Неприкаянные

— А потом… Потом ты появился на пороге и спас меня.       Я вздрогнула и поежилась, закончив свой непростой рассказ. Ксавьер молча слушал, ни разу не перебив меня, и я могла только гадать, какое лицо было у него в эти минуты. Дорога обратно заняла больше времени, чем обычно — ехать вдвоём в одном седле было весьма неудобно, к тому же по понятным причинам мы не стали пересекать город напрямую. Приличия забылись на время этого тяжелого путешествия, и я прижалась к нему спиной, пытаясь согреться. — Боги… Что заставило его поступить так с тобою? — Ксавьер вздохнул мне на ухо, и я горько улыбнулась, глядя на темную дорогу. — Любовь. — Но ведь это насилие. — Да, — согласилась я, — но Калеб назвал это любовью. Самое страшное, что он и правда так считает. Он уверен, что любит меня. Но… Если бы он любил, то отпустил бы меня.       Удручённое молчание повисло между нами, нарушаемое только тихим цоканьем копыт по дорожной пыли. Мы наконец приблизились к замку, и Ксавьер выбрал путь в объезд холма, скрываясь от нежеланных взоров. Жеребец устало перебирал ногами, поднимаясь по крутой тропинке. Завернув в тень нескольких деревьев, одиноко покачивающихся недалеко от задних ворот, Ксавьер спрыгнул с коня и подал мне руку, помогая спуститься. Глаза его блестели в предрассветной темноте. — Останься здесь, а я отведу лошадь в стойло и принесу тебе одежду. — Хорошо. — Я кивнула и плотнее закуталась в его мундир, прячась от прохладной августовской ночи. — Постой! Милорд Рафаэль… Он волновался обо мне?       Ксавьер, направившийся было во дворец, замер спиной ко мне. — Волновался. — Это он послал тебя за мною? — Я задержала дыхание, трепетно ожидая его слов.       Он помедлил и глухо ответил: — Да.       Я с облегчением выдохнула и взглянула на колечко, отражающее свет тающей луны, слушая удаляющиеся шаги Ксавьера по влажной от росы траве. Милорд не забыл меня. Радость от свободы, окружавшей меня, вскружила мне голову. Босые ноги холодила трава. Запоздалая усталость вдруг навалилась на меня, и я села, прислонившись спиной к стволу дерева, и взглянула на бесконечное небо, более не ограниченное рамой окна. Я свободна. Эта мысль пронзила меня, окрыляющая, летящая, и я смахнула слезы, пообещав себе больше не плакать. Я успела вдоволь нарыдаться за эту мучительную неделю, и теперь мне хотелось насладиться спокойствием, царящим здесь, в спящем замке.       Ксавьер вернулся, равеяв мою сладкую дремоту. Смущённо отошёл в сторону, давая мне переодеться, и приобнял за плечи, помогая идти. Я и забыла, насколько ослабла за эти дни! Мы украдкой прошли через двор, прячась в тени стены от зевающего конюшего, и скрылись в дверях кухни. Прошмыгнули по потайной лестнице, спрятавшейся за главным холлом, и я устало удивилась — сколько еще знаний Ксавьер таит за своей невозмутимой улыбкой? Мы поднялись на второй этаж, вышли в коридор с комнатами слуг и остановились у моего скромного жилища. Ксавьер осторожно постучал, и из дверей высунулась сонная Марта. Она увидела меня, громко ахнула и кинулась мне на шею; весь сон выветрился из неё за секунду. — Софи, милая, как же так! Мсье Дезавю слегка просветил меня про, кхм, мистера Брута, и знаешь, я просто в шоке! — Я слабо улыбнулась и хотела было ответить, но она шикнула и завела меня внутрь, усаживая на кровать. — Нет-нет, ты проходи, сначала мы тебя уложим, а всё остальное потом! Моя голова коснулась знакомой тонкой подушки, меня укрыли двумя одеялами — Марта пожертвовала мне своё, громко вздыхая и причитая, — и я провалилась в сон, мягкий и пушистый, не боясь услышать размеренные твердые шаги и ключ, поворачивающийся в замочной скважине. Ксавьер ласково коснулся моих волос, простился с Мартой и вышел прочь.

