Неприкаянные

— Здравствуй, Ксавьер.       Я улыбнулась и наклонилась на каменные перила, глядя на лес, виднеющийся вдали с высоты внешней лестницы, обвивающейся вокруг замка, словно длинная спящая змея. Всё вокруг тихо дремало в прохладе юного утра. Ксавьер вышел на лестницу из каменной арки, покрытой мхом, и встал рядом, прислонившись спиной к стене. — Здравствуй. Вот это ты спряталась, еле тебя нашёл. Марта сказала, ты хотела меня видеть? — Я кивнула. Мне не удалось пересечься с ним до этого, и я попросила Марту, вызвавшуюся помочь, передать ему весточку с местом и временем. Она обладала необъяснимой способностью находить кого угодно и что угодно, и вскоре вернулась с довольной улыбкой, заявив, что записка доставлена адресату. Ксавьер заглянул в моё лицо. — Что-то случилось? Она была очень взволнована. Да и встреча в таком месте, в такое время… — Он бегло оглянулся на рассветное небо. Я повернулась к нему, набрав воздуха в легкие. Марте про свою удачу я рассказала сразу же, ища совета и боясь, что она расстроится, но глаза её радостно просияли, и она обняла меня, искренне всхлипнув в мое плечо. Теперь мне предстояло рассказать об этом Ксавьеру, и я вдруг занервничала. — Я выхожу замуж, — выпалила я, закусив губу. Он замер, уставившись на меня. Голубые глаза его непонимающе мигнули. — За кого? — За виконта де Пуассона.       Он недоверчиво усмехнулся и взъерошил волосы рукой, пытаясь найти подвох в моих словах. — Ты шутишь? — Нет. Он признался мне несколько дней назад, — я покраснела и потупила взгляд, — и попросил моей руки.       Ксавьер резко выпрямился. Улыбка исчезла с его лица. — И ты согласилась? — А я могла отказать? Это было бы глупостью, на которую не способна даже я. — И ты любишь его? — Его голос вдруг стал серьёзным. — Я… Влюблена в него. Он очень приятный молодой человек, и я к нему глубоко привязана. — Я растерялась, сбитая с толку внезапным вопросом и сменой настроения. Разговор принял неприятный оттенок, и мне вдруг стало стыдно. — Но ты не уверена. — А это важно? — В моем голосе проскользнули нотки обиды. Почему он не радуется за меня? Почему мне видится упрек в его словах? — Я имею ввиду… Никто бы не отказался на моем месте, Ксавьер. Я полюблю его со временем. Даже если нет, это мелочь по сравнению с теми возможностями, которые открывает для меня этот брак. — Прости, — Ксавьер вздохнул и потер переносицу, — ты права. Просто я волнуюсь за тебя. — Милорд обходительный и добрый, он богат, и он любит меня. — Я умоляюще взглянула на него. — Разве этого не достаточно? Это даже больше, чем я заслуживаю. — Ты заслуживаешь этого в полной мере, Софи. Я… — Он взял себя в руки и улыбнулся, и хотя улыбка была светлой и нежной, мне почудилось, что в глазах его промелькнула горечь. — Я очень за тебя рад. — Спасибо. — Я благодарно сжала его ладонь. — Я боялась, что ты осудишь меня. — Нет, что ты! Мне отрадно слышать, что твоя жизнь изменится к лучшему. — Взгляд Ксавьера потеплел, и я испытала облегчение, словно тяжёлый камень упал с моих плеч. Мнение друга было важно для меня, и совесть грызла бы меня тупыми клыками, если бы он высказал мысли, которые мучили меня последние дни: я поступаю неправильно, мое поведение лицемерно, я продалась за золотое кольцо, блестящее на моем пальце. Этот изящный подарок преподнес мне Рафаэль, когда я сказала «да»; лицо его преобразилось, он бросился в спальню, и казалось, что два крыла выросли за его спиной. Радостное волнение охватило меня, когда виконт осторожно надел на меня обручальное кольцо, когда прижал к себе, заключив в крепкие объятия, счастливый и весь сияющий каким-то особым светом, но меня вдруг уколола совесть; в глубине души мне было жалко этого восторженного мужчину, восклицающего и целующего мои ладони. Я тонула в его ласковых глазах, сердце моё пропускало удар, когда он вдруг касался моих волос, сладкое томление окутывало мои мысли, когда я глядела на колечко, красующееся на моей руке, и всё же странное чувство вины не покидало меня, и я гнала его прочь, не понимая его природу и боясь правды, которая за ним скрывалась.       Но Ксавьер промолчал, и моя совесть уснула, убаюканная его мягким одобрением.

