Неприкаянные

      Снег шёл пятый день подряд, падая на бесконечную дорогу и тая под сотнями сапог. В бурой мокрой каше увязали ноги, и солдаты устало шагали, кутаясь в тулупы и мрачно переглядываясь. В начале похода в полку еще витало приподнятое настроение, но месяц переходов с места на место утомил всех донельзя. Остановки были короткими, бои — редкими, запасы провизии таяли на глазах, а новости с медленно приближающегося фронта становились всё более мрачными. Полк направили на северный фронт в качестве подмоги, но из-за мгновенно испортившейся погоды скорость передвижения значительно снизилась, и потери на передовой росли, а Калеб со своими людьми всё тащился по слякоти, проклиная зиму и эту бесконечную войну.       После коронации Генриха были надежды на мир, но им не суждено было сбыться: новоиспечённый король не только не покончил с провальной кампанией в Алмазных горах, но и пошёл дальше. Он дал отпор Снолэнду, агрессивно настроенному к Хеофону уже много лет и теперь выдвинувшему притязания на злосчастный клочок земли с мифическими рудниками. Разумеется, Генрих не питал иллюзий насчёт гор золота, хранящихся в таинственных недрах, но народ негодовал; ему нужна была победа, и король вознамерился дать её людям. Однако он не учёл, что этим самым людям и придётся выгрызать победу ценой своих жизней. Не учёл он и того, что Снолэнд нарушит условия шаткого мира, заключённого еще при Ричарде, и выведет войска на ничейную территорию. В итоге ситуация накалилась, хеофонцы столкнулись с северянами, завязалась первая стычка, и это послужило началом более масштабной войны, чем прежде. Генрих не стал слушать Совет, часть которого выступила против, и, храня в памяти ратные успехи отца, решил проявить стойкость и не отводить войска, а, напротив, бросить их вперед.       Генрих осознал оплошность и спешно бросился искать поддержки. Он заключил союз с Эрдо, соседним маленьким государством, привезя юную невесту из тёплых краёв; при том, что приданое Шарлотты включало три миллиона стокатов, одно графство на территории Эрдо и два полка пехоты численностью в пятьсот человек каждый, это был неплохой ход. Однако полки всё ещё не прибыли в Хеофон, что уж говорить о границе со Снолэндом, и положение дел в войне оставалось невыгодным для Генриха.

Фоновый трек: Юрий Суздаль - «Имя твоё»

      Но Калебу не было дела до всех этих нюансов. Под его начальством было пятьсот двадцать солдат, и все они хотели жить, но вынуждены были умирать за победу, и он вёл их на смерть. Мокрый противный снег бил ему в лицо, мешая смотреть вперёд, околевшая лошадь плелась, тоже уставшая от пути, от холода, от снега и ветра. Ветер в этих краях был жесток: он ловко пробирался в любую щель, залезал под ворот, под подол тулупа, кусал щеки, и даже в палатке от него не было спасения. Деревни здесь встречались всё реже и реже, и лишь бескрайняя заснеженная степь раскинулась вокруг них, серая и равнодушная. Поменять лошадей, выспаться в тепле дома, поесть, сидя в комнате, а не у костра, было негде. До фронта оставалось всего какие-то двенадцать миль, и в таких условиях им нужно было два-три дня, чтобы добраться туда со всеми обозами по этим ужасным дорогам.       А там, за линией горизонта, у подножия темнеющих вдалеке маленьких гор, их ждут сотни северян, привыкших к суровому климату, в специальном обмундировании, утеплённых и сливающихся с этим проклятым снегом; ждут уставшие земляки, держащие позицию слишком дорогой ценой; ждут огонь и лёд, крики людей, лошадиный плач, взрывы, удары, звенящий шум в ушах, пряный запах крови. Калеб покачивался в седле, смотрел в эту белую даль, прикрывая глаза рукой, и шептал её имя. Оно поселилось на его обветренных губах, заменив молитвы; словно это оно ждало его там, на фронте, и ему надо было дойти, доползти, лишь бы встретиться с ним и победить ради него. Софи не написала ему ни строчки. Он знал, что заслужил это. Раньше, ещё до этого рокового лета, её письма спасали Калеба от войны, окружавшей его денно и нощно, охраняя своим заботливым теплом, но теперь он был один. Он твердил себе: если он выживет, она простит его. Примет его покаяние, отпустит грехи, и они забудут о его помешательстве, как о страшном сне. Калеб найдёт путь обратно, путь к Софи, и они снова станут одним целым, и он больше не переступит черту и навсегда останется братом, останется с ней. А если не выживет… Что ж, она, пожалуй, запомнит его героем, но какой ценой? Ценой вечного чувства вины, вечного расставания? Калеб не мог вынести мысли, что Софи будет винить себя в его смерти, и не мог представить, что никогда её не увидит. Он был уверен, что, даже умерев, не исчезнет, а станет ветром, или тенью, или звуком, или воздухом, и будет искать её. Но как мучительно будет чувствовать её рядом, но не мочь коснуться, поговорить, обнять! Нет, он должен выжить. Должен выжить.       Горы едва заметно стали больше; ещё одна миля осталась позади. Ледяной ад приближался.

