Разбитая мечта

Что ощущает человек, который не смог достичь того, чего хотел? Что он чувствует, когда все вокруг смотрят на него жалостливо и надеются на то, что его разбитая мечта вновь сложится в целую из мелких осколков? Наверное, желание спрятаться от всего мира, быть в одиночестве и перестать слышать свои собственные назойливые мысли, которые так и твердят на перебой: «Надо было лучше», «Ты старался слишком мало!» и «Ты просто ничтожество, которое не может сделать самое простое». Юра никогда не любил контрольные, проверочные, тесты и экзамены. Хотя многие их не любят, но вот он их прям ненавидел всем сердцем. Он помнил одну свою одноклассницу из одиннадцатого класса, которая обожала всякие проверочные и иногда аж дни до них отсчитывала. Тогда в классе все над ней хихикали. Юра уверен, что и сейчас, вспоминая школьные годы, все усмехаются с её, в некоторой степени, садистских наклонностей. Однако нелюбовь к экзаменам ещё и подкреплял случай с окончательным побегом из дома... Он тогда учился в девятом классе, готовился к сдаче самых банальных предметов — географии и биологии. Тогда почти весь класс их и сдавал, да и параллель тоже. Спросите откуда он это знал? С немногочисленных консультаций перед самым экзаменом по определенному предмету. Народу там собиралось уйма, и все с тетрадками или телефонами, готовые записывать каждое слово преподавателя. Закрытые окна, палящее майское солнце, отсутствие хоть каких-то нормальных штор, которые могли бы сдерживать яростные солнечные лучи, и монотонный говор пухлой пожилой учительницы с туго затянутым на затылке пучком седых волос навевал тоску и разочарование в жизни. Кто бы мог подумать, что в такой прекрасный день он должен сидеть в кабинете биологии и слушать, как правильно высчитывать рацион школьника, когда можно было сходить на пляж или просто прогуляться по улочкам туристического Сочи? Точно не Юра два года назад, тогда полностью уверенный в том, что свяжет свою жизнь с информатикой или физикой. Однако вот он, сидит и что-то черкает в огромной книжке с самой неприятной в жизни надписью «ОГЭ по биологии» с триколором на фоне. Исаковский ничего против своей страны не имел, но за тот год, что эта книжка постоянно маячила перед глазами, эти три цвета порядком поднадоели. Яркости в жизнь не прибавляло даже скорое окончание средней школы и новые пути в будущую жизнь. Наконец можно будет поступить в Питер или Москву и больше никогда в жизни не появляться в Сочи. Сочи — город красивый, ничего не скажешь. Но в этом городе слишком много плохих воспоминаний для Юры, слишком много боли и разочарования. Возможно, боль и разочарование в этой жизни будут преследовать его и дальше, но в душе парень всё же хранил надежду на то, что новые города дадут новый стимул к жизни. Там и воздух не такой спёртый, и туристов меньше, а в Питере и вовсе редко встретишь настолько знойные дни. Там, конечно, и солнце можно не увидеть, но Юру это совсем не страшило, — он слишком много жил под солнцем, чтобы тосковать по нему. — Так, — протянула учительница, встав около кафедры и поправив свои прямоугольные очки, — послезавтра у вас экзамен. Сейчас я уже навряд ли чем-то смогу вам помочь (если только помолиться за вас могу), поэтому если есть желание получить хорошие оценки, то сегодня и завтра повторяйте весь пройденный материал. Все в классе оживились. Такая речь всегда была заключение к многочасовым страданиям. Однако Исаковский не спешил собирать сумку, ибо кто-нибудь да что-нибудь ещё спросить и эта заключительная речь затянется ещё на полчаса. Да и самая учительница не спешила, основательно оперевшись на кафедру и внимательно изучая класс взглядом. Юра уверен, что она тоже очень хочет домой или на пляж, но показать этого не может. Это и бесило парня в учителях, что бесконечно долго