***

Фоновый трек: «Всё сгорает», исполнитель — Гр. Полухутенко.

      Ксавьер стоял, примёрзнув к стёртыми каменным ступеням, глядя на Софи, весело размышляющую о свадебном платье, для которого с неё уже сняли мерки, и боялся, что улыбка, которую он натянул на лицо, не желая расстроить её, выглядит кривым оскалом. Он согласно кивал и смеялся вместе с ней, но от этого смеха почему-то саднило горло, и утренняя прохлада, такая ласковая и свежая, проникала под одежду противными липкими пальцами. Где-то глубоко внутри он чувствовал грохочущую пустоту, которая заполнила всё, когда он услышал заветные слова из её уст. Словно он находился в пылающей комнате, и холодное пламя лизало стены и потолок, и рушилась мебель, поцелованная этим жестоким, равнодушным алым огнём; огнём, которым горели её щеки, когда она рассказывала про предложение, которое отражалось в её глазах трепетным рассветом. Софи вновь пожала его руки, прощебетала слова благодарности и упорхнула прочь. Ксавьер остался один, ощущая прикосновение её пальцев к своей ладони, и тлеющая комната осыпалась вокруг него.       Серые хлопья пепла оседали на его плечах, на волосах, и он сидел на ступенях, глядя в розовое небо, едва прикрытое невесомыми пёрышками облаков. Нежное и робкое солнце, едва выглянувшее из-за горизонта, слепило его, и перед глазами плыло то же пламя, тот же огонь, что сжег его изнутри. Далекий лес, изумрудной стеной протянувшийся вдоль берега, окутывала бледная голубая дымка, и ему чудилось, что деревья тлеют в рассветных лучах.       Ксавьер не знал, отчего эта тоскливая горечь затопила всё его существо; он должен был радоваться за Софи, но вид её смущённого лица, лучившегося тихим счастьем, ранил его. Это было чувство, ему незнакомое и испугавшее его своей отчаянной силой, с которой оно сжало его грудь. Она вдруг стала чужой: её ласковая улыбка, которой она спасала его столько раз, успокаивающая прохлада рук, звонкий смех теперь принадлежали другому. Ксавьер поразился собственным мыслям и ему стало стыдно, но он был слабее этого чувства, накрывшего его волной и утянувшего на дно. Софи была свободна делать, что угодно, и он бесконечно принимал её свободу, но все же она была его семьёй; она сама стала его семьёй, она взглянула в его глаза и сказала это, а теперь её семьёй станет этот мужчина, и Ксавьер вновь останется в одиночестве. Он не мог винить Софи за это — лишь молча оставаться рядом, пока она в нём нуждается. Он был счастлив видеть её улыбку, но в то же время боль колола грудь серебряными иглами. Софи была рядом, а Ксавьер уже скучал по ней, и невидимая стена, теперь отделявшая их друг от друга, стояла перед его глазами завесой дождя, тонким стеклом, обжигала сердце осколком льда и таяла в его глазах.

