Неприкаянные

      Фоновый трек: Марк Бернес - «Темная ночь»

      В чёрном зимнем небе грянул залп пушечных выстрелов. Рокот снарядов гулко отдался в негодующих скалах, нависших над холмом, сурово взирающих на сотни маленьких точек. Точки бегали, падали, рвались под ударами ядер, и грязь на их лицах мешалась с потом и кровью. Алыми всполохами дрожало пламя на перевернутой повозке, в ушах слабо звенело от непрекращающегося грохота. Где-то рядом истошно плакала лошадь; у неё было пробито брюхо, и она испуганно билась, лежа на земле.       Не в силах слышать эти пронзительные животные крики, Калеб метнулся к ней и пустил пулю в белый лоб, испачканный и взмыленный. Уставившийся на него черный глаз замер и остеклянел. Калеб едва успел увернуться от штыка, норовящего вспороть его спину, и наотмашь ударил прикладом. Северянин рухнул наземь, и Калеб ударил снова и снова, пока густая борода солдата не залилась кровью, хрипы не затихли, а лицо не превратилось в красную мерзкую кашу. Тогда Калеб поднялся и отер лицо рукавом. Рука его дрожала. Он оглянулся и похолодел: из черной темноты без остановки валили северяне, а его люди всё держали высоту, и эта дикая ночь всё никак не заканчивалась. - Ваше высокоблагородие, разрешите доложить! - К нему подлетел корнет, совсем юный, с воспаленными больными глазами, и соскочил с лошади, отдав честь. - Третий батальон разбит. - Что? - Гаркнул Калеб, морщась и придвигаясь к корнету. Юноша заорал ему в ухо, перекрикивая гам. - Третий батальон - всё! Потери - двести человек, сотня раненых! Вас вызывают в штаб немедленно! - Какой к черту штаб?! - Калеб яростно уставился на корнета. - Какой штаб?! Ты видишь, что тут? Ребята мои гибнут, а мне в штабе сидеть?       Северный капитан дал отмашку, на них посыпались пули. Они спрятались за повозку, присев и опустив головы. Огонь дрожал в их глазах. - Есть приказ, - твердо ответил корнет, хотя голос его был слаб. - Собирают совет. Лошадь ваша. - Черт бы побрал эти советы... Ладно. Свободен.       Юноша кивнул, отдал честь и замер, глядя, как Калеб тяжело запрыгивает в седло и направляет кобылу прочь от горящего ада. Полковник натянул поводья, и лошадь перелетела через сцепившихся на земле солдат. Он поморщился, когда копыта ударились о застывший снег; боль резанула правый бок. На мундире расползлось черное пятно крови - пару часов назад его задели треклятым штыком, который по снолэндскому образцу был в полтора раза длиннее хеофонских. Рана была не особо серьёзной, но весьма неприятной. Ну, ничего, сейчас его подлатают... Доехать бы только до штаба. Добраться бы только...       Пуля просвистела совсем рядом с головой. Калеб инстинктивно пригнулся, и она прошла мимо, слегка оцарапав кожу уха. Яркое жжение привело его в чувство, и он поддал каблуками; холодная ночь провожала его жадными глазами огней.       Наконец, проехав пару миль, Калеб остановился в крохотном поселении - боги видят, два-три дома. Кругом было тихо, даже слишком. Он соскочил с кобылы, отдал поводья подбежавшему мальчику лет пятнадцати и, пригнувшись, вошёл в невысокую хату. Внутри было так же холодно, как и снаружи, хотя в углу умиротворенно мерцала печка. Лучились несколько свечей на столе, освещая разложенные карты, уголки которых придавлены были чем попало: портсигаром, металлической кружкой, заплывшим воском подсвечником. Калеб вытянулся во весь рост, отдал честь и уставился в стену напротив. Генерал-майор Георгий Ланский кивком пригласил его к столу. Глаза его, окруженные глубокими морщинами, смотрели устало и сосредоточенно. Ему было чуть больше шестидесяти, но такой бравой выправкой могли похвастаться немногие юноши. И всё же в бледно-голубых глазах виделся отпечаток прожитых лет. - Присоединяйтесь, Брут. Что видно у