могли терпеть испытание класса молчанием. И тянуть время явно ни в пользу себя, ни в пользу класса. Его всегда интересовала, что ими двигало в этот момент: садизм или мазахизм? — Да говорю тебе, паспорт не нужен на экзамен! — до ушей Юры донёсся шепот с задней парты, которую он планировал занять в начале занятия, но не успел. Там сидели два туповатых парня, которые тоже решили обсудить предстоящий экзамен. — А я говорю, нужен! — отвечает ему второй, чуть ли не стуча по парте кулаком. — Вот спроси, я прав буду. — Вот и спрошу! — полностью уверенный в своих познаниях отвечает первый говоривший. — Татьян Петровна, а на экзамен паспорт нужен? Его голос перекрывает весь гомон в классе, все замирают. Юра смотрит и видит усмешки на лицах своих одноклассников, некоторые аж покраснели, сдерживая смех. Исаковский переводит взгляд на учительницу, и он может поклясться, что у Татьяны Петровны глаз заплясал чечётку в нервном тике. Юра не знал, что её можно довести до такого состояния. Занятно. Жаль только, что он узнал об этом прямо перед выпуском. Какое упущение. — Да, Косяков, да, — после тяжёлого вздоха отвечает она, поудобнее устраиваясь на кафедре и вновь поправляя свои очки. Видимо покоя они никогда ей не давали. — Видишь, я же говорил! — Говорил, говорил он! Раз знал, что паспорт надо нести, так что мне сразу не сказал?! Из-за тебя перед Настькой опозорился. А вот это уже вызвало неподдельный интерес у Юры. Эти два задира на задней парте всё время задирали его, но теперь у него есть информация, которой он может какое-то время шантажировать, чтобы пожить спокойную жизнь. Он точно этим воспользуется, когда его снова зажмут в туалете, выпрашивая дорогие сигареты. Он не для них покупал так-то! — Вопросы ещё есть? — устало спрашивает Татьяна Петровна, отталкиваясь от кафедры. Вот теперь Юра оживился и стал закидывать все принадлежности, которые были раскиданы в хаотичном порядке на столе, в сумку. Краем глаза он уловил недовольный взгляд учительницы по биологии на себе, но это его совсем не волновало, — уж слишком хотелось домой. Там младший брат Миша, которому он обещал поиграть и которого страшновато оставлять с постоянно пьяным отчимом. Это существо даже не имело право называть себя «мужчина» только из-за того, что между ног у него болталось то, что Юре очень сильно хотелось оторвать. Ну вот что в нём нашла мама? До прихода этого «мужчины» они жили счастливо, им всего хватало. Да, мать была строга и времени излишна груба, но она не забывала о своём сыне, не закрывала глаза на вечные побои, которые когда-нибудь точно дойдут до чего-то ужасного. Исаковский не знал, когда именно это «ужасное» произойдёт, но ощущение этого «ужасного» было неизбежно и слишком близко. — На сегодня все свободны, послезавтра жду вас на крыльце школы в девять часов. Чтоб никто не опаздывал! Голос учительницы и её причитания с тяжёлыми вздохами утонули в многоголосом гомоне, что дал Исаковскому по-тихому сбежать из класса, пока Татьяну Петровну облепили одноклассники со всех сторон. Хотя «облепили» будет сказано слишком громко, ибо там максимум пара девчонок осталось. Парни же все до единого поспешили поскорее ретироваться подальше от кабинета, наполненного горшками с цветами непонятного происхождения (Исаковский предполагал, что они там со времён динозавров), скелетом человека и искусственными модельками вымерших животных. — Эй, Юрик-Дурик, куда спешишь? — прозвенел голос из-за угла коридора. В скором времени из-за этого самого угла появилась рыжая голова с дурацким выражением на лице. Юра остановился, понимая, что просто проскользнуть мимо у него точно не получиться, а бежать к другому лестничному маршу было слишком далеко и лень. Улыбка, столь широкая, что казалось тянется от уха до уха её обладателя, украсило идиотское лицо с веснушками