***

Фоновый трек: Монеточка - «Монополия»

      Королева Шарлотта покрутилась перед зеркалом, и довольная улыбка коснулась её приоткрытых губ. Она поправила помаду, поставила неизменную кокетливую мушку рядом со вздернутым носиком и вышла из будуара, расправляя плечи. Шарлотте предстоял нелёгкий бой, но она была к нему готова.       Шарлотта родилась в Эрдо, стране жаркого лета и тёплых зим. Своё детство детство она провела в небольшом дворце, окружённом густым дубовым леском, среди приветливых, недалёких фрейлин и скучных монахинь. Отец её, принц Эдвард, был третьим наследником, который не мог рассчитывать на трон — слишком здоров, плодовит и умён был его старший брат. Но зато у Эдварда была юная дочь, перенявшая красоту матери и лучшие черты своего отца. Он поставил на неё всё и выиграл — она выросла хитрой прелестницей, прислушивающейся к его мнению, но умеющей отстоять своё. От фрейлин она узнала, как обольстить мужчин, не перешагивая черту приличия; монахини дали ей прекрасное образование и научили вести себя в обществе; отец же наградил её самым драгоценным умением — талантом игрока. Он подарил ей деловую хватку, амбиции и гибкий ум, позволяющий их реализовать.       Шарлотта повзрослела, прибыла ко двору Эрдо и покорила всех, как только появилась среди знати: она играла на арфе, пела романсы под клавесин, танцевала, без устали улыбалась, метко шутила, дерзила одним и стыдливо опускала ресницы при других. Она играла в карты, теннис и шахматы, участвовала в придворных спектаклях, сладко льстила королеве, уважительно приседала перед королём, и вскоре стала одной из самых блистательных светских дам. Когда отец сообщил ей о предстоящей помолвке, Шарлотта лишь улыбнулась и кротко кивнула, но глаза её сияли несдержимой радостью. Её воспитали королевой, и она ею стала.       Шарлотта никогда не мечтала о браке в классическом представлении. Детские крики, крохотные пальчики и распашонки не приводили её в восторг, но она готова была с ними мириться. К счастью, Генрих превзошёл её ожидания: молодой, красивый и неглупый, он даже не вызывал у неё отвращения. В первую их встречу Шарлотта с удовольствием отметила, что он умён, но не слишком. Значит, бояться нечего, по крайней мере, пока что. Она ластилась к мужу, с готовностью ублажала его в постели, поддерживала любой диалог. При дворе Хеофона её встретили с распростёртыми объятиями, и юная королева лучезарно улыбалась, болтая о глупостях с казначеем, серьёзно возражая придворному астроному, смиренно опуская глаза при разговоре с архиепископом, смеясь над шуткой богатого графа, спонсирующего часть королевской армии. Улыбка — главное оружие женщины, говорила она, и всегда этого придерживалась.              Когда Генрих отдал приказ держать оборону Алмазных гор, Шарлотта лишь закатила глаза, прикрываясь веером. Он не слушал её советы, как и советы остальных, зато внимал своей напыщенной матушке, уверенной, что талант вести войны у них в крови. Через месяц после брака Шарлотта озадаченно поняла, что муж её глупец. Нет, разумеется, он был образован, умело вёл внутреннюю политику, зорко выискивал предателей, но в военных делах не смыслил от слова совсем. Она бы сделала всё по-другому… Если бы была королём.       