***

      Я отправила письмо с последними известиями в фамильное поместье Брутов и с трепетом ждала ответа. Войска, в которых Калеб нес службу, были временно отброшены в тыл, и его отпуск затянулся на неопределенный период. При Генрихе борьба за Алмазные горы поутихла: в отличии от отца, он не видел спасения от всех бед на дне мифических рудников. Наконец пришла записка: «Приезжай погостить перед свадьбой. Все очень ждут. Детали обсудим при личной встрече. Твой Калеб». Я нахмурилась, смутившись этой сдержанной краткостью, но на сердце потеплело от мыслей о родном доме, где каждый уголок хранил свой маленький кусочек уюта и запах детства витал в воздухе. Я бросилась к Рафаэлю, прося о небольшом отпуске, и он кивнул, пообещав всё уладить. Собрала скромную котомку вещей, вышла на конюшню, нетерпеливо огляделась, пока седлали лошадей; села в плохонький экипаж — от кареты виконта я настойчиво отказалась, боясь, что поползут слухи, и не решаясь встретиться с ними лицом к лицу. В замковом дворе уже понемногу начали поглядывать и шептаться, но дальше этого дело не заходило. Многие заметили, что мои рабочие дни стали намного короче, а времени на безделье всё больше; словом, особые отношение виконта ко мне не осталось незамеченным. Я старательно закрывала на это глаза, стараясь не видеть эти любопытные взгляды на кухне и в прачечной.       Но сейчас веселая двойка лошадей мчалась по дороге в объезд города, экипаж слегка потряхивало на неровной дороге, вечерние лучи солнца гладили верхушки далеких домиков, жмущихся друг к другу, и столбы дыма уносились в розовое небо. По другую сторону разлилось поле, шелестящее золотистыми колосьями, и я глядела на горизонт, охваченная восторженным предвкушением. Это был конец моей первой разлуки с домом, разлуки недолгой, но от этого не менее тяжёлой.       Мы приблизились к имению, двойка гнедых остановилась у больших литых ворот, и на мои глаза навернулись слёзы, чистые и пронзительные. Я утёрла глаза, прошла по широкой дорожке к главному крыльцу, и гравий шуршал под ногами, и ветер трепал волосы, словно приветствуя меня. Остановилась у дверей, постучала медным молоточком, и сердце замерло, готовое сорваться, в любой момент упасть в объятия этого старого дома, этого зелёного сада, этого отражения детства, тоска по которому поселилась в моей груди в те далёкие дни, когда Калеб покинул город. Двери приоткрылись, экономка Нэнси ахнула и бросилась мне на шею. Я погладила её по спине и вдруг заметила, какой хрупкой и маленькой она стала; волосы её совсем побелели, новые морщинки залегли под ласковыми глазами, и во рту у меня появился слабый привкус горечи. Встретит ли она меня, когда я вновь вернусь? — Господин Калеб, господин Калеб! — Нэнси суетливо метнулась в гостиную, взволнованно восклицая. — Софи приехала, слышите? Софи приехала! Она вернулась!       Я тихо прошла за ней по ковровой дорожке и остановилась в дверях гостиной. Калеб застыл в кресле, вскинув голову и встретившись со мной глазами. Окинул меня взглядом, задержался на ладонях, сжимающих шляпку, и наконец улыбнулся. Он встал и подошёл ко мне, потянув за руку вглубь комнаты. — Добро пожаловать. — Он кивнул Нэнси, отпуская её, и она вздохнула и исчезла в дверях. — Как славно вновь видеть тебя здесь. — Здравствуй, Калеб.       Я опустилась на диван рядом с ним, сняв легкую пелерину с плеч, и задумчиво огляделась. Все было так же, как отпечаталось в глубине моей памяти. Милый граф Брут, дедушка Калеба, смотрел с портрета на стене. В остывшем камине тихо тлели угли. За окном колыхались ветви клёна. — Как будто сто лет прошло.