Алмазных? - Калеб подошёл под тяжелыми взглядами остальных вояк. В горнице было пять человек. - Ваше превосходительство, обстановка... Плачевная. Потери существенно превышают прогнозы... - Что разведка? Что-нибудь стало известно? - Никак нет. - Ланский сурово поджал губы, но голос Калеба не дрогнул. - Однако есть предположение, что штаб Снолэнда засел в гроте у подножия гор. Это неточно, но... Нам до него не добраться, сэр. В любом случае. - Это отчего же? - Калеб опёрся руками о столешницу и склонился над картой. - Здесь, здесь, здесь, - он провёл пальцем по разметкам, - стоят хорошо вооруженные отряды. Если бросить силы на них, мы можем потерять высоту... - Да чёрт с ней, с высотой! Брут, ты обезумел? Что нам толку от высоты, если северяне прут как мухи на навоз, а наш зад дымится вовсю? Нет, бросай высоту, бросай холм... - Ланский задумался лишь на секунду. - У нас остался один свежий конный отряд. Семьдесят пять человек. Ты поведёшь. Обогнете это месиво, возьмете небольшой круг, потом, - он ткнул пальцем в карту, - сюда. Отсюда придется напрямик. - Я пехотинец, генерал, - возразил Калеб. - А сегодня будешь кавалеристом, - невесело усмехнулся Ланский. - Командир наш свое откомандовал... Три пули в живот. Скончался полчаса назад.       Повисла тяжелая тишина. Ни один из присутствующих не сказал ни слова, угрюмо наблюдая за разговором полковника и Ланского. За окном взвыл ветер, проскальзывая в прохудившиеся окна. - Это самоубийство, ваше превосходительство. Если мы сможем добраться до грота, то не факт, что доберёмся до командования. - Калеб сжал кулаки. - Если их там нет? Если они заметят нас раньше нужного? Если... - Нет их у нас, - перебил его генерал, - этих «если». Нет. Есть приказ, и ты его выполняешь. А хочешь противиться - пожалуйста, вышел вон да делай что хочешь. Только учти, что я тебя лично повешу. Как дезертира. Ну что, приказ выполняем? - Так точно. Разрешите, - Калеб оправил мундир, щелкнул каблуками и направился к двери. - И, Брут... - Окликнул его Ланский, и в скрипучем голосе его промелькнуло что-то тёплое. - Хорошо, что ты ещё жив, сынок. Поди в соседнюю хату, тебя подлатают, да выезжай. Чтоб до рассвета успели.       Он проводил молодого полковника взглядом и огладил крепкими пальцами седые усы. - Совсем белый, того и гляди, свалится... - задумчиво пробормотал он под нос. - Ваше превосходительство, - подал голос майор Джонс, - вы уверены, что план удачный? - Удачный? - Ланский обернулся. - Да кто ж его знает. Только боги да карты... Все свободны. Подите помолитесь, что ли...              Все отдали честь, накинули тулупы и вышли в морозную темноту. Лишь старый генерал-лейтенант, Карл Браун, остался на своём месте. Ланский тяжело опустился на стул, и Карл вымученно улыбнулся старинному другу. - Отвести бы войска по хорошему, а не молодых в пекло слать. Что ж ты так? - Не знаю, Браун, не знаю. Беспокойно мне, но я коленом чую - справятся. Если отступим, они нас догонят. Того и гляди, будут недели две в спину дышать, ребят наших добивать... - Пусть так. - Генерал-лейтенант протянул Ланскому табакерку. - Пусть так, Гоша...       Калеб Брут вдохнул полной грудью, глядя в серое предрассветное небо, и слегка поморщился, коснувшись туго перебинтованного бока. Изо рта вырвалось облако белесого пара. Он прикрыл глаза, замер на пару долгих мгновений, думая обо всем, что ему придется оставить в этот момент позади, и послал лошадь галопом. Семьдесят пять всадников послушно направились за ним. Они неслись навстречу аду, а за их спинами дрожали прожитые жизни, готовые оборваться в любой момент. Калеб ошибался: в этом ледяном пекле для Софи нет места. Не встретил он ни её тени, ни её имени. Только ненависть, немую, обжигающую, страшную... Снег хрустел под ударами копыт.

