Неприкаянные

— Поешь немного. Не стоит устраивать забастовку таким образом, Софи.       Калеб ласково погладил меня по голове и придвинул поднос с едой ближе. Я упрямо поджала губы и оттолкнула его руку. В комнате я провела неделю, ни разу не перешагнув за порог. Калеб заглядывал ко мне несколько раз в сутки, приносил пищу и одежду, оставлял на столе стопки моих любимых книг и подарки; никого другого он ко мне не пускал. Книги я взяла, пытаясь спастись от скуки, которая душила меня в этих четырёх стенах, но к еде не притрагивалась первые три дня. Это был мой протест, вымученный бунт — не станет же Калеб держать меня здесь и наблюдать, как я медленно умираю от голода. По крайней мере, я на это надеялась, но еда с каждым часом становилась всё соблазнительнее, а Калеб всё непреклоннее, и моя надежда таяла на глазах. Наконец я сдалась и позволила ему покормить меня, прежде чем снова принять добровольный пост. Я глядела в его лицо и не узнавала этого жёсткого мужчину, равнодушно улыбающегося на все мои слезы и просьбы. Когда же он так изменился? Кто этот незнакомец, заменивший моего сердечного друга?       Калеб вздохнул в ответ на моё молчание, взял в руки посеребрённую щётку для волос и сел на кровать рядом со мной. — Я купил ее для тебя. Нравится? — Он осторожно расплёл мою косу и начал расчёсывать длинные волнистые пряди. — Хочешь принять ванну? — Я хочу уйти. — Я велю Бриджит нагреть воду. Я знаю, что тебе нравится сидеть в кипятке, малявка. — Он усмехнулся, и его дыхание обожгло мою шею. Я отодвинулась и сглотнула слёзы, накатившие нежданной волной. Прикосновения его, нежные и заботливые, были мне противны; от ласкового взгляда, на дне которого чудилось что-то пугающее, хотелось спрятаться. — Калеб, я хочу уйти.       Он промолчал, как обычно делал, когда мы касались этой темы. Стоило мне заговорить о своей свободе, Калеб словно переставал слышать меня. Он отворачивался и переводил разговор, как будто мои мольбы были капризом избалованного ребёнка, как будто всё хорошо и он не запирает дверь каждый раз, когда выходит из комнаты. — Пожалуйста, — я всхлипнула и повернулась к нему лицом, — я прошу тебя, Калеб. Отпусти меня. — Я не могу. — Он улыбнулся своей привычной непроницаемой улыбкой, пряча под ней мысли и чувства, и вытер слёзы с моей щеки. — Ты поймёшь, Софи, ты поймёшь это позже.       Калеб поднялся на ноги и подошёл к двери. — Поешь, хорошо? Хотя бы немного. Мне тяжело видеть, как ты слабеешь, так что смилуйся надо мной.

Фоновый трек: «Легион», исполнитель - Flëur

      Дверь скрипнула, в замке повернулся ключ, и я обняла себя руками, стараясь успокоить рыдания, рвущиеся из груди; сердце пронзительно колола обида. Он был моим другом. Он предал меня. Я чувствовала себя беспомощной больной зверушкой, запертой в уютной клетке. Время текло мучительно медленно, и страх завладевал мною с каждой минутой все больше: а если он никогда не отпустит меня? Если я проведу всю жизнь здесь, наедине с ним и глупыми безделушками, которыми он завалил комнату, пытаясь утешить, отвлечь от кошмаров, кроющихся в замочной скважине, и заглушить звенящее между нами отчаяние? Я была немой куклой, которую он одевал, которой расчёсывал волосы и менял наряды, и несколько долгих дней этой жуткой игры в семью вымотали меня до предела. Всё моё существо рвалось наружу, прочь из этой спальни, такой же глухой к моим страданиям, как и мой милый мучитель. Калеб видел, какую боль причинял мне, но не думал остановиться. Или думал, но было слишком поздно? Он гладил меня по голове, когда я рыдала, омерзительно нежный, издевательски понимающий; во взгляде этих родных аметистовых глаз скользило что-то тёмное, что-то лихорадочное, и я боялась заглядывать в этот вкрадчивый омут.       