Фоновый трек: «Я всегда протяну тебе руку», исполнитель — Элли на маковом поле

      Повисла тишина. Глухо тикали резные напольные часы. Я взглянула в его глаза, и аметистовый блеск на дне зрачков показался чужим. — Всё хорошо? — Калеб притянул меня к себе и заключил в крепкие объятия. — Всё прекрасно, малявка. Просто ты стала совсем взрослой. Собралась покинуть гнездышко, а? — Он выдохнул мне в макушку, и мне захотелось плакать. Он сжал мои дрожащие плечи и закрыл глаза, тихо покачиваясь в такт моим рыданиям. — Ну-ну, будет тебе. Тише, тише… — Я боюсь, Калеб. Я так боюсь! Это было так неожиданно, это предложение, и я согласилась, но мне так страшно! — Чего же ты боишься, Софи? — Я не знаю. Виконт Рафаэль чудесный человек, и он любит меня, правда любит, но это ведь совсем другая жизнь! И она пугает меня… И я кажусь себе такой тщедушной, и лицемерной, и жадной! Я совсем не взрослая, Калеб, я маленькая и глупая. Скажи, что всё в порядке, пожалуйста… — Я всхлипнула и прижалась лбом к его плечу, ища в нём защиты. Осознание неизвестности, ждущей меня за этим порогом под названием «брак», которое я прятала в темноте, нахлынуло на меня. Хотя я смеялась и радовалась последнюю неделю, нервное возбуждение мешало мне спать по ночам, и я вставала засветло, проживала день, всё так же смеясь и радуясь, и ложилась в постель, чтобы вновь бесконечно просыпаться от внезапной паники. Страх будущего затопил моё сердце, и я цеплялась за Калеба, умоляя его успокоить меня, как всегда, как в детстве, словно мне всего десять лет и я разбила коленку. — Всё в порядке. Даже взрослым бывает страшно, малявка. Даже мне. Веришь?       Я отстранилась, взглянула в его лицо, такое нежное, такое знакомое, и кивнула. — Ты всегда можешь вернуться сюда, и я всегда протяну тебе руку, если тебе это будет нужно. Только попроси, и я спрячу тебя, и никто не найдет нас. Хочешь?       Я хрипло усмехнулась, вытирая слезы, и встала. Его слова успокоили шторм внутри меня. — Не говори глупости. Я хочу взглянуть на мою комнату ещё раз перед тем, как… Перед тем… Он избавил меня от необходимости произносить это вслух. Мы молча поднялись по старой лестнице, прошли по темному коридору, отворили дверь, и я шагнула в свою спальню, вдохнула запах, открыла шторы и выглянула в окно на залитый закатным солнцем сад. Качели на клёне медленно покачивались на ветру. — Располагайся, а я велю подать чай. — Хорошо. Я скоро спущусь… — Нет нужды. — Калеб замер спиной ко мне, приоткрыв дверь, и в его голосе прозвенели незнакомые мне нотки. — Чай подадут сюда.       Он вышел, и я оглядела комнату, слушая удаляющиеся шаги. Сложила белье и принадлежности в старый комод, помедлила, глядя на рисунок, который я хотела подарить Калебу на его двенадцатый день рождения, но так и не решилась — мне было стыдно вручать имениннику такие каракули. Однако сейчас тепло разлилось по телу от одного взгляда на это весёлое лицо, с любовью запечатлённое детской рукой. Достала тряпичную куклу, и глаза защипало. Я прижала её к груди и легла на кровать, глядя в потолок, и воспоминания закружились вокруг меня разноцветной чередой смеха и улыбок. Меня потянуло в сон, утомленную дорогой и слезами, и я уснула, дыша ровно и спокойно. Я была дома.       На следующее утро я проснулась позже обычного, заторможенно осмотрелась, и вскочила, поняв, что проспала, поди, двенадцать часов. А ведь времени в обрез, и скоро мне вновь нужно будет сесть в экипаж и вернуться в замок! Я торопливо умылась, причесалась и переоделась — пока я спала, кто-то оставил на столе свежее платье, таз и кувшин с водой. Удивилась, заметив поднос с завтраком. Зачем он здесь, если я могу спуститься и позавтракать на кухне, как всегда? Я пожала плечами, съела булочку с маслом, счастливая и выспавшаяся, собралась выйти и застыла: дверь была заперта.

