Жажда

      Похоть похожа на змею.       Она сворачивалась в глубине, жалилась, испуская яд желочи в организм, заставляющий тело - деревенеть, а мысли - путаться. Это как питон, кольцами сужающий хватку на её шее, даже не планируя выпускать на свободу, сжимая всё сильнее и сильнее, пока не выпьет, пока все соки не покинут организм. Этот яд выворачивал, заставлял в судорогах трястись, без шансов на успокоение, оставляя с обглоднными костями, разъеденной кожей и лужей блевоты под ногами.       Похоть похожа на змею. Не зря ведь ей говорили - бойся не змей, бойся их яда.       Он то тебя и убьёт.       И змея была. Змея действительно была.       Похоть похожа на змею.       И с похотью Саша познакомилась в не многим не малым 16.       Это был первый её Чемпионат Мира - то самое платье с шипами, которое больше внутрь кожи врывались, заставляя мышцы постоянно спазмироваться, а внутренности зудеть от боли. Туда она поехала - ломанная-переломанная, с нервным тиком, перекаченным телом совсем ещё девочки и тупой, маниакальной болью судорог и спазмов крови меж сосудов.       Первый её Чемпионат Мира - злополучная, треклятая бронза на шее, сорванная короткая программа и ненавистные ей тренера, ненавистные до срывов изнутри - а может бросить? Может уйти?       Сбежать, обхватив себя руками, защищаясь от ледяных брызг дождей и снегопадов, когда сама она чувствует - скоро ей тоже снеговика слепят, в знак скорой кончины. Будет он стоять - перед её домом, с перекошенной рожей, пугающими руками-ветками и комками грязи, а саму её найдут обезглавленную где-то в расщелине, как и в фильме.       Тогда она встретила его.       Когда её забитые руки сжимали ремень сумки, а сама она стояла в лифте, покусывая губу и всё смотря в зеркало на отражения бледной, чуть ли не синюшного оттенка кожи и россыпи синяков после очередной неудачной тенировки.       Сашу мутило, когда по практически закрывшейся двери лифта прошёлся удар снаружи, и её панически дёргает, ведь дверцы перед ней расступаются, и спортсмен перешагивает порог механизма, вперившись в неё слишком странным, долгим взглядов двух ярко-синих глаз.       Пальцы сжали сумку на плече всё сильнее.       Она знала его не понаслышке - но видела в первые. Какой же сюр - он, восемнадцатилетний, с горделивой осанкой и убойной порцией квадов один за другим, высокий, мускулистый, такой, что протянул бы руку - тут же бы задавил, и она - неказистая, русоволосая, ещё несформировавшаяся по женски и прокусанными губами, вся в помятом, пропахшая потом.       Его звали Илья.       Илья Малинин.       "Русский Юдзуру Ханю".       Второй Нэйтан Чен.       И сейчас, видя ровные черты лица, очерченные слишком по греческим-стандартам красоты мышцы тела она загипнотизирована, на самом деле взгляда отвести не может - попросту заворажена открывшемся перед ней взрослым парнем с вихристыми волосами, лежащими на бок.                     - Интересно?       Саша дёргается, когда русская речь, совершенно без акцента режет ей слух, и Илья брови выгибает, беспордонно врываясь, перелопативая ей все мысли, а сама она осознаёт, что глаза её цепляются за обложку учебника, выглядывающего из его сумки.       Оглядываясь назад, она всё думает. Думает о том, что если бы та секунда прошла, и лифт бы уехал - ничего бы не произошло. Она была бы, осталась бы нормальным человеком, ничего бы не встало у неё на пути.       Но это случилось.       - Нет. - качает головой девушка, и русая коса растрёпывается ещё сильнее, когда он снова смотрит - долго, будто бы оценивающе, рассматривающе, с толикой восхищённости, и Саше это не нравится.       Саше это очень не нравится.       Саше не нравится, очень не нравится, и только всё происходит, происходит, когда она чувствует, что её лицо дёргают вверх, а её губы не целуют - их сжирают, втягивают в себя в праве на господство, словно хищник, который отстаивает свою территорию.       Она всегда думала, что первый поцелуй её будет - нежный, неопытный, с её будующим мужем и отцом её детей, с которым и в горе в радостях, в красивом помещении, с потеющими ладонями и четким осознанием любви изнутри, не тогда, когда её насильно припирают к стене, а чужой язык насильно раздвигает губы, облизывая нёбо, и Сашу трусит, Саше тепло, тепло в его руках, хватка которых всё сильнее, такая, что царапины не скулах небось остануться.       