Поначалу я подумала, что это шутка и Калеб разыгрывает меня, что он вот-вот откроет дверь и рассмеется. Но этого не происходило, и ощущение смутной беды не покидало меня. Я сжималась в комочек и ждала, бесконечно ждала, но никто не приходил спасти меня. Солнце поднималось и опускалось за окном, луна появлялась и таяла, роняя невесомые слезы на подоконник, часы на столе тихо тикали, внизу слышались голоса слуг, и я слушала эти голоса и медленно сходила с ума. Непонимание сменилось отвращением, крики злости — усталыми слезами, ярость, нахлынувшую вместе с осознанием, заменило тихое отчаяние. Если прежде я бросалась к двери, услышав знакомые шаги в коридоре, то теперь мне хотелось спрятаться от этого рокового звука, неумолимо приближающегося, мучающего меня в редкие минуты сна. Калеб входил в комнату, неестественно веселый и спокойный, брал меня за руку, и я чувствовала себя грязной от этих прикосновений. Он ложился головой на мои колени и молчал, глубоко дыша, а я держалась, чтобы не столкнуть его на пол.       Когда Калеб был рядом, мне было страшно; когда покидал меня, я начинала тонуть в тоске. Я засыпала и видела тонкую полоску песка, алые морские воды, дышащий свежестью сад, спокойные голубые глаза, взъерошенные кудрявые волосы… Но когда я просыпалась, передо мной вновь была пустая комната, глядящая на меня пустыми глазницами окон.       Как там мои друзья? Заметили ли, что я не возвращаюсь? Волнуются ли? А виконт? Лишь бы он не решил, что я бросила его и сбежала, лишь бы не забыл обо мне, лишь бы нашёл меня! Я достала тонкое золотое колечко из-под перины и, помедлив, надела на палец. Я спрятала это маленькое сокровище от Калеба, пытаясь сохранить хотя бы одну частичку той славной жизни, которая осталась за порогом комнаты, теперь отделенная от меня огромной пропастью. На одном конце этой бездонной пропасти источала тепло беззаботная болтовня Марты, тихая улыбка Ксавьера, сияющий взгляд милорда Рафаэля, а на другом замерла я, с опухшими глазами, маленькая и ослабшая, с тонкими холодными пальцами Калеба Брута, ласковыми кандалами сомкнувшимися на моей шее.       В ветвях старого клёна щебетали птицы, счастливые, беззаботные, свободные, и от их звонких песен болезненно сжималось сердце. Слишком много раз я слушала эти трели вместе с Калебом, гуляя по саду, играя в глупые детские игры, и юные птички перекликались над нашими головами. Теперь их больше нет, их место заняли заняли другие, внезапно повзрослевшие птенцы. Другой ветер овевает розовые кусты, другое солнце ласкает лужайку. И мы другие. Нет больше ни наших птиц, ни нас самих. В какой миг эти смешные игры зашли так далеко? Я не знала. Или делала вид, что не знаю?

***

Фоновый трек: «Возможно», исполнитель - Мы

      Калеб вдохнул прохладный вечерний воздух, предвещающий близкую осень, и взглянул в чистое небо. Он покинул дом и неспеша направился прочь, в сторону города. Ему теперь некуда и незачем было спешить. Софи больше не исчезнет, она надежно спрятана ото всех в самом глубоком месте его души, в самом милом уголке его дома. Пусть сердце дрогнуло и дало трещину, когда она заглянула в его лицо, отказываясь верить, спрашивая, шутка ли это. Пусть трещина пробежала по всему телу, когда первая слезинка сорвалась с дрожащих ресниц и скользнула по нежной щеке. Пусть кулаки сжимаются до боли каждый раз, когда он видит её отрешённую спину. Пусть осознание страшной беды нависает над ним, неумолимое, непреклонное, невидимое. Это был его выбор, и он его сделал.       