и слегка приплюснутым носом. Рыжая шевелюра тряслась как свежеподанный пудинг, только некоторые локоны выбивались из общего строя композиции, создавая ещё больший беспорядок во всём виде человека напротив. — Чего надо, Косяков? — принять позу более устойчивую, чем до этого. Так этот рыжий придурок не сможет его сбить сразу. — Да так, сигаретку хотел одолжить, — его хриплый, скрипящий голос неприятно резал уши, заставляя чуть ли не морщиться. — Прости, пачка закончилась, — усмехается Юра, разводя руки в стороны. Злобный оскал появляется на лице собеседника, что небрежно лохматит свои кудри. — Не шути со мной, Исаковский! Или ты забыл, как прошлые тумаки получал? — второе предложение прозвучало совсем тихо по сравнению с первым, прямо рядом с ухом, когда парень подошёл к нему вплотную, опаляя его неприятным запахом мятной жвачки. Юра внимательно сверлил его взглядом, стараясь не шевелится: одно лишнее движение и можно получить нежелательный удар в грудь. Этот Косяков чуть выше самого Юры, из-за чего тому пришлось нагнутся, чтобы сейчас дышать прямо в ухо Исаковского. — А Настя знает, что ты сигареты стреляешь у тех, кто сдачи тебе дать не может? — как бы невзначай спросил Юра, слегка поворачивая голову к своему собеседнику. — Что ты сказал? — тот опешил и даже немного отшатнулся от него в сторону, шокированными глазами смотря на парня. — Думаю, Насте будет очень интересно, что тот, кто в неё влюблён является отъявленным хулиганом, — Юра улыбается уголком рта, смотря на Косякова исподлобья. — Угрожаешь?! — Нет, всего лишь предупреждаю, что будет, если ты не дашь мне спокойно уйти домой. Юра с удовольствием смотрит на то, как меняется выражение лица Косякова, когда он понимает, что не может ничего противопоставить. Он смотрит долго и внимательно на своего оппонента, но поняв, что шанса нет никакого, отходит от него в сторону и цокает. — Если кто-то узнает о том, что мне нравится Настя, — тебе несдобровать, — он говорит также тихо, только вот на расстоянии метра. Юра за это его хочет задушить, ведь приходится напрягать слух, чтоб его услышать. Косяков фыркнул, в последний раз посмотрев на Исаковского, и пошёл обратно по коридору в сторону кабинета биологии, где столпилось несколько девочек, в том числе и Настя. Юра на это лишь довольно усмехнулся и быстрым шагом направился к лестничному маршу с обшарпанными перилами, где местами уже были выбиты прутья, а из ступенек местами выступала тонкая арматура, служившая каркасом для цемента, из которых они и состояли. По таким ступенькам было слишком опасно бегать, в любой момент можно было запнуться за кусок вылезшей арматуры и налететь на стену или в худшем случае слететь кубарем вниз до первого этажа или первого лестничного пролёта, где поместиться поломанное тело «везунчика». К слову, один случай с этими ступенями уже был года два назад, когда Юра учился в седьмом классе, тогда мальчик из начальной школы, непонятно каким образом оказавшийся на этажах старших классов со своими одноклассниками, играл в салки и в попытке убежать от ведущего, запнулся об оголившуюся арматуру и прокатился по всем лестницам и пролетам вплоть до первого этажа головой вниз, расставив руки и ноги в разные стороны, будто пытаясь воспарить над лестницами, а не сгруппироваться, предотвратив падение или смягчить удар. Выжить у него не было и шанса. Множественные переломы, ушибы, но самое главное — перелом шейных позвонков, который повлёк за собой моментальную смерть. Однако с того случая прошло больше двух лет, а лестницы оставались всё в том же состоянии, что и тогда. Сейчас даже при огромном желании можно было подойти к определённым лестницам и увидеть на них следы запёкшийся крови, которую уборщицы так и не смогли отмыть. Таких историй с разными «несчастными случаями» в школе было много: одни