***

Фоновый трек: «This Is How I Disappear», исполнитель — My Chemical Romance

      Разорванный листок, разлетевшийся по полу, обиженно улыбался клочками детского рисунка. Кукла впечаталась в стену и упала с омерзительным мягким стуком. Рассвет скалился в окна, заливая спальню презрительным розовым светом, смеясь над безумцем, упавшим на колени и зарывшимся лицом в постель. Калеб Брут беззвучно плакал, сжимая покрывало пальцами, кусая мягкую ткань, и не пытался успокоить смерч, сметающий его разум, разрывающий внутренности. Стены пялились на него изодранными лоскутами обоев, шатающимися дверцами укоризненно косился опрокинутый комод, жалобно вздохнули обломки стула и умерли в этой пустой комнате. Умерли привидения сорванных занавесок; умерла, сломав шею, кукла, лежащая на полу; умерло детство, воспламенившееся за одно мгновение, опавшими листьями скорчившееся в языках пламени.       Пламя жрало всё вокруг, и Калеб хрипло дышал, не зная, куда деться от этого всеядного, всеобъемлющего пожара. Зверь метался на дне его сознания и скулил, поджав хвост, а алые огненные языки лизали его лапы и жадно ловили капли слюны, капающие с ощетинившейся морды. Он ведь знал, что однажды это случится. Знал, что она уйдёт. Калеб не смел признаться себе в этом, но знание жило в нём долгие годы, прячась под толстым пластом самообмана. А теперь этот пласт треснул, и накалившееся докрасна откровение вырвалось, испуская огненные волны, и Калеб тонул в этом кровавом море, отчаянно хватая ртом воздух, обжигающий лёгкие.       Но нет, это снова обман, снова ложь, которую в его уши шепчут собственные губы. Дело не в том, что Софи ушла, и горит вовсе не эта жуткая правда; полыхают мосты, которые она сожгла, уходя от него. По тонкой ниточке, связывающей их, пробежала искра, злая и безумная, и нить затлела, оставляя ожоги, черными пятнами расползающиеся по сознанию Калеба. Прежде, боясь, что она уйдёт, он всё равно знал, что это не будет концом; даже если Софи выйдет за другого, это не конец, это лишь огромная пропасть, и он всё равно будет теплиться в её сердце. Но после преступления, совершенного против Софи, против её жизни, тела, души, после этого акта непростительного насилия он умер для неё.       Если бы она была потеряна для него, Калеб смог бы жить дальше, но теперь он потерян для неё. Это смертельный приговор. Быть потерянным для Софи значит быть потерянным для всего мира, оставленным всеми богами, отвергнутым всеми людьми.       Калеб замер и вдохнул её запах, всё еще хранящийся на одеяле. Буря устала бушевать и затихла, отдав своё место пустоте. Софи чувствовала то же, сидя в этой комнате и метаясь из стороны в сторону, чувствуя, как рвётся их привязанность? Спальня, казавшаяся ему уголком рая, вдруг стала холодной клеткой. Боги, через что он заставил её пройти! Раскаяние затопило его, но было поздно. Не у кого было просить прощения, некого было умолять. Нет, нет, она упряма, но он упрямее! Он всё исправит, он сможет, он найдёт способ… Калеб стянул одеяло и укутался в него, привалившись спиной к кровати.       Всё будет хорошо. Он сжал и разжал пальцы, приходя в себя. Наступит новый день, Софи залижет раны, боль утихнет, и он вернёт её, нужно лишь время… Это не Калеб всё разрушил, напротив, он пытался всё сохранить! Он строил для неё рай, но кто-то помешал ему, кто-то уронил зажжённую свечу и устроил этот беспорядок.       Уверенность вновь затеплилась в его груди. Он сбился с пути, допустил ошибку, когда пошёл на такой отчаянный шаг и запер Софи. Это было слишком, но его можно понять. Он лишь хотел защитить её, и любой бы сделал то же самое на его месте. Его отец поступил бы так же. Пламя затухло, и зверь успокоился, повёл ушами и лег рядом, облизывая обожжённые лапы. Сначала надо найти предателя и разобраться с этим бардаком. — Нэнси… — Калеб поднял глаза на дверь. — Выходи. Я знаю, что ты там. Я слышу, как ты плачешь.       Нэнси вошла, боязливо оглядывая разгромленную комнату, прижимая худые старческие руки к груди и всхлипывая. — Господин, да что же это… Что же вы… Наделали? — Что я наделал? — Калеб встал и вкрадчиво подошел к ней, пристально глядя в глаза. — Что ты наделала, Нэнси? — Тот человек, он пришёл за Софи, и я… — И ты впустила его в мой дом, к моей дражайшей подруге, и дала ему украсть её. — Но ведь она мучилась! Я не могла более слышать, как бедняжка плачет. — Нэнси взглянула на него, и он удивился твердости, вдруг промелькнувшей в её голосе. — Я люблю вас всем сердцем и желаю вам счастья, и ей тоже. Это не было счастьем ни для кого из вас.       Она вдруг выпрямилась и помолодела. Страх пропал с её лица, в глазах появилась строгость, с которой она отчитывала его в детстве. — Если вы хотите, чтобы она была счастлива, найдите в себе силы отпустить. Вы больны, господин, и я не могу смотреть, как вы страдаете. Вылечите себя, дайте время себе и Софи, и она сама вернётся и дарует вам прощение.       Калеб замер, ресницы его растерянно дрогнули, но когда он заговорил, в его голосе послышалась сталь. — Спасибо, Нэнси, но не думай, что можешь отчитывать меня, как прежде. Проследи, чтобы здесь навели порядок, и… Не вмешивайся более в мои дела.       Он улыбнулся и вышел вон.

