он всегда говорил что будет рядом… Неужели он всегда врал? Он обхватил себя руками, как будто пытаясь удержать разрывающее изнутри чувство утраты. Потеря единственного друга, которого он считал родным, била больнее, чем любой удар. Она оставляла шрамы не на теле, а глубоко внутри, где их никто не увидит. Крыша была пуста, и только ветер становился свидетелем его слёз и боли. Никто не услышит, как разбивается сердце. Никто не узнает, как рушится доверие, которое казалось нерушимым. Только холодное небо, равнодушно смотрящее сверху, и пустота вокруг. Пустота, в которой он остался совсем один.