произошли до учёбы Исаковского, некоторые — во время его обучения здесь. Однако в большинстве историях, к сожалению, никто ничего не исправлял, и поэтому сейчас школа местами была больше похожа на заброшку. Удивительно, как её ещё не закрыли из-за таких условий и такого количества смертей и травмирования учеников. Юра бы сказал, что от проверки откупались взятками и хорошим отношением, однако ни у одного преподавателя не было нормальной машины и того эмоционального наплевательства, когда у людей денег чуть более, чем достаточно. И вот тогда стоял вопрос, который не давал Юре покоя до сих пор: «Как они, чёрт их подери, откупались от проверки, что допустили школу до такого состояния?!» Может они просто при входе проверяющим дают что-нибудь наркотическое понюхать? Не, ну а что такого? Вопрос опять упирается в деньги, но на галлюциногенные дешевые наркотики денег надо меньше, чем проверке по пригодности школы к дальнейшей эксплуатации. В любом случае, сколько бы он не гадал, разгадать эту тайну ему не дано. Поэтому, ускорив шаг и пытаясь идти лишь в тени зданий или деревьев, Исаковский поспешил домой. *** После того, как отчим пришёл в их семью, уютную трехкомнатную квартиру стала с каждым днём всё сложнее называть своим домом. В крошечной прихожей всё также стоял трельяж на четырёх пухленьких ножках, справа от него была прибита доска с крючками для курток, которые уже погнулись и иногда не держали куртки вовсе, тогда парень сгибал их в прежнее положение, потому что отчим этим точно не займётся, а внизу расположился когда-то сколоченный Юрой небольшой комодик с дверцами под обувь. Когда он только его принёс, мама смотрела на него с интересом и некой еле заметной гордостью. Сейчас же она лишь фыркает при виде него и постоянно стучит сильно дверцами, чтобы это было слышно на всю квартиру. Коврик у двери уже потерял свой первоначальный цвет и превратился в какое-то чёрно-красное месиво, которое и выхлопать не выносили порядка нескольких лет. Парень быстро скидывает кроссовки и проходит в комнату, которая раньше полностью принадлежала ему. Однако он совсем не против делить её со своим младшим братом Мишей. Дверь в их комнату отличалась большой наклейкой медвежонка, которую мама когда-то подарила Мише просто так, без повода, и круглой ручкой, которую очень любил младший. Ему, Юре, подарки без повода никогда не дарили, не считали нужным это делать. Но и подарков то Юре сильно не надо было, ему хотелось поскорее покинуть этот дом, наконец-то поступить в какой-нибудь колледж и навсегда забыть эту сочинскую квартиру. Единственное, что в этом плане беспокоило его, так это Миша. Он был слишком мал, чтобы противостоять взрослым, но его и любили здесь. Хотя любовь никогда не бывает вечной, даже родительская. Та любовь, которая должна быть вечной и которой воспевают много столетий оды, совсем не вечная и на неё не стоит надеяться, если тебе в этой жизни не повезло. Юра считал, что ему не повезло совершенно. Дверь неприятно скрипит, пропуская парня в единственную комнату, где за последние года делали ремонт. Обои были новые, без плесени и не оторванные по краям, новая мебель сверкала, полки наполненные игрушками наполняли сердце чем-то больным, — у него такого не было. Миша сидит на большом цветастом ковре с ворсинками, разложив вокруг себя игрушки. Его лицо было сосредоточенно на плюшевом мишке в руках, он смотрел на него так, будто в нём скрыта вселенская тайна. Это был коричневый старый мишка, который в семье передавался по наследству. Вот, сейчас очередь Миши пришла. — О чём задумался? — закрывая за собой дверь, Юра проходит к своей кровати. Сумка летит куда-то в сторону окна, а само уставшее тело наконец приземляется на мягкую поверхность кровати. — В школе учительница сказала, что в семье у детей должны быть одна мама