Он вынуждал её ответить - это был не поцелуй - какая та хаотичная драка, где зубы сталкивались, царапались, где она чувствует, что подбородок и щёки местами у неё мокрые от слюнь парня напротив, когда он сжимает волосы её у корней, тянет на себя, а нос утыкается ей в щеку, давит, трётся, опаляя горячим дыханием.       Это должно было быть не так.       Это не должно было быть в грязном лифте спортивного комплекса.       Это не должно было быть с незнакомцем.              И ей не должно было так сильно понравится.       Не когда, с цифрой "2" на табличке, он отстранился от неё, по-блядски облизывая пухлые губы, собирая её, и свои слюни с лица.       Его грёбаные губы.       С этих ёбаных губ всё началось.       - Целоваться ты не умеешь совершенно. - коротко говорит он, и у Саши щёки - ярко-красные от выброса ярого стыда в кровь, когда ладонь парня гладит по её щеке, оставляя дрожь, дрожь сладкую вдоль позвоночника и приятной тяжести снизу живота. - Но я с удовольствием это исправлю.       Ни сказав ни слова, он покинул кабину лифта, когда Сашу развозит из стороны в сторону от колющего чувства внизу живота, и она опускает руку, расчёсывая бледную кожу пресса рукой, чувствуя ярый зуд изнутри, под кожей, лишь всё облизывая губы, собирая остатки прозрачной жидкости, чувствуя, как спазмы накрывают с головы до ног.       Саше физически плохо.              Ей хочется блевать, расцарапать себе губы, потому что... лишь бы... лишь бы забыть, стереть, она ведь... она... она хорошая, она порядочная, а целоваться со всеми подряд, с незнакомцами по углам - удел низших слоёв женщин, да ведь, мама?       Саше плохо - паника, паника с головой накрывает, и она не может обьяснить Ане, которая ловит её за руки, что произошло.       Как обьяснить?       Как обьяснить то, что у тебя украли первый поцелуй, приперев к стенке, чуть ли не насильно поцеловав - если это можно было назвать поцелуем?       Яд действует в её мозгу - начинает действовать с мозга. Ведь каждый раз при виде русых прядей колени у неё подгибаются друг к дружке, и сама она чувствует себя так, будто её защиты лишили, того единственного слоя, что отделял от внешнего мира, загораживал, её просто взяли этого - и лишили, лишили наглейшим способом, до послевкусия сладости шоколада, что он ел до этого, а после - сбитого, своего, тяжёлого дыхания.       Саше дурно.       Саша дуреет.       И Саша хочет ещё.       Этому в школе не учили. Родители об этом не рассказывали - а у неё спина мурашками покрывается, когда в темноте коридора арены, после разваленной ей короткой программы она нутром слышит его - слышит его шаги и дыхания, и ведь они одни, он - мужчина, силы несопоставимы, он мог с ней сделать всё, что угодно, и мышцы из-за осознания этого скручивались, когда жвачка в его рту мятная с хлопком лопается и он накланяется к ней впритык, вытягивает голову в шее, прищуривается и разглядывает её, будто смотрит изнутри, словно не ему завтра решающий прокат катать.       Он смотрит, после чего наклоняется сильнее, опираясь рукой о стенку за её головой, и медленно ныряет носом ей в шею, явно внюхиваясь в острый запах духов, после чего...       Кусает.       - Это за тройной аксель. - след от зубов зализывается влажным языком, и у Саши дрожат руки, медленно опускаясь на его плечи, шумно дыша, когда как что-то влажное, неизвестное ей медленно кровоточит, просачиваясь изнутри. - Это за каскад. - зубы парня с силой цепляются за плоть шеи с другой стороны, и Саша вскрикивает, что тут же заглышается ладонью на её губах, когда тот расцеловывает еле видные отметины от зубов на коже, сминая сильными руками податливое тело напротив. - А это за двенадцатое место после программ.       Её губы лихорадочно цепляются за его, и она не может не ответить - от него хорошо пахнет, он дурманет ей голову, какая-та слишком насмешливая манера поведения и греховный взгляд на неё из-под пушистых ресниц не дают спокойно спать, заставляя хныкать, желая прикоснуться к себе, и Саша не такой человек, ей не важно плотское удовлетворение, но с ним всё вмиг поменялось, стоило только плюшевым губам опуститься на её.       Она виснет на его шее безвольной куклой, обхватывает нижнюю губу зубами, и дыхание у него... идеальное, и всё это напоминание - что сама она такая маленькая, слишком слабая в чужих глазах, но делающая из себя непонятно кого - то ли умерающий цветок, то ли стальную леди.       