***

Письма

Фоновый трек: Канцлер ГИ - «Романс Квентина Дорака»

Написано на слегка помятой бумаге грифелем от карандаша. Почерк быстрый, торопливый. Конверт простой, украшенный только пометкой адресата.

«Софи, здравствуй.       Пишу, пока выдалась свободная минутка между бесконечными переездами. Путешествие его величества подходит к концу. Мы уже повернули на запад, если будет погода, через неделю будем в Хаводе. Пока что мороз стоит крепкий, и дороги сплошь замёрзли. По ледяной корке ехать быстро невозможно, но лучше так, чем увязать в каше. Впрочем, это не так уж и важно.       Мы виделись совсем недавно, потому прости, если надоедаю, отправляя письмо так скоро. Отчего-то очень захотелось послать хоть пару строчек. Смею надеяться, ты сможешь найти время для ответа. Буду ждать.       Прости, что не сумел остаться погостить. Очень нехорошо вышло. Прости, если был слишком груб. Ты чудесно выглядела, тебе идёт быть виконтессой. Похоже, ты счастлива, и я рад это видеть.       Передавай горячий привет виконту де Пуассон. Ксавьер Дезавю»

Конверт из плотной бумаги, с восковой печатью дома Пуассон, письмо написано скользящим почерком. В конверт вложена переписанная страница книги.

«Здравствуй, Ксавьер,       Рада была получить твоё письмо! Надеюсь, вы добрались до Хавода в срок. У нас уже потихоньку начинается оттепель... Прошу тебя, не бойся писать мне: я всегда буду счастлива получить твоё письмо. Это ощущается, как кусочек славного прошлого, очень приятно. Не стоит извиняться, особенно так часто, я ни в коей мере тебя не виню; напротив, я понимаю, что ты остался бы, если бы только мог.       Спасибо за добрые слова, дорогой друг. Передала твой привет Рафаэлю, он шлёт тебе ответное приветствие, и смею заметить, был очень весел, когда услышал твои слова.       Умоляю, передай весточку Марте, если это тебя не затруднит. Скажи, что у меня всё в порядке, я не забыла её ни на минуту; пусть не злится на меня за мой поспешный отъезд и за моё молчание. Первое время мы вели переписку, но в последние месяцы она сошла на нет, отчасти по моей вине... У Марты всё хорошо? Как она поживает? Прошу, узнай это для меня. Буду очень благодарна.       Шлю с письмом выписку из моей новой книги, думаю, ты найдешь её любопытной. По мне, так очень интересное наблюдение!       Ах, обязательно напиши, как твои дела! Всё ли хорошо, здоров, покоен? Сложно ли на службе? Какой ты находишь королеву Шарлотту? Мне ее величество показалась весьма прелестной особой, и я была польщена, когда она сделала мне предложение дружбы. Хотелось бы узнать, какая личность скрывается под этим сбивающим с ног блеском... Быть может, ты поможешь мне найти ответ на этот вопрос.       P. S. Забыла уточнить, книга «Забытый край» Гая Шварца. Рассуждение о жизни человеческой вдали ото всех. Не вздумай, что я вижу в этом себя!       Не знала, что ты так немногословен на бумаге. Софи де Пуассон»

Письмо на тиснёной бумаге, в добротном конверте, с маркой Хавода.

«Софи,       Постараюсь писать подробнее. На службе всё хорошо, нет ничего сложного в том, чтобы караулить двери словно лакей и изредка сопровождать его величество.       Я передал Марте весточку, она была очень счастлива. Пишу под её диктовку: «Здравствуй, дорогая моя! Или правильнее будет сказать «миледи»? Ах, как это захватывающе, просто ужас! Смогу ли я погостить у вас хоть разок? О, это было бы самым большим счастьем в жизни! Я живу хорошо, Сэм очень со мной любезен... Ты представляешь, он думает сделать предложение! Вот дурачок, правда? Но это очень миленько, просто до слез, а ведь думает, я не знаю! Ну, ты нас не забывай, Софи, и мы тебя не забудем! К слову, была недавно в городе, а там...»       Боюсь, она слегка увлеклась, это в её характере. Надеюсь, это вызовет у тебя улыбку.       Королева Шарлотта вполне мила, если тебе интересно моё мнение, но королева Филиппа ею явно недовольна. Впрочем, ей мало кто приходится по душе... Его величество выглядит счастливым в браке, и все остальные тоже очарованы юной королевой. Я же не уверен, что разделяю восторг двора в полной мере.       У нас тоже начинает теплеть, снег уже местами подтаял, солнце становится больше. Совсем скоро позеленеет твой сад.       На днях сдал ночной караул и забыл о времени, заглядевшись на небо. Звезды нынче такие яркие... Подумалось, что мы с тобой смотрим на одно и то же небо. Как твоя учёба? Справляешься ли с обязанностями хозяйки? Как дела у виконта?       P. S. Нашел Гая Шварца в дворцовой библиотеке, пишет весьма недурно. Ксавьер»

Письмо перевязано бледно-розовой лентой, хранит легкий след сладких духов. Конверт подписан витиеватым почерком.