и один папа, и любить они должны детей одинаково, — младший повернулся в сторону старшего, всё ещё крепко сжимая мишку в руках. — У нас с тобой разные папы, и тебя любят меньше, чем меня... Получается, у нас плохая семья? Он поднял голову и уставился на брата. Его глаза, полные недетской решимости, прожигали его, казалось, насквозь. Чёрт бы побрал таких учителей с их идеальным видением мира, где все счастливы и никто в своей жизни не ищет выгоду в другом. Ну вот зачем десятилетке рассказывать о таких нюансах семьи, которые даже некоторые взрослые не в силах понять? — Миш, понимаешь, бывают совершенно разные семьи: некоторые такие, какими описала их твоя учительница, но бывают и другие, и это совершенно нормально. Юра слез со своей кровати и сел напротив младшего брата, которого обожал всем сердцем. Хотя уже сейчас в его внешности можно было спокойно разглядеть черты лица отчима, что неприятно напрягало. Но внешность не делает человека плохим, плохим его делают поступки. — А ты кого больше любишь? Маму или папу? Когда-то среди подростков была популярна тема, когда ребёнок должен был выбрать между матерью и отцом. Пусть Юра плохо помнил своего родного отца, а мать не особо его любила, но он всегда ненавидел этот вопрос. Он никогда не понимал, как между двумя родными людьми можно выбрать кого-то одного. — Тебя, — почти не задумываясь, отвечает парень. — Меня? Почему? — глаза мальчика расширились от удивления — он явно не ожидал услышать что-то подобное. — Потому что ты мой младший брат, который просто любит меня и готов всегда защитить, — с легкой улыбкой на губах протянул Юра. — А мама и папа? Старший вопросительно посмотрел на брата, что теребил мишку. Ему явно не давал покоя этот вопрос. Но Юра и так ответил ему честно: он любил из всей семьи только его, своего младшего брата. — Ты не любишь маму и папу? — Люблю, конечно, но тебя сильнее, — пытаясь сгладить углы и не нанести какую-нибудь детскую пресловутую психологическую травму, отвечает старший, поправляя волосы. И вот повисло то ненавистное молчание. Оно могло длиться бесконечными секундами и мимолётными днями, но оно всегда заканчивалось, когда Миша полностью переваривал полученную информацию и давал на неё свою точку видения. В комнате теперь было слышно лишь тиканье настенных часов, купленных в каком-то дешманском магазинчике Юрой года два назад. За окном слышались голоса детей, щебетание радостных теплоте птиц и крики женщин, зовущих своих детей со двора домой на обед. Юра не помнит, чтобы мама звала его на обед. Наверное, такого просто не было. Он был слишком надоедлив для неё, чтоб она его хотела видеть в своей квартире. — Пойду чайник поставлю кипятиться, попьёшь потом чай со мной? — поднимаясь с приятного на ощупь ковра, проговорил Юра, нарушая какофонию гармоничных между собой звуков. Миша только кивнул головой и что-то промычал в знак согласия, опять серьёзно смотря на плюшевого мишку. Юра окинул его ещё раз взглядом и вышел из комнаты, прикрывая дверь. Кухня находилась почти напротив детской — стоит лишь сделать шаг и уже оказываешься на пороге кухни. Она была небольшая, местами потрепанная: шкафы высветились за десятки лет в эксплуатации, плита и тумбы покрылись пятнами, которые невозможно было отмыть. Иногда их природу даже не возможно было установить, что навивало на не очень приятные мысли. Юра ставит кипятиться старый чайник из нержавеющей стали, с быстро нагреваемой ручкой и без специальной «свистульки», как её называл сам парень. Этому чайнику, наверное, было лет столько же, сколько самому Исаковскому. Он был со стёртым рисунком каких-то цветов и парой бабочек. Навевал ощущение детства и чего-то потерянного, того, что уже никогда не вернуть, — спокойствия. Юра сел на один из шатающих табуретов ближе к окну, откуда открывался красивый