Ледяную, точнее.       Она ненавидет его. Это - второй. Второй поцелуй, но она чувствует, что себя не контролирует, Саша не может себя контролировать, лишь растекается, ощущая теплоту и странную заполненность изнутри, будто он своими руками вс прогоняет, медленно отравляя её - и этот яд её развращает, медленно, но деформирует до ноющего желания стиснуть бёдра парня между коленями, и она на тренировках только и может - смотреть, даже пялиться на длинные ноги с поджарыми бёдрами, и ей уже кажется будто невозможно такое иметь - такое должно караться законом.       Ей хорошо. Хорошо до невыносимости.       - Так то лучше. Вот так, - словно в полубреду шепчет он, отрываясь от неё, прижимаясь лбом к её макушке. - Не бойся меня.       Она хнычет - это действительно хныканья ребёнка, и он гладит по голове обеим руками, когда слёзы формируются на глазах - её трясёт от того что хорошо, так сильно, непозволительно, отвратительно хорошо.       - Ну, не плачь, - его руки трут бёдра, и он целует - висок, кончик носа, слизывает слезинки с её щеки, мягко причмокивая, лоб, надавливает пальцам на уголок губ, заставляя их открыться, пройдясь подушечкой пальца со внутренней стороны, - Я знаю, всё понимаю, не бойся меня.       Саша не боится - не боится, когда после произвольных программ он шепчет ей на ухо - шепчет то, что она не понимает, но тон его - успокаивает, когда сам он - пальцы её целует, горячими губами касается согнутого колена, и ей бы догадаться - догадаться, ещё когда стук в дверь раздался спустя две минуты того, когда она одна в номере, когда она отходит от него, краем уха слыша слабый, но ощутимый щелчок задвижки, когда Илья сам отрезает ей путь назад, когда он медленно подошёл к ней, и она видела, как юркий, розовый язык медленно смачивал его губы, а в тёмной лазури мелькает голод.       Он берёт её.       Берёт до спазмов, боли, он наполняет её, умелыми пальцами скручивая изнутри, надавливая на точки, которые она сама не знала, и перед глазами у неё мечется красное - красное от боли, когда цепкие пальцы обхватыают её горло, душат, когда он вбивается в тело под ним не жалея, и эта боль - эта боль ей нужна, боль, хоть он сам её чуть ли не разрыает изнутри - но ей хорошо.       Всё изнутри у неё трясётся в экстазе раз за разом.       Оргазм. Ещё. И ещё.        И снова.       Яд ей голову кружит, она бы - отключилась, но он не даёт. Илья её буквально пьёт, выжимает до самого конца и хрилых вскриков. Его кожа под ней - раполосована, он шепчет на ухо то, от чего бы из ушной ракоины бы кровь у любой другой пошла, а Саша упивается этой тьмой, этой грязью, успешно кончая от неё до сухих болезненных спазмов и крови на бёдрах, под нежные воркования на ухо.       Он что-то шепчет, что-то говорит, целует так что мысли о другом все выбиваются - Илья выбивает, мурлыкает в кожу шеи, зализывает яркие узоры ногтей, и глаза у него по блядски горят, не угасая.       Ей кажется - что там есть у неё? От постояных голоданий и сброса веса она давно страдает и продолжает страдать - под спортивным топом нет ничего, да вот только довольный, одобрительный выдох заставляет чувствовать себя красивой, такой нужной...       Я не буду с тобой нежен. Я возьму то, что ты мне дашь, и даже то, что ты не захочешь мне отдавать я тоже заберу. Я заберу всё, что захочу и ты не сможешь это остановить. Когда я закончу, всё, что от тебя останется - это твоё имя на моих губах. Я выпью его до дна.       Ей всегда говорили - не бойся змей. Бойся их яда.       Ведь иногда бывает уже поздно.       И она не может обьяснить, рассказать ни Ане, ни Лизе, почему на следующий день у неё сильные тональные слои, покрывающие кожу. Хоть Лиза и понимающе улыбается, качая головой, когда видит Илью, на шее которого в нескольких местах сразу красовались ярко-фиолетовые отметины, которые он даже не пытался скрыть.       Всё не должно быть так - размышляет она, роняя слёзы на свою куртку, когда они возвращаются на самолёте домой, в Россию, с очередным позором, с очередной бронзой, но у Саши - яд, и болезнь прогрессирущая - и лучше бы её сразу убили, а не пытались развратить. Так было бы легче.       