Калеб шагнул за край, а когда обернулся, не увидел пути обратно. Зверь оскалился и сел рядом, глядя на Софи расширенными зрачками. Она спросила, отчего дверь была заперта, а он не ответил, и его молчание эхом отозвалось в пустоте. Гроза, сверкнувшая в её глазах, обрушилась на них, и Калеб ушёл, испугавшись этого пронзительного взгляда, оставив Софи рыдать наедине с бурей, которую он же и принёс. Его маленький рай трещал по швам, крошечные кусочки идеальной жизни откалывались и падали в его ладони, и Калеб разрывался между желанием сбежать и тягой вернуться, сесть рядом с ней, коснуться её волос, вдохнуть запах, теперь принадлежавший только ему. Софи похудела, под глазами пролегли синие тени, губы её, искусанные и бледные, едва шевелились, когда она говорила, и всё же, несмотря на боль, которую Калеб испытывал при взгляде на её страдания, тягучее удовлетворение завладевало им, и он медленно увязал в нем, не чувствуя дна ногами. Ослабшая и измождённая, Софи теперь всецело была в его власти, и лишь он определял её будущее. Он помогал ей укладывать волосы, кормил, когда она наконец сдавалась и принимала пищу из его рук, скупал яркие вещицы и украшал ими её спальню, и это казалось до странного правильным.       Однажды, убедившись, что Софи уснула, Калеб спустился вниз, и взгляд его упал на небольшой портрет матери, скромно приютившийся в конце холла. Он мало помнил её — она все время болела и подолгу не покидала свои комнаты, не в силах заниматься сыном. Умерла она так же тихо и незаметно, как и жила, и Калеб почти не заметил разницы, разве что отец стал строже. Граф Брут заботился о жене по-своему: изредка навещал и дарил изящные безделушки, гладя её руки, шепча извинения, и вновь пропадал по делам. А она всё ждала следующей встречи, безмолвная и бесцветная, и краски наполняли её жизнь лишь рядом с мужем, в краткие минуты свиданий. Но какой улыбкой озарялось её лицо! Маленький Калеб стоял за спиной графа и глядел на эту незнакомую женщину, сияющую, источающую свет всем телом, на отца, в исступлении целующего её ладони, и думал: вот она какая, любовь.       И теперь, заплетая волосы Софи в косу, украшая их новой лентой, Калеб понимал, что это любовь, такая, какой она должна быть. Пусть Нэнси удручённо вздыхает и провожает его косым взглядом, пусть сплетничают слуги, пусть Софи шепчет, что он ненормальный, что он сошел с ума. Кто обозначил рамки нормального? Кто сказал, кто утвердил эти правила? В любви правил нет, есть только сердце, замирающее от случайно встретившихся глаз, только щёки, краснеющие от мыслей об обнаженных плечах, только сны, мучающие своей сладкой прелестью, только тепло маленьких ладоней, когда-то державших его руку там, в яблоневом саду, только спокойствие, оплетающее его тело, когда он несмело опускается головой на её колени. Есть только он, только она, только они, и ничего больше, и лишь смерть одного из них может порвать невидимую связь, протянувшуюся когда-то от одного детского сердца к другому.

***

      Ксавьер вытянулся на траве, подложив руки под голову, и задумчиво уставился на ночное небо. Быть может, сейчас Софи смотрит на те же облака, видит те же звёзды? Нет, она, пожалуй, уже крепко спит в своей кровати, в кругу семьи. Но отчего она не вернулась через обещанные два дня? Что помешало ей? Смутная тревога охватила Ксавьера, и он резко сел, стараясь прогнать это чувство прочь. Оно поселилось в нем в тот день, когда Софи должна была вернуться в замок, и преследовало его тихой тенью, ходило по пятам, навязчивое и нервное. Он стоял на посту, а тревога дышала ему в спину, крича: «Беги! Найди!», но он лишь еще больше выпрямлялся и отмахивался от неё. Теперь же отмахнуться не получилось: тревога вцепилась в него, впилась тупыми клыками, и он взглянул на окно спальни Софи. В комнате горел свет — Марта еще не спала.       Спустя полчаса Ксавьер постучал в дверь и неловко замер, когда встревоженная Марта появилась на пороге. Глаза её, загоревшиеся было восторгом, потухли. — Ах, это вы. Доброй ночи, мсье. Чем могу быть полезна в такой час? — Здравствуйте, — Ксавьер переступил с ноги на ногу, — вы думали, что я — это… — Да, — Марта вздохнула, поправила шаль на плечах и впустила его внутрь. — Я думала, что Софи вернулась.       