sparkles

– Никто не заботится обо мне лучше тебя, — зашептал Уён, притесняясь, притираясь бедром и почти неощутимо задевая носом жилку на шее. А Сан разбился. У него внутри зияла настолько невообразимых размеров пропасть, кровоточащая и изнывающая пульсацией, что становилось тошно. Она выталкивала всю боль, всю муку и тоску наружу, их разливом окропляя жалкие остатки того, что между ними полыхнуло однажды, – и более не исчезло. Этот огонь был способен согреть, несмотря на ливень за окнами трясущегося грузовика, несмотря на прозябающие страхом руки; он далёкой звездой сиял и мерцал, то приманивая, то отталкивая и заставляя напрочь забыть, зачем к нему бежал. Его иссиня‐мутные языки лизали щёки, как лизали тягучие прикосновения Уёна, нахмурившегося, стоило обнаружить чужие слёзы. — Что с тобой, любовь моя? — Надломленно поинтересовался он, всё приговаривая что-то мелкое, едва ли значимое в сошедшейся на них двоих, словно на центре самого мира, бурой виньетке, нагнетающей и всепоглощающей; Сан смотрел, осязал, целовал не страшащийся потухнуть огонь, будто это могло уничтожить все ужасы обратившегося ночным кошмаром мира. Вероятно, на самом деле, в действительности могло. — Любовь моя, любовь, — он был слеп глазами, но не руками, не душой, способный безошибочно обхватить пальцами задрожавшее сердце и разгладить любые его страдания, приводя на замену острым пикам бушующих его волн идеальную, ничуть не преувеличенную в своём умиротворении гладь. Она сверкала вместе с ним и прятала где-то на глубине искажённое водой отражение месяца, совсем хрупкого и тонкого, как раз под стать Уёну: такому же крошечному и практически надломленному. Сан заплакал ещё сильнее, согнувшись так, чтобы уткнуться в чужие бёдра лбом и зарыться носом между ними. Будто боготворил, будто поклонялся. Узлы пальцев, спокойные и размеренные в своём движении, мягко прошли через хлипкие волоски на затылке, зачёсывая чуть вверх и следом – разглаживая. Казалось, будто сами его, Уёна, глаза беспрепятственно мешали в себе морскую соль, ту, где и отражался месяц, ту, в которой сверкали обнадёженные несбыточными мечтами звёзды: то вспыхивая, то угасая. Будто сам он являлся водой, свободной и плавной, ни от чего не зависимой. — Что с тобой? — Снова тем же ласковым шёпотом заворковал Уён, склоняясь следом и прижимаясь губами к макушке. Эти губы вмялись в обожжённые и остриженные волосы, мягко сбились вбок, и, наконец, сцепились с ними, безудержно сливаясь в единое целое. Такое, каким они вдвоём и должны были быть, неразлучное и неразрывное. Отнимешь – и всё закончится. Само мироздание рухнет и истлеет на пыльном воздухе пушистой дымкой. Сану иногда казалось, будто без Уёна он ничего не являет, оставаясь ранимой и оберегающей тенью, витающей где-то над плечами, когда они содрогаются в развеселённом смехе. Он поднял голову. — Давай убежим, — отчаянно попросил Сан, впиваясь пальцами под иссохшими в голоде мышцами. — Давай убежим. Скроемся на самом краю света. Уён смотрел пустым взглядом, чувствуя Сана душой, трепещущим любовью сердцем, – но отнюдь не различающими лишь непроглядную чернь глазами. Как мог он быть какой-то там гладью, лишь подчиняющейся небосводу, лишь подчёркивающей его красоту? Как мог он преклоняться перед кем-то, как мог оставаться ведомым, тогда как одни его плывущие радужки, совсем мутные и загрязнённые, уже крыли в себе нечто куда более прекрасное, нежели дурацкие отражения и эфемерные образы? — Ты будешь танцевать на далёких-далёких побережьях в свете луны, я разолью нам шампанское, — продолжал Сан, подобрав колени ближе, так, чтобы подползти плотнее, окончательно соединиться с ним, — нарежу фрукты, и обязательно, обязательно станцую с тобой, любовь моя. Мы выпьем, займёмся любовью прямо там же, под звёздами, а после будем целовать друг друга все остатки ночей напролёт, безостановочно. Где-то