Это как раковая опухоль - её кожа холодна, словно покрыта плотной коркой льда, когда она возвращается обратно - она меняет штаб, меняет окраску волос, меняет всё, ей нравится паренёк-художник, подающие большие надежды, да вот только не проходит - болезнь не становится легче, её сжирают, волокна мышц выворачиваются, и Саша в голос готова выть, когда во снах у неё одно и то же лицо, а каждый раз пальцы её обхватывают горло, запрещая доступ кислорода, а рука сосредоточена между бёдер.       Ей не становится легче.       Она у него не первая - и Илья молчит. Она не значит для него ничего - развлекаловка на один раз, но теперь Саша на фото его смотреть не может - слюни выступают в уголках губ и руки трясуться от подступающей тошноты, когда всё естество скапливается снизу живота.       Она реагирует. Он приучил её так реагировать.       Он не пишет. Саша не пытается. Лишь просыпается в поту, с ногтями под кожей.       Она знает, как дать то, что нужно. Но это ничего не компенсирует.       Жажда.       Голод.       Ж а ж д а       Г о л о д       Сашу выкручивает, когда она вновь лутц заваливает.       Саше им до жжения и рвоты переболеть хочется, до приятной, всепоглощающей пустоты внутри.       Соль.       Соль на её бледных щеках.       И ведь он знал.       Знал, как его действия повлияют на шестнадцатилетнюю девчушку.       И он объявляется, когда Саша сидит с боку от Марка, перекинувшего ледяную, потную, отвратительно хилую руку через её плечо, на диванчик.       Объявляется, когда на её дисплее она видит сообщение от нового контакта, и Саша пополам сгибается, её скручивает, ведь она подносит динамик близко к уху, нажимая на "плей" двадцатисекундного голосового сообщения.       Скручивает так, как и рот слюной заполняется, а пальцы судорожно нажимают на сброс.       - Саш, ты... в порядке? - неуверенно спрашивает Камила, вытягивая руку, и Саша поднимает чуть ли не одичавший взгляд на девушку напротив, шарахнувшись.       - Да... Да, отлично. - та невпопад кивает, её ломает изнутри, судорога дёргает лицо. Марк хмурится, пытается дотронуться, но Саша сжимается, больше похожая на кролика, которого в угол загнали, а не на топ-спортсменку.       Нет. Нет нет нет.       - Я должна отойти. - бормочет Трусова, ногти сами собой низ живота трут, когда ноги её несут в кабинку туалета кафе.       Левое веко у неё судорожно подёргивается. Ладони мнут волосы у корней, и ей стыдно, ей стыдно, она ощущает себя настолько грязной, что блевать хочется, но жажда вниз живота бьёт, когда Саша снова чат открывает, смотря на новое пришедшее сообщение:       15:20 скучаю по тебе       Уголки губ истерично дёргаются вверх.       Ей было всего шестнадцать.       Ей было всего шестнадцать, когда он безбожно отравил её.       Когда он заразил её гибелью и своей чумой.       Переспать - смягчённый глагол действия, небольшой, спокойный эмоциональный окрас, но секс - то, что заставляет краснеть и сжимать голову руками, и осознание того, что они с Ильёй занимались сексом какие-то месяцы назад ей невыносимо до ломоты. До ломоты, когда она лихорадочно, шумно дышит от хриплого голоса, проходящего сквозь барабанную перепонку и жмурит глазами, жалобно скуля, неосознанно подталкивая бёдра вперёд...       так...       ...противно? хорошо?       Отвратительно.       15:25 Зачем ты шлёшь мне такое?

      15:25 А что, не нравится?

      Пальцы судорожно хватаются за позвонки шеи, голова дёргается в сторону от нервного тика, и Саше настолько жарко, насколько и дурно.       Нет. Это кошмар. Возвращения.       Она не отвчает, он - не настаиват, и Сашина рука сжимающая телефон трясётся.       Трясётся, когда она одержимо включает голосовое заново, и голова надвое разламывается, её саму разламывает, кажется же, что он на ней, что снова в ней, что сильные руки вот-вот обхватят её лицо...       Мутным взглядом она осматривает чат, замечая ещё одно собщение, и это кажется е добивает полносью - она хочет забыть Илью Малинина, им переболеть до белой горячки, уж лучше на наркотики она сядет - это не так смертоносно, чем то, что делал с ней он.       Она расширяет картинку, судорожно пальцами сжимает колено, смотря на россыпь виснушек на спине, ровный позвоночник влажные волосы, мягкими прядями послушно оседающими вниз, разглядывет капли воды на трицепсе, и ощущает ярую потребность облизать экран телефона.