Но Шарлотта была лишь женой короля, и власти у неё было даже меньше, чем у его матери, к которой она и направлялась. Королева Филиппа не понравилась Шарлотте с первого взгляда, и это было взаимно. Шарлотту раздражало, что Филиппа суёт свой чрезмерно напудренный нос во все дела королевства, не имея при этом малейшего представления, как вести дела. Конечно, Шарлотта понимала королеву-мать: всю жизнь проведя в тени мужа, она ухватилась за первую возможность сделать хоть что-то, но делала это глупо и грубо, и королева-жена брезгливо морщилась, смотря на это.       Она улыбнулась лакею, услужливо открывшему дверь, горничной, юркнувшей мимо, и, наконец, Филиппе, чинно сидящей за большим дубовым столом. Филиппа криво улыбнулась в ответ. — Доброе утро, мама. — Я бы предпочла более официальный тон, дорогая. Но раз уж у вас в Эрдо дают такое воспитание детям, что ж поделать… Присаживайся. — Шарлотта изящно опустилась на стул на витых ножках и оправила юбки. — Я хотела поговорить с тобой о твоём положении… — Мы с Генрихом женаты всего два месяца, ваше величество. Рано говорить о наследнике, вы не находите? — Когда я вышла за Ричарда, я понесла уже через месяц. — О, сочувствую… Такая потеря… Кажется, сын был мертворождённым? — Шарлотта взволнованно округлила глаза. Филиппа сжала губы, стрельнула в неё взглядом и перевела тему. — К тому же, Генрих упоминал, что ты слишком уж много времени проводишь за развлечениями. Все эти карты и нелепая болтовня — пустая трата времени и денег. Ты знаешь, идёт война, и прожигать казну на безделушки — верх безответственности. — Прошу прощения, я буду скромнее. К слову, я открыла сбор средств на нужды голодающих и помощь солдатам… Многие уже внесли посильные вклады, я отдала часть приданого… Но не будем обо мне. Ваше колье ослепительно. — Благодарю, — Филиппа скрипнула зубами.       Им подали чай, и Шарлотта аккуратно отпила из крошечной чашечки. — Я знаю, что вы слишком заняты делами государства, все эти советы, сложные схемы… Но, быть может, найдёте минутку составить мне компанию и посетить приют? Сироты — сплошь дети героев, сложивших головы за Хеофон. — Королева-мать уловила насмешку, кроющуюся в словах Шарлотты, и сузила глаза. — Я всецело разделяю твои заботы о сиротах и надеюсь, что ты не считаешь, что я равнодушна к бедам народа. — Ну что вы, мама. Я лишь волнуюсь и искренне ищу в вас опору. Мы, женщины должны держаться друг друга.       Филиппа поднялась и отошла к книжному шкафу, намекая, что разговор подошёл к концу. — Я ценю твою искренность. Что ж, близится полдень. Кажется, у тебя в это время кружок сплетен? Или как вы с приятельницами называете эти сборища в церкви? — Да, в полдень у нас назначено моление о воинах. — Шарлотта встала и присела в реверансе. — С вашего позволения… Спасибо за чай, пирожные были чудесны.       Шарлотта вышла, стараясь не дать своей улыбке померкнуть и мысленно кляня всеведущую старуху. Филиппа ухмыльнулась и бросила взгляд на стол: к пирожным юная королева не притронулась.