Ксавьер опустился на предложенный ею стул и окинул комнату взглядом. Свеча на узком письменном столе заговорщицки мигнула. — От неё никаких вестей?       Марта покачала головой. — Никаких, мсье. Я думала, Софи напишет, почему она задерживается, но… Вы думаете что что-то… Произошло? — Я не знаю. — Он вздохнул и сцепил пальцы. — Софи не похожа на человека, который может вот так исчезнуть. — Да, я согласна. Она ведь была так воодушевлена свадьбой! — Ксавьер сдержал желание поморщиться и кивнул. — И милорд Рафаэль, он же места себе не находит, всё обивает мой порог, представляете? Всё спрашивает и спрашивает! Сам приходит сюда! К слугам!       Ксавьер не разделил её восхищения по поводу самоотверженности виконта и промолчал. Марта снова вздохнула и продолжила. — И вы знаете, я ей писала, а в ответ — ничего! Разве так можно? — Он взволнованно вскинул голову. — У вас есть её адрес? — Ну разумеется! Она в усадьбе Брутов, это недалёко от города, где-то в трёх милях от Хавода. Моя тетя когда-то прислуживала там на кухне, правда, недолго… — Спасибо, — Ксавьер вскочил и бросился к двери, — спасибо, доброй ночи! Прошу прощения за беспокойство!       Он исчез во мраке коридора, и Марта бросилась за ним, но настигла только звук быстро удаляющихся шагов. Она пожала плечами, тихонько ворча под нос, и закрыла дверь.       Холодный воздух вопросительно скользнул по лицу, когда Ксавьер запряг белого жеребца и украдкой вывел его из конюшни. Черный лошадиный глаз блеснул в темноте, конь фыркнул, недовольный такой спешкой, и Ксавьер успокаивающе погладил его по шее. Тревога, сидящая у него на плечах, возликовала, добившись своего. Он взлетел в седло, поддал каблуками и скрылся за задними воротами замка, замеченный разве что устроившейся на сене кошкой, лениво проследившей за ним взглядом и тут же снова задремавшей.       Молясь, чтобы боги не запутали дороги, которые Ксавьер знал плохо, он нёсся по пустым улицам Хавода. Пересек мост, ведущий к развилке, и в замешательстве остановился, не решаясь, куда направить лошадь. Чертыхнулся и взял левее. Боги, лишь бы не прогадать! Тревога улюлюкала и лаяла где-то позади него, подгоняя, торопя: «Скорей! Скорей!». Ксавьер не знал, отчего ему так боязно, отчего так сжимается сердце при мысли о зловещей усадьбе Брутов. Он никогда не был в тех местах, никогда не видел ни поместья, ни его обитателей, но какое-то мрачное предчувствие не покидало его. Звезды молча следили за ним сотнями крошечных глаз.       Наконец, не заметив, как закончилось белеющее в лунном свете поле, он увидел вдали рощу, за которой горели огоньки окон. Приструнил коня, мягко спрыгнул на землю, скрытый черными стволами деревьев, и тихо прокрался через кусты, стараясь успокоить сбившееся дыхание. Перед ним раскинулся высокий витой забор, огораживающий небольшой особняк. Ксавьер дёрнул ворота, но они не поддались — крепкий замок металлически звякнул в тишине ночи. Тогда он прошёл вдоль забора, ведя коня под уздцы, и остановился у калитки, ведущей на задний дворик. Здесь тоже было заперто, но калитка была не в пример ниже ворот, и он привязал жеребца и перемахнул через узорные железные прутья.       Тихо ступая, он подошёл к узкому крыльцу черного хода и задумался. Вломиться тайком, как вор, или всё же зайти через парадные двери, как порядочный человек? Разгоряченный духом приключений, он всё же не смог заглушить голос совести и направился к широкой главной дорожке. Постучал в дверь и вскоре услышал торопливые шаги. — Кто там? — В проёме показалось лицо старушки, освещённое огрызком свечи. — Батюшки, вы кто? — Здравствуйте. Прошу простить меня в столь поздний час, но я по неотложному делу. Меня зовут Ксавьер Дезавю, я друг Софи. Могу я её увидеть?       