      15:28 Мне тебя не хватает:(

      Сашу ломает, когда судорога сокращает всё её тело.       Она в нём задыхается. Саша - выросла, со стресовым переломом стопы, Саша - сильная, могучая, смежившая свой пыл только под одним человеком. Человека, которого она предпочла бы не видеть, но организм без него ломался, переставал функционировать, и когда тот медлено подходит, сунув руки карманы брюк, с удовольствием осматривая её снизу вверх.       Ему нравилось, какой она росла. Как преображалось тело, как менялся её запах, он смотрел - гордо, будто сам её выточил из своей фантазии, своими руками.       - Ты изменилась. - чуть ли не мурчит он.       Саша цепляется дрожащими пальцами за пиджак.       Стоила ли игра всех свечь, ведь он берёт её - снова. Напротив зеркала, дождавшись, пока она выйдет из кабинки - нагибает через раковину, ведёт пальцами по красивой пояснице, стаскивает с неё штаны вместе с бельём и размашесто вбивается, и Саша плачет, плачет, когда спазмы дерут изнутри, ей больно, он входит в неё до боли, до первой крови, когда длиннолапая ладонь по-знакомому обхватывает шею сзади.       - Ш-ш-ш, хорошо, я знаю, - шепчет он на ухо, когда последняя слеза прорезается из её глаза, капая на раковину.       Но всё равно кончает.       Саша боится оргазмов.       Боится то, что довести раз за разом и безошибочно её может только лишь один человек.       Саша себя ненавидет.       Саша его ненавидет.       Он отравил её разум.       Он отравил её.       - Кролик испугался хитрого лиса? - усмехается он, и сам он - дьявол с ангельскими глазами, извращён, болен настолько, что непонятно как он на интервью себя сдерживает.       - Я слишком тебя разбаловал, ты стала такой ненасытной... Со мной ты будешь грешить очень очень много раз.       Единственное, что помнит её семнадцатилетняя версия с этого этапа - золото, много красного и мажущий крик чужого имени на своих губах.       И жажда.              Много.       Она плюш на своих губах поджигает, вытесянет, всё у неё валится - лезвия коньков, чехлы, грёбаный зуд под кожей, и она нашла способ - тот, когда она, сидя на его столе, медленно произесла, что хочет начать встречаться с Марком - Илья не отреагировал, не перебивал, вот только потом резко схватив её за рыжие кончики, опуская на колени, толкаясь ей в рот до рвотного рефлекса, до того, что Саша падает на пол, а сам он медленно склоняется к ней, сказав на ухо:       - Ты хочешь сказать, что он будет лучше, чем я?       Голос у неё - вечно хрипловатый, как у парня. Характер - мужской, да вот сама она такая... странная, покарёженная изнутри, покарженная семьёй и обстоятельствами, ведь грязно это и неправильно - девушки не возбуждаются от одного взгляда, обнажённое тело должен видеть только тот, кто видит обнажённую душу, девушки не должны потакать своим желаниям, самая страшная кара для женщин - желание, ведь сколько бы наши предки не боролись за независимость, сколько бы пота и крови не проилили - умирали при родах, терпели насилие над собой, не в силах дать сдачи - Саша же не была такой. Саша - сильная, та, кто в классе первая драться бежала и зубы скалила на все правила, а тут... она просто валится, валится чуть ли не на колени перед одним единственным.       С ним интересно разговаривать. Она так и не поняла, когда между молчанием начали образовываться тихие разговоры, перешёптывания, переглядки, она не поняла, когда он начал выносить всё, что было между ними на публику - фото, фото, ещё одно, момент, видео, переглядки на интервью.       Она ненавидела.              Она обожала его.       Она была зависима от него до кончиков рыжих волос.       Ей не хотелось встречаться. Не хотелось совсем, но это было нужно, это было необходимо, ведь Саша так сильно хотела стать от него независимой, стать тем, кем была раньше, не растекающимся существом под горячим телом. Все эти мурашки - вырезать вытравить, и она ходит с Марком в облипку, у неё - истерики, когда его рядом нет, ведь страшно, так страшно одной оставаться - у неё в ушах только его слова.       