вид на вечерний город с множеством сверкающих огней, мчащихся по дороге машин и снующих туда-сюда пешеходов, и стал ждать, когда чайник закипит. Из соседней комнаты, что была самой большой в квартире и служила гостиной, доносился шум громко говорящего телевизора, ругань пьяного отчима и его тяжёлые шаги. Отчим шёл неровно, скорее всего, опираясь на стены узкого коридора и постоянно громко матерясь, когда вновь терял равновесие, цепляясь за местами порванные обои и касаясь неровной штукатурки под ними. Его шаги постепенно неумолимо приближались к кухне. Громкий мат и вот виновник шума стоит уже в дверном проёме кухни, в одной руке держа почти полностью опустошённую бутылку из-под пива. — Сгоняй за пивом, а?! — махая бутылкой в сторону Юры, более менее внятно произносит он. — Нет, — спокойно отвечает парень, даже не повернувшись в его сторону: ему хватало и его неровного отражения в стекле. — А я сказал: ты сходишь мне за пивом! — злобно взревел мужчина, сделав шаг в его сторону. — А я сказал: нет, — непринужденно бросил парень, уперев голову на руку. — Да ты сволочь неблагодарная! Я вам денег дал, еду покупаю, вы одеты и обуты, а тебе лень сбегать мне за пивом?! — с каждой фразой он делал ещё шаг ближе, опасно покачиваясь из стороны в сторону. Юра повернул голову в его сторону, внимательно посмотрев в помутневшие от количества выпитого алкоголя глаза мужчины. Сколько таких уже истерик отчима он выслушал? Наверное, больше сотни наберётся, если не больше. Чем они заканчивались? Да он особо и не помнил: всегда всё было по-разному — иногда он сдавался и шёл в магазин, иногда запирался с Мишей в детской, а бывало, что и драки устраивали. Отчим драться почти не умел, а потому победить его было почти всегда делом нескольких минут. — Ты должен быть благодарен за то, что я взял твою мать в жёны! Нормальные люди никогда бы бабу с прицепом не взяли себе в жёны! — осталось каких-то два шага, чтобы он вплотную подошёл к Юре. — Не смей так говорить о моей матери! — парень взлетел с табуретки как взвинченный, почти впритык подходя к самому ненавистному в его жизни мужчине, от которого разило ужаснейшим перегаром. Одежда на нём была растянута и вся в пятнах липкого алкоголя, рвоты и слюней. — Щенок, гавкать научился что ли?! — глаза отчима налились кровью, его лицо стало багряным от злости. — Кто-то должен поставить зазнавшегося кабеля на мест!- Парень не успел договорить, когда на голову обрушился удар стеклянной бутылкой, проливая её содержимое на волосы. Осколки разлетелись по всей кухне, делая опасным каждый будущий шаг. В глазах опасно потемнело, а тело шатнуло назад в сторону подоконника. — Теперь будешь знать, как перечить старшим! — Не смей его трогать! — детский голос раздался совсем рядом, будто ребёнок стоял прямо перед Юрой, преграждая собой от отчима. — Миша, не лезь во взрослые дела! Или ты родному отцу перечить вздумал?! Темнота перед глазами стала проходить и теперь Юра видел хрупкую спину своего сводного младшего брата, раздвинутые в сторону крохотные руки, которыми он пытался его прикрыть, и его задранную вверх голову прямо к лицу отчима. Тот был весь красным от гнева, злобы и, наверное, разочарования, что родной сын пошёл против него. — А ну пошёл вон! Отчим замахнулся полуразбитой бутылкой на Мишу, который даже не собирался уклоняться. Юра оттолкнулся от подоконника, пошатываясь от недавнего удара, схватил младшего брата за руку и потянул назад так, чтобы тот оказался за его спиной. Сейчас, наверное, он не смог бы так быстро среагировать, но тогда всё это произошло в мгновенье ока. Острые концы бутылки проехались по левой стороне лица, чуть ли не задевая глаз. Юра сразу же отшатнулся обратно, прижимая руку к лицу. — Вы — неблагодарные отпрыски! — А ты — тварь, недостойная жизни, — процедил сквозь зубы