***

      Я вошла в покои виконта и замерла на пороге, глядя на его спину. Он глядел в окно, взволнованно барабаня пальцами по подоконнику. Меня вдруг затопила головокружительная нежность к этой спине, вдруг ставшей такой родной и желанной, и я тихо подкралась сзади и прильнула к нему. Рафаэль застыл и накрыл мои руки своими. — Софи? — Голос его дрогнул. — Да, милорд. — Я закрыла глаза и вдохнула сладкий запах духов. Он обернулся, слегка отстранившись и окинув меня внимательным взглядом. — Слава богам, голубушка, ты здесь! Цела, здорова? Я места себе не находил… — Месье Ксавьер уже рассказал мне, милорд, — перебила его я. — Что? — Он недоуменно блеснул глазами, и я хихикнула, удивляясь его актёрской игре. — Что это вы послали его за мной. Что вы волновались и отправили его на мои поиски, и он пришёл спасти меня, как настоящий рыцарь. — Вот как… — Рафаэль озадаченно тряхнул волосами и усадил меня на софу, опустившись рядом. — Что ж, расскажи мне про свои приключения. Что так задержало тебя? — Ах, это долгая история… — Я весь в твоём распоряжении. — Я смутилась, встретив его взгляд, тёплый и трепетный, и неловко сжала ткань юбки. — Мой… Как бы это объяснить… Сын моего прежнего хозяина, графа Брута, запер меня в комнате. — Что? — Он усмехнулся, и я слегка растерялась. — Понимаете, у нас были очень близкие дружеские отношения, мы выросли как брат с сестрой и очень друг к другу привязаны… Были привязаны. — Я исправилась и опустила голову, подбирая слова. — И когда Калеб узнал, что я выхожу за вас замуж, он счёл это… Опасным, и запер меня, чтобы спасти от выдуманной им угрозы.       Улыбка сползла с лица Рафаэля, лиловые глаза его, вдруг слишком серьезные, заглянули в мои, словно пытаясь понять мои чувства. — Но не стоит переживать, теперь всё хорошо! Я вернулась и больше не исчезну, так что не волнуйтесь.       Я сказала это, и мне стало так легко и приятно, будто эта страшная неделя и правда стала просто пустяком, маленькой неприятностью. Разве важно, что случилось в прошлом, пусть и недавнем, если мой жених сидит рядом, такой взволнованный, такой славный, за окном светит солнце, а впереди меня ждёт жизнь, полная тепла и спокойствия? — Милая моя, что же ты такое говоришь? — Рафаэль заключил меня в объятия, гладя мои волосы, и голос его стал совсем расстроенным. — Если бы я только знал… Надо было сразу приехать за тобой, а я ждал, как дурак… — Нет, милорд, — выдохнула я, — вы сделали более, чем достаточно. — Нужно разобраться с этим Брутом, пока не поздно! Что он себе позволяет? Я расскажу Генриху, и мы… — Нет нужды. Калеб… Уже достаточно наказан. — Я погрустнела, задумавшись о друге. Как он там? Зная, до какой степени отчаяния он может дойти, я была уверена, что сейчас он наверняка страдает. Хотя Калеб сделал мне больно, он действительно верил, что заботится обо мне, и я испытала что-то сродни жалости, думая об этом человеке, столько лет бывшем самым близким на свете и вдруг ставшим самым далеким. Нет, он сам виноват в своём горе. Я не должна сочувствовать ему, это я здесь жертва, но всё же… — Голубушка? — Виконт помахал ладонью перед моими глазами и я заторможенно перевела на него взгляд. — Ты меня слушаешь? — Да… Что вы говорили? — Я говорил, что его величество разозлился, но смирился с моим выбором. Конечно, он ещё долго будет ворчать и упрекать меня, но твоё очарование растопит его зачерствевшее от бумаг сердце, я уверен. Он рассчитывал женить меня, исходя из политических выгод, но я так далек от политики… — И хорошо, — улыбнулась я, — насколько я знаю, от политики одни проблемы. — Для горничной ты поразительно много знаешь о политике, — нежно рассмеялся он. — А для виконтессы? — В моих глазах проскочил озорной блеск. — Для виконтессы в самый раз.       Рафаэль поцеловал меня в лоб, и объятия его стали крепче.