Во снах у неё перед глазами только его лицо.       Когда она целуется с Марком у всех на виду в Пекине, видит всё. Видит, как взгляд синих глаз каменеет, как врезаются пальцы его руки в стакан, из-за чего грозится вот-вот лопнуть - и смотрит на Марка с ненавистью лютой, после чего взгляд на неё переводит, и снова это - снова её трусит, от силы этой немой - её трусит.       На то она и Трусова.       - А то, что между нами было? - спокойно спрашивает он, склоняя голову к плечу, всматриваясь синими глазами.       Саша вслух - фыркает, потеющие ладони - сжимает так сильно, как может, и кажется - ещё чуть-чуть и всё, ногти на руках треснут, до костей доберуться, а у неё одно желание - тупое, ноющее - руками вцепиться, гулко застонать, губами обхватить его и целовать, целовать до боли и крови, язык сунуть так, чтобы он задохнулся, потому что он ей не нужен. Она победила.       С неё хватит.       - Ты действительно думаешь, что всё будет так просто?       Саша дёргает головой.       Илья усмехается.       А потом жёсткая, дёрганная улыбка обезображивает его лицо, когда он говорит:       - Никто тебе не станет тем, кем могу стать я.       И Саша держится. Держится, когда чехлы чуть ли не кидает от себя в сторону, держится, когда яд в мозгу лопается вместе с капиллярами, и Саша на полу лежит, вслух крича, никому не в силах обьяснить, что с ней такое - это ломка, Саша ломается, с диким треском, с рвотой у рта, ломается громко - и никто не приходит, она одна - в искорёженной позе, с диким криком чужого имени, до вспышек перед глазами - она наркоманка, секс - её наркотик, он - её зависимость, она сама - больна, ведь отказаться от этого не может.       Ты думаешь, что вся проблема в том, что ты позволяешь мне иметь тебя? Нет. Ты зависима от меня, зависима эмоционально, твоё нутро у меня, твоё нутро тянется ко мне, твои инстинкты ногами вперёд ведут тебя ко мне. Ты не сможешь от меня избавиться.       - Я ненавижу тебя. - шепчет Саша, лёжа на кровати, когда замечает изящную фигуру у окна, заложившую руки в карманы.       Он не отвечает - лишь к ней подходит, мокрый лоб щупает, окаченелые руки сжимает в тёплой хватке.       - Ты отравил меня. - хнычет Трусова, зарываясь лицом в подушку, и пот струится с висков, как и слёзы, размывая макияж, смазывая туш, прямо как там - коралловый развод помады непонятно что напоминал - а вдруг кровь? Вдруг она сама - сплошная, тёмная, грязная кровь?       - Как же я тебя ненавижу. - сипит она, и голова у неё трясётся из стороны в сторону от нервного тика. Глаза всё - потухшие, никогда больше солнца которые не увидят. - Убирайся. Убирайся из моей головы блять, оставь меня в покое!       - Хватит.       - Уйди! Уйди от меня! Хватит! Ты не настоящий, тебя нет, блять!       - Ты обещала не доводить себя до такого состояния, Лисёна.       Безумный, истеричный смех слетает с губ.       Пузырь лопается.       Она держится. Держится, когда чужие пальцы как бы невзначай ложаться на её талию, когда рука ведёт по колену, она держится, и кажется - что жизнь налаживается, что всё прошло и больше не вернётся, оставшись лишь воспоминанием, но всё это становится обманом в тот момент, когда она снова видит его на Финале Гран При.       Зуд.       Жажда.       Ж а ж д а       Саша срывается, когда её руки припечатывают к кабинке душевой, и снова хлёсткие руки оставляют следы ногтей на бледной плоти, снова губы накрывают её и Саша стонет ему в рот, заглушая приливом воды, и он - нежен, нежен, но жаден, когда вбивается в неё, когда кусает за подбородок, мажет языком по щеке, и там, внизу, Илья упоённо мычит ей в мягкий живот, крутя, облизывая металл кольца в пупке, и пальцы её в его волосах - бёдра всё вперёд подаются, и он даёт, даёт, то что она хочет, бесперерывно, глубоко так, что перед глазами темнеет, и ей нужно больше - больше его, чтобы он полностью был в ней, чтобы слились, чтобы зудящее чувство прекратилось, когда Илья поощеряет, медленно оставляя россыпь поцелуев в районе груди - долгих, смазанных, похожих на касания лапки кота. Он всё в ней переворачивает, изнутри всё топится, ломится, все обиды на её парня и все измены становятся такими... ничтожными, она улыбается - как пьяная, как одержимая, но ведь она такая и есть - одержимая собственным удовольствием, одержимая им.       