«Милый друг!       Если бы ты только знал, какое счастье переполнило меня при прочтении Мартиных слов! Не могу описать свою благодарность словами, но верю, что ты поймёшь, как много это для меня значило. Рада сообщить, что наша переписка с Мартой вновь возобновилась, и это случилось лишь благодаря тебе.       Учеба моя идёт хорошо, смею сказать, что я вполне способная ученица, если верить моим учителям словесности и арифметики. Они очень хвалят меня и утверждают, что в скором времени я перестану нуждаться в их услугах. Думаю, нужно не более месяца, чтобы закончить с основным образованием. Это печалит меня, ибо я успела сильно привязаться к этим мудрым людям, но рано или поздно нам приходится с кем-то прощаться... Разумеется, я собираюсь продолжать обучение в самостоятельном порядке - разум должен постоянно получать подпитку, чтобы оставаться свежим.       Обязанности хозяйки едва заметны для меня и носят характер по большей части символический. Всеми делами поместья занимается экономка и дворецкий, да и муж мой решает большую часть проблем. Мне же остается всего ничего, сущие пустяки.       Дела у виконта в порядке, хотя в последнее время он слегка посмурнел, что не может меня не тревожить. Боюсь, я приложила к этому руку... Увы, я далека от идеала жены, если быть честной. Его беспокоит отсутствие малейшего намека на наследника, хотя он и скрывает это, и сердце моё обливается кровью.       Но весна стремительно набирает обороты, от снега остались лишь воспоминания, и вид набухающих почек развевает нашу тоску. Софи»

Письмо написано слегка дрожащей рукой, непривычно скупое и откровенное в одно время.

«Софи!       Безумно рад слышать, что вы с Мартой вновь поддерживаете связь. Однако ты преувеличиваешь важность моей роли... Всё благодаря тебе и только тебе, я лишь проводник. Это твоя способность сражать людей наповал сыграла главную роль. Марта, как и все мы, не могла устоять перед твоим радостным тёплым обаянием. Прости, если мои слова смущают тебя, если я вдруг перешёл грань...       Отрадно слышать и про твои успехи. Ты большая молодец, твои старания окупились, и я счастлив за тебя.       Уверен, что виконт ни в коем случае не винит тебя ни в чём. Я видел его глаза, когда он смотрит на тебя. Он не сможет тебя обвинить, поверь мне.       Пишу письмо, а за окном уже вовсю сияет весна. Наш сад тебя ждет, Софи. Возвращайся. Ксавьер»

Письмо написано в спешке, словно автор был в состоянии душевного волнения. Конверт светло-розовый, перевязан голубой лентой.

«Здравствуй, дорогой друг!       Как твои дела? Как нынче во дворце? Признаться, за последние месяцы я успела заскучать по замковой суете. Удивительно, да? Казалось бы, живи себе да радуйся, а я скучаю по прежней жизни. Разумеется, я грущу не по тряпкам и ведрам, хотя и они запали мне в душу; я тоскую по Марте, моей дражайшей наставнице, по её славной болтовне. Как не хватает её порой, когда коротаешь длинные вечера в пустом особняке!      Вспоминаю я и дворецкого Барта, и сварливую Марию, и милый мой сад, и наши разговоры под яблонями... У нас здесь есть свой садик, он красивый, но совсем другой. Нет той особой прелести, что наполняет внутренний дворик дворца в начале июня... Но полно об этом.       Прости мне, Ксавьер, что я пускаюсь в сентиментальные рассуждения. Очень хочется с кем-то поделиться своими воспоминаниями. С Рафаэлем я не решаюсь поднимать эту тему: для него это решительно в прошлом; в беседах с новыми же приятельницами меня заставляет молчать печать тайны. Эти дамы милые, очень, но... Они не ты.       Рафаэль написал уже три моих портрета, но не разрешает повесить их в спальне. Говорит, не хочет, чтобы они красовались на потеху прислуге. Признаться, мне это даже льстит - приятно, что для него это так интимно. В последнее время он часто пропадает в обществе мужского клуба, но я рада, что муж нашёл компанию по душе. Он всегда был таким: нуждающимся в лоске, блеске, смехе... Моя страсть к затворничеству его душит. У него ведь крылья за спиной, и я не могу позволить себе их связывать; нет, они должны быть расправлены, распахнуты, должны ловить потоки свободного ветра...       Рада сообщить, что вскоре мы снова встретимся. Его величество Генрих прислал Рафаэлю приглашение, и мы с недели на неделю отправимся во дворец. Возможно, эта новость и разбудила во мне эту сладостную, глупую ностальгию. Или всему виной цветущие яблони за окном? Впрочем, пора заканчивать письмо; об остальном поговорим лично в ближайшее время. Искренне скучающая, Софи»