Старушка тихо ахнула и впустила его внутрь. Он прошел за ней по темному коридору на кухню, где она оставила его в одиночестве, пообещав передать его слова хозяину. Ксавьер замер, слушая, как размеренно тикают часы где-то в глубине дома, и осознание совершенного поступка набатом застучало в висках. Он покинул дворец, не получив на то разрешения, и если об этом узнает его величество, он наверняка будет весьма недоволен. К тому же Ксавьер потревожил обитателей дома глубокой ночью, ведомый лишь неясными подозрениями, которым он не мог придать форму даже в своём сознании. Что он скажет Софи? Что скажет Калебу Бруту?       Женщина вернулась, скрипнув половицей, и он резко обернулся. — Я… — Она кашлянула и взмахнула рукой, подзывая его к себе громким шёпотом. — Я проведу вас. Следуйте за мной. Только… Не шумите, прошу вас.       Ксавьер недоуменно последовал за ней, мельком оглядывая спящий дом. Они поднялись на второй этаж, прошли в конец коридора и остановились у закрытой двери. Старушка взглянула на него, и он заметил отчаяние в блеклых голубых глазах, подсвеченных лунным светом, падающим из маленького круглого окна под потолком. — Да помогут вам боги. — Она протянула ему ключ и ушла, стараясь ступать как можно тише. Ксавьер открыл замок, чувствуя, как потеют его ладони, и вошёл внутрь небольшой тёмной спальни. На кровати спала девушка. Он шагнул ближе, глядя на разметавшиеся по подушке волосы, и узнал Софи. — Софи… — Он присел на одно колено рядом с постелью и осторожно дотронулся до её плеча. — Софи!       Она внезапно проснулась, словно вынырнула из холодного омута, широко раскрыв глаза, глубоко глотнув ртом воздух. — Что… — Софи уставилась на него, вскинув руку в защитном жесте. — Это я, Ксавьер, слышишь? Всё в порядке. Тебе снился кошмар? — Она не ответила и обвила руками его шею. Он смутился и хотел было что-то сказать, но вдруг заметил, что она дрожит. — Что случилось? — Нет, нет, говори шёпотом! — Софи отняла лицо от его плеча и взглянула на него. Ксавьер увидел, что по лицу её бегут слезы. — Откуда ты здесь? — Я волновался, и… — Нет, потом, всё потом, нам нужно уйти. Пожалуйста, давай уйдем, я все тебе расскажу, только…       Ксавьер кивнул и поднялся, окинув комнату взглядом и прикинув высоту этажа. — Через дверь? — Нет, он может услышать… — Хорошо. — Ксавьер не стал задавать вопросов. — Здесь достаточно высоко, но если я спрыгну первым, то смогу поймать тебя. Вставай. Где твоё платье? — Калеб принесет его утром. — Тогда возьми это. — Он снял мундир и накинул его на Софи поверх длинной ночной рубашки. — Обуви тоже нет?       Она покачала головой, и он удручённо вздохнул. — Не страшно. Смотри, я сейчас спущусь, а ты следуй моим словам, и всё будет хорошо, ладно? — Софи кивнула и замерла. Ксавьер открыл окно, встал на подоконник и мягко спрыгнул вниз. Приземление вышло неудачным — слишком высокие были потолки первого этажа, и лодыжку пронзила острая боль. Ксавьер поморщился, закусил губу и выпрямился, натянув на лицо улыбку. — Прыгай. Только осторожно, сначала повисни на руках, можешь? Отлично, а теперь отпусти. — Софи послушалась и рухнула на него сверху. Он поймал её, слегка покачнувшись и сдержав ругательства, просящиеся с губ. Лодыжка снова напомнила о себе. — А теперь бежим.       Он взял её за руку и быстро повёл прочь, крепко сжимая её ладонь. Софи молчала, тихо всхлипывая и переступая босыми ступнями по траве. Ксавьер помог ей перебраться через забор и перемахнул сам, стараясь забыть о больной ноге. Отвязал жеребца, усадил Софи в седло и вскочил следом, схватив поводья и направляя коня вглубь рощи. Все трое белели в темноте: белый конь, белый мундир, белая ночная рубашка. Луна выглянула из-за туч и коснулась их серебряными лучами, провожая на пути домой. Где-то вдали взвыл волк.