Я же предупреждал тебя, Лисёна.       Я предупреждал.       Ты не сможешь от меня отказаться.       Я не позволю тебе это сделать.       - Я же говорил. Не надо сопротивляться инстинктам. - говорит он, убирая волосы от её лица, глубоко целуя, и Саша сонно улыбается.       Ей всё равно.       Отродясь ведь не была нормальным человеком.       Всё это... Только это подтверждает.       Саша - грёбаная сволочь, ведь даже вины не чувствует за то, что изменяет собственному парню - ей по честному уже всё безразлично. Саша выгорела. Саше ничего не важно - все афторитеты смазались, перевернулись, и осталось только блондинистые пряди, по которым катились капли пота.       Саша под ним плачет.       Саша плачет, кричит.       Но всё равно кончает.       - Как же интересно. Твой парень в курсе, как такая хорошая девочка, как ты кричит под другим? - спрашивает он однажды, когда контролирует её ладонь, направляя движение, взгляд у него - одержимого, боготворящий, вматриваясь в лицо девушки. - Чёрт, милая, если бы ты только увидела, как ты меня заглатываешь...        И когда она лежит рядом с ним, когда он мягко расчёсыает её волосы пальцами, спрашивает:       - Лисёнок. Что бы ты хотела больше всего?       - Порвать с ним. - тихо, чётко говорит она, и усмешка на его губы заползает, а сам он медленно наклоняется и оставляет мягкий поцелуй на шее.       - Я помогу тебе.       Кондратюк не был хорошим парнем. Он - до невозможности бесхарактерный, и Саше он - отвратителен вместе с его... непохожестью, вместе с щетиной, с голубыми глазами, но ей так сильно нравилось чувствовать себя от него в безопасности, пусть хоть с изменами, с резкими толчками в стену, с болью разбитого сердца, но...       Он бы никогда не заменил.       Ничего.       А потом, когда она закрывает номер на ключ в два ночи, тот встречает её у двери, и уходит, отвесив хлёсткую пощёчину, из-за которой перед глазами зарябило.       Пройдя в гостиную, она видит на на столике конверт, с вывернутым содержимым.       "Никогда не забывай, какое ты чудо" - значилось в уголку неровным почерком, и Саша хмурится, медленно открывая белый материал, доставая стопку плотной бумаги, когда через секунду она падают, разлетаясь, на пол.       И с каждой фотографии на неё смотрели одни и те же лица.       Саша кричит, переворачивая стол.       Макар был хорошим. Хорошим, и им легко было манипулировать.       Саша с Ильёй рвёт все мосты, рвёт нити так, чтобы при желании было восстановить невозможно - а оно будет, точно будет. Ей нужны были гарантии. Гарантии того, что склеить ничего не получится, что всё закончится безвозвратно.       Саша говорит ему "да", мысленно умоляя о другом.       Вышиби его из меня.       Вышиби, выбей, не дай мне думать, не дай сожалеть.       Не дай мне сомневаться в правильности своих действий.       Не дай мне вспоминать.       Дай мне забыть.       Она будет женой - мирной и послушной, счастливой, и не будет ни от кого сбегать - некого же. Саша будет слышать и слушать, и в момент его позабудет - словно и не было никакого Ильи Малинина никогда. Словно нету яда, словно нет больше надежды.       Она бежит, бежит, даже не зная от чего.       От того, что внутри неё накипает, двоится, разрастается.       И это уже даже не похоть.       Это уже даже не жажда.       22:12 Это правда?

22:12 Да

      22:13 Ты понимаешь своей головой, что ты сделала?