***

Не любила тебя тогда,

И сейчас тоже не смогу.

Мое сердце гниёт в груди,

Словно сено в сыром стогу.

Самый близкий-далекий друг,

Моя самая теплая ночь…

Не смотри так в мои глаза,

Оба знаем — нам не помочь.

Мой рассвет, отражённый в пруду,

Мой любимый ночной кошмар,

Если бы на тебя замахнулись,

Я бы бросилась под удар.

Я бы всё отдала взамен,

Чтоб услышал меня тихий Бог,

Только нас в этой темноте

Он бы тоже спасти не смог.

Горький вкус у твоей любви,

Я вину утоплю в вине.

За грехи свои пред тобой

Заплатила бы я вдвойне.

В этом море, уснувшем в нас,

Не найти пути кораблю.

Я бы всё — за тебя, тебе…

Только я тебя не люблю.

Фоновый трек: OLDENBURG - «Остываю»

      За окнами остывал закат, по-зимнему ранний. Я смотрела в окно кабинета, глядя на заснеженный сад через едва видимые узоры инея на стекле, и остывала вместе с этим закатом, чересчур красным, слишком тоскливым. С бала-маскарада прошло уже много времени, а я всё никак не могла забыть пристальный взгляд алых глаз. Тот роковой вечер словно взял и расставил по местам то, что я никак не могла понять, боясь тех ответов, что крылись на дне моего сознания. На столе лежала записка от Рафаэля, нежная и заботливая, с беглым почерком, источающим почти осязаемое тепло, и от взгляда на неё мне было больно. Я не заслужила этой трепетной заботы, этого тепла, я не заслужила ничего.       Я ведь знала, что не люблю его, но верила, что это придёт со временем. Я ждала, но время текло, а любовь не приходила. Нет, разумеется, я полюбила виконта, но не той любовью, которая была ему нужна. Мне нравилось проводить с ним время, гладить кудрявые волосы, приносить чай в его мастерскую, когда он засиживался допоздна; нравилось смеяться с ним, болтать о глупостях, рассуждать о серьёзном, и кататься на лошадях, и выбирать вместе наряды, и успокаивать в минуты волнения, и ещё многое, очень многое. Но когда Рафаэль покидал меня, уезжая на пару дней по делам, я не скучала; более того, я испытывала облегчение, оставшись в одиночестве, и мне было за это стыдно. Порой, когда он смотрел на меня глазами, наполненными нежностью, или желанием, или обожанием, мне хотелось спрятаться от этого взгляда — таким пронзительным он был, таким тяжёлым казался от того, что я не могла на него ответить. Я ценила его поддержку, искренне восхищалась его творчеством, я уважала Рафаэля всем своим существом, но моё сердце так ни разу и не проснулось. В начале, когда я только вышла за Рафаэля, был краткий период влюблённости, но я привыкла к нему, к новой жизни, и влюблённость остыла. Осталась лишь привязанность, наполненная теплом, драгоценная и крепкая, но это была не любовь. Он был моим лучшим другом, а должен был быть мужем. Даже когда Рафаэль целовал, раздевал и ласкал меня, я любила в этот момент не его самого, а его любовь, которую он мне дарил.       Эта молчаливая правда нагоняла на меня тоску. Он заметил это и стал более ласковым, страсть уступила место почти дружеской нежности, и за это я была ему бесконечно благодарна. Но какой виноватой я себя чувствовала, как отчаянно хотела хоть раз дать Рафаэлю ту любовь, которую он давал мне! Но у меня не получалось, и самое страшное было то, что он об этом знал. Я видела, как тускнеют порой его глаза, как опускаются плечи, и понимала: он знает о том, что я его не люблю. Мой бедный, мой славный Рафаэль скрывал это знание от меня, пряча его под напускной весёлостью, не позволяя себе подать виду, что что-то не так, и это убивало меня. Со стороны всё было хорошо, мы были образцовой счастливой семьёй, но каждого из нас снедала своя тайная тоска.       Я часто думала о тех красных глазах, вспоминая их перед сном; они были словно два огня, кроваво светящихся в темноте, обличающих мою ложь. Дело было даже не в том, как харизматичен был герцог Сангвини, и не в том, как он съедал меня взглядом, лениво ведя в танце. Его глаза увидели мою слабость и показали её мне самой, и потому я не могла их забыть. Они были вечным напоминанием моего греха перед мужем, и я мучилась, тщетно прогоняя их из своих мыслей. Если б только боги дали мне эту долгожданную любовь, если б наполнили ей моё сердце! Но боги молчали, не внемля моим молитвам. Я бы всё отдала за Рафаэля, я бы голову за него сложила, если бы пришлось, но самое просто и самое сложное одновременно было мне не под силу. Оставалось лишь ждать и надеяться, стараясь удержать камень вины на своих плечах и не дрогнуть.       Я встала из-за письменного стола. Взгляд зацепился за ящик, запертый на ключ; там я прятала свои стихи, в которых в последнее время нашла утешение. Огромный дом, тихий и смиренный, молча следил за мной заиндевелыми глазами окон. Рафаэль должен был вернуться на следующее утро, отбыв с визитом к одному из старых друзей, с которыми он торговался за какой-то кусок земли. Я потушила свечу и в полной темноте вернулась в спальню, глотая горячие слёзы.