***

— Кардинал, я надеюсь, вы не сочтёте наглостью мою скромную просьбу? Я буду вам весьма признателен… — Не стоит, виконт, мне только в радость помочь вам в таком деликатном деле.       Рафаэль радостно пожал кардиналу Бешайдену руку и вышел из часовни, поморщившись от яркого солнечного света. Виконт догнал Генриха, степенно шагающего в сторону дворца после воскресной службы, и окликнул его. Зейн замер в лучах, падающих через цветные витражи, глядя им вслед. — Ваше величество! Он согласился обвенчать нас! — Мы очень рады за вас. — Генрих смерил его великодушным взглядом, и Рафаэль удручённо вздохнул. — Давайте отбросим формальности, ваше величество. В такой момент мне очень нужен друг, даже если он мой король. — Хорошо, — Генрих смягчился и улыбнулся, — но не забывай, что никаких торжеств не будет. Я надеюсь, ты позаботишься о том, чтобы ваша свадьба предалась как можно меньшей огласке. — Я помню, Генрих, не волнуйся. Никаких гостей, никаких пиров… Конечно, очень жаль, что я не могу подарить Софи идеальную свадьбу, но я всё равно безумно благодарен тебе. — Полагаю, свадьба остается для нее более чем идеальной. Как никак, она выходит за виконта и становится частью многовековой семьи… — Ну же, обойдёмся без нотаций, друг мой! Могу я надеяться на твоё присутствие? — Ты прекрасно знаешь ответ.       Приятели зашли в небольшой зелёный лабиринт, украшающий главный двор, и опустились на изящную каменную скамью. Рафаэль снова вздохнул и ослабил платок, стянувший горло. — Что ж, тогда мне придется искать другого друга жениха. — Не вздыхай так. — Генрих последовал его примеру и с облегчением вытянул ноги. — Не моя вина, что ты не сумел завести друзей. Ты не думаешь, что это плохая идея? Особенно учитывая, что подружкой невесты будет горничная. Может, обойдешься без друга жениха? — Ни в коем случае! Софи нужно заводить связи. Да и мне, признаться тоже. — Или ты хочешь опозорить её и себя в самый первый день брака? Если нет, то найди другую подружку невесты, и поскорее. — Да, ты прав. — Рафаэль запрокинул голову и задумался. — Может, тот рыцарь, Дезавю? — Ты знаешь о его положении, Рафаэль. Еще один сомнительный вариант. — Ты снова прав. Тогда попрошу об услуге Луизу де Пари, мы когда-то были близки, и… Может, того герцога? Которого ты взял в совет. — Ты сумасшедший, — устало констатировал Генрих, — если полагаешь, что они согласятся. — Лучше быть безумцем, бросающим кости, чем умником, стоящим в стороне. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на сомнения. — Как хорошо, что король я, а не ты! Страна развалилась бы в первый же день.       Друзья взглянули друг на друга и, не выдержав, рассмеялись. Августовское остывающее солнце приятно грело их лица. — Что ж, — смирился Рафаэль, — пожалуй, обойдёмся кардиналом Бешайденом. Честно говоря, я удивлён, что он согласился оказать нам честь. Быть может, роль сыграла дружба, которую мы недолго водили пару лет назад? — О, — ухмыльнулся Генрих, — не обольщайся. В погоне за кардинальской сутаной он наверняка забыл о вашем милом приятельстве. — Да, взлёт его карьеры ошеломил даже меня, хотя я и не слежу за такими вещами. Он ведь слишком молод для того, чтобы стать епископом, что уж говорить о кардинальстве? — Нам пора, мой друг. — Виконт и его величество поднялись и неспеша направились по зеленеющим пряной свежестью закоулкам, сложив руки за спинами. — Мой отец закрыл глаза на некоторые… Обстоятельства и дал ему титул в награду за сотворённое чудо.       Рафаэль удивлённо вскинул брови, молча ожидая подробностей, и Генрих нехотя продолжил. — Отец Зейн прослыл чуть ли не святым после того, как пять лет назад его молитвами исцелился юный Роберто, мой племянник. Мальчик слёг с ужасной горячкой, и уже начали готовиться к похоронам… Но пришел Бешайден, провел с ним ночь взаперти, и оба вышли здоровыми. — Боги, нас будет венчать святой! — Поразился виконт. — Я и забыл, насколько ты суеверен… — Генрих пожал плечами и ускорил шаг. — Ну, посмотрим, что из этого всего выйдет.