22:14 Я его люблю

      22:14 Я отвадил от тебя первого. Думаешь, второго не смогу?       - Саш, ты уверена? - спрашивает Макар, хмурясь, осматривая план гостей.       - Да. - хмурится Трусова, без колебаний кивая. - Он должен сидеть именно там. Он должен всё видеть.       Макар бесхарактерный. Им легко манипулировать, ведь она сильнее.       Сильнее его. И всех остальных.       Кроме своих демонов.       Бедная моя девочка. Никто её не слышит, никто не понимает, никто не может удовлетворить то, что в тебе сидит. Неужели никто из твоих мужиков не понимает, что для такой как ты нужны крепкие руки?       Саша закончит.       Всё закончит.       Перечеркнёт разом.       Она сможет это сделать.       - Ты что тут делаешь?       У Саши в чёрной пижаме - глаза по пять копеек, когда Илья за её спиной рассматривает белоснежное платье, лежащее на диване, по привычке склонив голову, фыркнув, качнувшись.       - Безвкусная херня. Впрочем, как и всё остальное здесь.       Его губы кривятся, когда он натыкается глазами на золотое кольцо, и всё в нём вытягивается в струну, грозясь лопнуть в тот момент, когда сам он стоял в углу зала церемонии обручения, сжимая руки в кулаки за спиной.       Саша смотрит на него в упор, когда тот мягко, совсем даже невинно кладёт руку ей на плечо, и непонятно почему - но у неё слёзы. Слёзы на глазах, которые вот-вот грозятся испортить весь макияж.       Зачем ты это сделала, глупая девочка? Во что же ты ввязалась?       - Лисёнок...       - Меня зовут Саша.       Илья улыбается - грустно, тянет уголки губ кверху, и что-то рождается в её груди - сердце печёт, смотря на блондинистые локоны. Она проклинает его за то, что он вошёл в её жизнь, и так сильно цепляется за неё в нежелании уходить.       - Видишь, как ты потерялась без меня?       Рука девушки хватается за его ладонь на своём плече, крепко сжимая.       - Я скучаю, - слеза катится по щеке.       Что мне делать Аня, что? Из этого нет выхода, пойми!       - Моя девочка, - его голос её обволакивает, когда губы накрывают её. На собственной свадьбе, в любой момент когда может зайти уже её муж, увидев то, из-за чего бы состоялся на месте скандал. Илья же тогда - стоял, сжимая ручку бокала, весь - чуть ли не позеленевший, а сейчас просто целует - даже не глубоко, но так сладко, оставляя мягкие, нежные следы на её губах.       Она хватается за его плечи, мягко подаваясь бёдрами вперёд, прикрывая глаза, умоляя не дать ей уйти. Её на части разрывает - говорила, что о личном говорить больше не будет, а в итоге то не говорит только лишь о нём.

" - Ты сечас влюблена?

- Я?.. Да."

      Этот раз чем-то отличается. Не было слёз, не было долгих стонов и судорог - факт принятия словно был пройден, а Саша - Саша вовсе потеряна, когда лишь тяжёлые вдохи разлетаются по всем уголкам комнаты невесты, уже жены.       Тогда расскажи ему, как мы ебались, Саш, давай. Хватит бегать и скрывать свои чувства - всё равно все твои дороги рано или поздно ведут ко мне, Лисёнок.       Её голова падает на его грудь, когда Илья целует висок, гладит по спине, вжимая в себя.       Она уже не девочка.       Да вот ничего так и не поменялось с тех пор.       Последний раз, думает Саша.       Последний. И она готова его отпустить.       Последний, перед десятками, - осознаёт она.       Олимпийская Чемпионка Милана - Александра Трусова!       18:39 Горячо звучит.       - Саш, - тянет перекрашенный блондин за её спиной, когда та не отвлекается от чата.       - М-м-м?       - Саш, - мягко говорит Макар, жмётся к её плечу, и ей отвратительно. Каждый вдох. Каждое прикосновение. Каждое его грёбаное слово, настолько он сам ей отвратителен.       Холодные губы коснулись её спины. Глаза той неосознанно прикрылись.       - Илья...       Шёпот настолько тонкий, тихий, что Игнатов даже не замечает, и её простреливает.       Всё так, как и тогда.       Меняет имя, меняет внешность, меняет род деятельности.       Бежит, да вот сбежать не получается.              - Блять, хватит так делать! - рявкает она, вскакивая с кровати, и лицо её всё искажается. Какое... замужество? Что это такое? Какая сказка, мираж? Всё, что остаётся у Саши - это тупая, ноющая боль и жажда. - Я трахалась с Малининым. Теперь ты понял? Пока тебя не было, мы спали везде, где только можно в этой квартире!

***

      Подумай только... Представь, когда ты забеременнешь, он будет думать, что это от него, а в тебе будет расти мой ребёнок - единственное, что вспоминает она, когда обручальное кольцо осталось лежать на кухоном столе одинокого дома, а на тесте о беременности ярко высветелись две полоски.