парень, смотря на того исподлобья. Он, будто не видя перед собой никакой опасности, рванул вперёд и схватился обеими руками за руку отчима, в которой он держал злосчастную бутылку. Юра толкнул его в сторону, тот, пошатнувшись, упал на пол, а парень оказался над ним. Рука отчима с небольшой помощью Исаковского опасно повернулась, направляя остриё бутылки прямо в грудь пьяного мужчины, который пытался сопротивляться то ли своему пасынку, то ли алкоголю в крови. Немного давления на руку и до ушей парня долетает неприятный звук того, как острые края бутылки прорезают кожу, а за ним истошный крик боли отчима. *** — Юра, — чья-то маленькая рука касается осторожно его плеча. Парень поднимает голову в сторону звука и натыкается на обеспокоенные глаза своего сводного младшего брата. У него в крови предплечья: он, наверное, упал на осколки, когда Юра пытался его оттащить подальше от отчима. Отчима. Братья почти синхронно переводят взгляд на тело. Мужчина был весь в крови, из груди торчала бутылка, на лице изобразилась гримаса ужаса и боли. Юра поднимает свои руки ближе к лицу, замечая, что они все в крови, как и пол на кухне. Слух резал свист чайника, который давно закипел, но никто не удосужился его снять с плиты в пылу конфликта. — У тебя вся голова в крови, нужно в больницу, — Миша осторожно касается волос парня, что полностью пропитались кровью. — Не надо, — хрипло говорит парень, слезая с трупа и поднимаясь на ноги. — Собирай вещи, мы уезжаем. — А мама? — недоумение прямо читается в глазах младшего. — Если останемся, то мама посадит нас за решетку и будет морить голодом, — без тени улыбки отвечает Юра, подталкивая брата к выходу с кухни. — Я смою кровь, мы соберём вещи и отправимся как можно дальше отсюда. Ты понял меня? — Да, — кивает Миша, без всяких возражений направляясь в детскую. Юра заходит за ним только, чтобы забрать в душ чистые вещи и быстро удаляется в ванную. Голова и левая щека жжёт, когда на них попадают шампунь. Парень хмурится, лишь быстрее намыливая голову, а за ним тело гелем для душа, пытаясь смыть с себя всю кровь. Рядом под ногами лежит запачканная кровью одежда, которую сначала он хотел постирать, но решил, что выбросить будет намного проще. Вода медленно стекала по телу, когда парень наспех обтирался полотенцем. Он быстро натягивал на себя одежду, пытаясь не смотреть в зеркало: слишком страшно было смотреть на вновь разукрашенное лицо с кровавыми подтёками. Как только с одеждой было закончено, Юра собрал все испачканные вещи в тёмный пакет, который совсем скоро отправится в мусорный бак во дворе. Осмотрев ещё раз ванную на предмет подозрительных пятен или вещей, Исаковский покинул комнату, направляясь за своим рюкзаком, куда скидал все вещи, которые были нужны на первое время. Миша собрал с собой одежду и закинул из всех игрушек только того плюшевого мишку, которого сегодня он держал в руках при разговоре со старшим. Собрав все нужные им вещи, они вышли из комнаты, прикрывая за собой дверь. — Обувайся, я сейчас вернусь, — Юра подтолкнул младшего к прихожей, пока сам отправился в спальню родителей. Он знал, что они хранили деньги под кроватью — узнал это в детстве, когда его заставляли мыть пол. Тогда он ничего не говорил об этом, мысленно помечая, где можно будет взять денег на чёрный день. В спальне родителей лишь кровать, пару старых тумб и почти развалившийся от старости комод. Парень залезает рукой под кровать, нащупывая знакомую коробку из-под обуви. Она неприятно скрипит по паркету, когда Юра тянет её к себе. Почти сразу крыша отбрасывается в сторону, а в рюкзак пачками летят деньги, которые родители зачем-то копили, но явно не собирались тратить в ближайшее время. Они постоянно экономили, дожидаясь какого-то прекрасного дня, когда им можно будет потратить все деньги разом. Рюкзак