***

Фоновый трек: «Прятки», исполнитель — Элли на маковом поле

      Калеб пришпорил бурого жеребца, и ветер хлестнул его по лицу. Ночь сурово следила за ним из-за серых туч, затянувших темное небо, роща, через которую он пронесся, качалась и в безумии тянулась к нему кривыми ветками. Он пригнулся, выскочил из стены деревьев в пустое поле, белеющее колосьями, и натянул поводья. Конь остановился, возмущенно фыркнув, и Калеб спрыгнул на землю и попытался отдышаться.        Он сбегал от дома, от Софи, от её заплаканных серых глаз, от опухших губ, произносящих чужое имя; бежал прочь от вскрытого письма, написанного её рукой, брошенного в камин в нелепой надежде, что оно сгорит и слова, жутко чернеющие на пергаменте, станут неправдой.       Прежде ему казалось, что он потерял Софи, когда она покинула дом и перебралась в замок, но он ошибался: тогдашнее «никогда не вернётся», которое он крутил в голове, сжимая кулаки в приступах тоски, было лишь блажью его избалованного сознания. Настоящее «никогда» наступило сейчас, когда она вошла в комнату, встретившись с Калебом взглядом, тоненькая и напуганная, и разрыдалась на его груди, умоляя утешить, молча прося защитить её от этого глупого брака, который навис над ней, как топор палача. Перед ним предстало два пути: отпустить её или укрыть от этого большого жестокого мира, который она не знает, который пугает её; и он сделал свой выбор. Ключ от её комнаты, такой крохотный, оттягивал его карман, как булыжник.       Перед Калебом смутно проявилась комната Софи и она, овеянная сияющей дымкой, мирно спящая с куклой в руках. На мгновение ему привиделось, что она вновь стала ребёнком. Он подошёл, стараясь не разрушить этот волшебный сон, это хрупкое спокойствие, которое наконец окутало Софи, измождённую испытаниями, ждавшими её там, во дворце. Последние лучи солнца дрожали на её ресницах, тихое дыхание мерно вздымало грудь. Поцелованная этим закатом, невинная и беззащитная, она вдруг показалась ему святой, и внезапное безумие охватило его. Калеб опустился на колени, взял ладонь Софи в свои руки и прижался к ней губами, шепча её имя, словно заклинание. Ему до боли захотелось смять и испортить этот небесный образ, разрушить его и вновь собрать воедино по своему образу и подобию, чтобы впредь она принадлежала лишь ему, чтобы никто более не позарился на эту всемогущую невинность, которую источало всё её существо. Он почувствовал, что замер на острой грани невозврата. Зверь, прячущийся в тени его сознания, взглянул в его лицо светящимися во мраке глазами, и Калеб испугался этого немигающего взгляда — это были его собственные глаза. Вкрадчиво переступая мягкими лапами, зверь подошёл к Калебу и вложил в его руку ключ.       Софи велела ему не говорить глупости — о, он не будет. Он просто сделает то, о чем сказал. Он спрячет её, даже если для этого придется запереть тысячу засовов, даже если Софи никогда не простит эту «глупость». Но внутри себя Калеб был уверен, что сумеет выслужить её прощение. Разве не оттает её сердце, когда она поймет, что он пошёл на это ради неё? Ради её безопасности, её счастья? Ведь вот оно, её счастье — этот дом, этот сад, эта комната! Сколько раз она смеялась в этих стенах, сколько раз была счастлива — и будет в дальнейшем, иначе быть не может. Это их крепость, их тайное место, и пусть она пока не знает этого, пусть думает, что он сумасшедший, знание придёт со временем. Их связь крепче всего. Она может дрогнуть, но не порваться.       Нет, он не мог отпустить её. Отпустить — значит потерять. Калеб думал об этом, и эта мысль, как ему казалось, уже пережитая, кружила голову стаей голодных ворон, готовых склевать его обессиленную душу. Он спрячет Софи, лишь бы не дать ей спрятаться от него самой — ведь тогда он не сможет найти её, не сумеет сказать те слова, что он таил в себе долгие годы, годы мучительные, сладкие и трепетные. Ветер завыл в кронах деревьев, словно разделяя его тоску, ноющую где-то под кожей. Софи думает, что не нуждается в нём, что может уйти, но это не так. Он нужен ей. Нужен, чтобы утереть её слезы, чтобы гладить округлые хрупкие плечи, чтобы дать почувствовать себя дома. Только Калеб умеет любить её. Он знает её наизусть: все выражения её лица, каждый тон голоса; ему чудилось, что он знает даже каждую ресницу, каждую вену на белых запястьях. Он не даст ей совершить ошибку. Он спасет её, как всегда.