в строчках заскользил всхлип, влажный, разгорячённый безнадёжностью. Словно всплеск, способный окропить мёд кожи Уёна, сладкий, прекрасный в своей приторности. Исключительный. — Тебя обласкает солёный ветер, запутается песком в твоих волосах, и я с радостью выцеплю каждую из этих песчинок, брошу нам под ноги, мы, быть может, снова потанцуем и снова займёмся любовью, а после уснём, защищённые друг другом, — Сан подхватил чужие руки в свои, приблизился одним лицом, медленно, аккуратно выдыхая и заламывая брови. Ничуть не сомневаясь, что Уён, пусть и неспособный увидеть, знает. Знает, что с ним происходит. — По пробуждении я укрою тебя спиной от палящего солнца, и ты поцелуешь меня, и ещё раз, и ещё, пока губы не заноют и кожа не раскраснеется, мы рухнем в воду и оплещем друг друга водой, слившись в объятиях; и снова поцелуемся, хорошо? Я буду разливать нам шампанское, нарезать фрукты, сторожить тебя и всюду следовать, убаюкивать на руках и не позволять испариться надежде, которая, любовь моя, обязательно, – слышишь? – обязательно появится. Под ногами колыхнулся пол, разойдясь гулом, дребезжащим на глухом гудении неумолимо приближающегося ада, маячившего огнём иным. То не было огнём, который пронизывал Уёна облегчённым смехом, кроткими улыбками и смущёнными, но знающими прикосновениями. Этот жар опалял и пепелил одной мыслью о нём, обжигал за километры и танцевал смертельными плясками посреди разгневанных судьбой душ, дразнясь кроваво-алым испугом, мол, "посмотрите же, каким должно быть истинное пламя, то, которое добывал первобытный человек, молясь, а, может, всего-то надеясь, чтобы небеса снизошли до его дарования!"; и всё же Сану не были эти температуры любы, – ему нужно было лишь тёплое и спокойное мерцание, пусть и нестабильное. Ему нужен был Уён. — Любовь, — взмолился Сан, из последних сил прижимаясь к вдруг затрясшемуся телу, — давай убежим. Уён рвано перевёл дыхание, отводя глаза. Будто в этом был хоть какой-то смысл. Он разбивался вслед за старшим, яркими осколками растворяясь в собственной же воде, неспособный противостоять могуществу космоса, готовившегося обрушиться прямо на голову, разломиться надвое о неё и изничтожить. — Я буду держать твои руки в дороге, не позволю тебе потеряться, я проведу... — Сан. — ... тебя через любые колючие проволоки и размашистые поля, усеянные битвами, укрою от целого света вместе взятого; мы справимся, слышишь? — Сан-и. — Мы убежим так, так далеко, что никто во всей вселенной не вспомнит о том, что мы были и даже не посмеет задуматься, что мы есть, договорились? — Сан-и... — Вдруг глаза Уёна блеснули влагой, и он зарылся в ладони, ослабнув, качая головой. — Я буду держать твои руки, Уён-а, хорошо? Я буду держать твои руки. Сан вскочил на ноги, воровато оглядываясь и задерживаясь глазами на дёргающихся дверях выхода. С уверенностью не отпустил, напротив, – обвил пальцами худое запястье и бездумно потянул вверх. За собой, туда, где мерцание исчезало во тьме реже, а сами его языки, лижущие воздух, целующие истерзанную санову душу, казались куда ярче. — Сан, — позвал Уён, отпрянув и прижавшись лопатками к стене позади, теперь ударяясь о неё затылком так, что казалось, будто искры совсем не теплятся на дне самого его существования, – они хлынули из побелевших глаз. Обожгли кожу, вплавились в неё и остроконечиями разорвали замершее в ожидании вердикта дыхание. Перемешались с ним, насовсем охладевшим, и густым паром полились прямо из рта, между губ. — Что, любовь? — На крайней из граней слышимости спросил Сан, подняв брови. И тотчас же мир вокруг него схлопнулся, оглушительным шлепком раздавив в жалкий сгусток атомов. — Завтра мы умрём. И Сан разбился. Снова; но теперь неотвратимо. С таким треском, с каким бьются столкнувшиеся планеты, опадают наземь звёзды и бушует разочарованное жизнью море, более не обнимающее солнечные блики.