наполовину заполнился связками купюр. Парень закрыл коробку и убрал её обратно, поспешив в прихожую. Миша стоял уже готовый, рядом с ним чёрный мешок с грязной одеждой. Схватив с полки ключи, с пола — пакет, братья покинули квартиру, где остался, кажется самый жуткий эпизод их жизни. *** Было странное ощущение, когда они просыпались не в своей квартире, а в плацкартном вагоне поезда, идущего до Питера. Солнце только вставало над горизонтом, в вагоне стояла идеальная тишина, которую иногда ночью было сложно уловить временами. На нижней полке спал Миша, раскинув одеяло и скинув одну ногу и руку вниз. Это так умиляло. Сейчас в утренней тишине Юра мог немного забыться, хотя в голову всё равно лезли мысли о скорых экзаменах, которые он не знал как будет сдавать; о поисках жилья в совершенно незнакомом для него городе, где нет ни знакомых, ни друзей, ни родственников; о том, как он будет воспитывать младшего брата; о том, будет ли искать их полиция, когда найдут мёртвое тело отчима в квартире и обнаружат их отсутствие. Так много было вопросов и ни одного внятного ответа. Казалось, вот, он получил, что хотел: он покинул ненавистную ему сочинскую квартиру, ненавистный город Сочи, где негативных воспоминаний было больше, чем позитивных. Однако покинул он его слишком рано и не так, как хотел изначально. Всё получилось слишком спонтанно, слишком резко и неожиданно. Он совершенно не хотел втягивать во всё это своего сводного брата, ибо он слишком мал для этого. Он слишком мал, чтобы увидеть убийство своего отца человеком, которого искренне любил и называл старшим братом. Юра постоянно старался сглаживать углы, пытаясь отгородить младшего от жестокой реальной жизни. Но как бы он не старался, он собственноручно толкнул его в эту жестокую реальность, когда спустил все тормоза и дал волю тем эмоциям, которые копились в нём годами. Ненавидел ли он себя за это? Да! Повторил бы он тоже самое снова? Однозначно! Потому что этот человек не заслуживает жизни, не заслуживает запугивать его наивную мать и его младшего сводного брата. «Северная Пальмира» неумолимо приближалась к небольшим населённым пунктам, которых становилось всё больше и вот уже виднеются многоэтажные дома, большое количество вагонов других поездов, что ждут своей очереди к отправке. Проводница подходит незаметно и сообщает, что скоро их остановка. Юра сползает со своей верхней полки. Миша, которого успели потрясти за ноги, сидит недовольный на своей нижней полке и заспанными глазами смотрит на появившегося перед ним старшим братом. — Иди умойся, я пока вещи соберу, — потрепав по голове младшего, проговорил Исаковский. Миша кивнул, выудив из своего рюкзака зубную щетку и пасту, убегая в сторону туалета. Юра же ещё раз проверил их полки на предмет случайно оставленных вещей. Когда ничего обнаружено не было, он сел на нижнюю полку, обложив себя с двух сторон рюкзаками. В окне уже можно было увидеть «Московский» железнодорожный вокзал, который был конечной остановкой «Северной Пальмиры». Юра так задумался, что не заметил, как вернулся Миша и теперь стоял перед ним. — А где мы жить будем? — спросил тихо младший, поправляя свой рюкзак на плечах. — Квартиру снимем, я работать буду. Всё будет хорошо, не переживай, — Юра взял брата за руку и немного сжал в своей. Поезд остановился. Братья направились к тамбуру, где уже столпилось множество людей, спешащих покинуть душный вагон «Северной Пальмиры». Юра и Миша стояли в конце этой толпы, совершенно не спеша в незнакомый им город, где их ждала одна лишь неизвестность. — Добро пожаловать в Питер, в нашу новую жизнь, — тихо произнёс Юра, когда они оказались на привокзальной площади после долгих скитаний по платформам и пешеходным переходам. — Добро пожаловать, — также тихо вторил его Миша, сильнее сжимая руку старшего в своей.