Только тише

– И как же танцует ненаглядная столица Российской Империи? – наклоняется к нему Михаил Юрьевич. Петербург, та самая ненаглядная столица, на секунду даже теряет свой беспристрастный вид. Он давно научился держать лицо, даже на таких мероприятих, даже на балу. Сейчас холодная маска слетает, рот непроизвольно открывается в немом вопросе, большие серые глаза распахнуты, а на бледных щеках начинает загораться румянец. Михаил все ещё стоит с протянутой рукой, чуть склонившись. Стоит и озорно улыбается, как будто и не замечает реакции, которая последовала после его слов. – Да, конечно. – неразборчиво шепчет Петербург. Смертные вряд ли поймут этот жест. Мужчина танцует с мужчиной. Но Александр понадеялся, что все закроют глаза на это. В конце концов, они же не люди, они города. Романов аккуратно, как-то даже боязливо вкладывает свою руку в чужую. Секунда, и он одним лёгким движением оказывается притянут к чужому телу. Маска невозмутимости слетает уже во второй раз, когда Александр сталкивается с чужим телом, непроизвольно утыкаясь Москве в грудь. Поднимает глаза и снова видит этот нахальный взгляд. Они начинают двигаться в такт музыке, а столица все ещё не может вернуть себе спокойное выражение лица. – Неплохо танцуете, Александр Петрович. Особенно для ваших юных лет. – по обыкновению улыбается Москва. – Благодарю. – поджимает губы Петербург. – Вы тоже. – колкое замечание оставлено без внимания, и Александр отвечает лишь вежливым “тоже”. Разговор останавливается, так и не начавшись. Теперь фокус внимания смещается на движения, тело рядом, чужие руки на талии, которые без стеснения тянули все ближе, дыхание у уха, фокус внимания целиком смещается на Михаила Юрьевича. А тот с поразительным спокойствием заканчивает один танец и тут же тянет его на другой. Александр заливается румянцем, то ли от продолжительных танцев, то ли от аккуратных движений чужих рук. Он искренне пытается взять себя в руки. Столица же! Но… раз за разом поднимает глаза на чужое лицо и снова теряется. Это же Михаил Юрьевич, первый кумир, учитель, первая настоящая влюбленность Саши. На десятом танце он прерывисто шепчет ему на ухо: – Михаил Юрьевич, позвольте остановиться. – Петербург отстраняется, но Москва идёт за ним, останавливаясь у небольшой группы людей, с которыми Александр уже пытается завязать разговор, параллельно переводя дыхание. Москва без особых усилий вливается в их беседу, чуть не перебивая Петербург, и видит на себе укоряющий взгляд. Чувствует, как чужое дыхание учащается, теперь не от танцев. Александр ненавидит, когда Москва напоминает ему о том, что тот все ещё гораздо умнее, осведомленнее, ему легче заводить знакомства с нужными людьми, вливаться в разговор. Александр ненавидит, когда Москва перебивает его. А такое происходит часто, но не в приличном обществе же! Столица отходит, переключаясь на другую компанию. Проходит меньше десяти минут, и Москва подходит ближе, вставая к этим же людям. Да он издевается! Ладно, хорошо, хочет продемонстрировать свое превосходство – путь балуется. Петербург не будет сбегать от него во второй раз. Он продолжает, как будто и не заметил появление Михаила. – И да, Александр Петрович… – разворачивается к нему Москва. – Мне нужно с вами поговорить. – Это обязательно сделать именно сейчас? – Романов мельком переводит взгляд на своего собеседника, намекая, что не хочет заканчивать разговор, но Москва только шире улыбается. – Да. Дело государственной важности. Саша вздыхает. Это звучит убедительно. Он поворачивается к своему собеседнику, извиняясь за свою бестактность, и уже чуствует, как его легонько тянут за рукав куда-то в сторону. Москва выводит его из зала. – А обязательно было..? – спрашивает Петребург, как только массивные двери за ними захлопываются. – Я же говорю, государственной важности. Мне бы не хотелось, чтобы нас кто-то подслушал. Они заходят за широкую колонну. Оба оказываются в небольшом пространстве между колонной и стеной, в полумраке. Стоят ровно друг напротив друга. Михаил выдыхает. Аккуратно ухоженные, на вид почти шёлковые волосы чуть растрепались в танце, длинные ресницы над серыми глазами в непонимании хлопают. Тонкие губы сжаты, плечи напряжены. Саша готовится к чему-то важному и, наверное, неприятному, чему-то, из-за чего пришлось прервать вечер. Москва не собирается тянуть время и мяться. Он слишком долго думал об этом, чтобы сейчас тратить время на бессмысленные фразы. – Михаил Юрьевич, я не понимаю, что случилось? Кто вам такой написал? – Никто. Это не то, что напишут в письмах, это важнее. – Москва выдыхает, видит, как Саша нервничает теперь откровенно, и сцепляет руки. Взгляд в глаза с серой дымкой и… – Нравитесь вы мне, Александр Петрович. – чётко и вместе с тем тихо говорит Москва. Он не прикасается к столице, даже не пытается. Глаза напротив расширены, губы приоткрываются, как-то странно двигаясь, молодая столица теряет дар речи. – Что? – наконец давит из себя Саша. – Вы мне симпатичны. – в упор смотрит на него Москва, пытаясь понять по его реакции, что будет дальше. Петербург отходит чуть дальше, упирается в стену, не сводит глаз с Москвы. Михаил не знает, позволено ли ему подойти ближе. Остаётся стоять. – Скажите это еще раз. – сглатывает Александр. – Только тише, очень тихо. Московский все-таки приближается к нему, останавливается в одном шаге и шепчет, глядя в глаза: – Вы нравитесь мне, Александр Петрович. – Москва готов повторять это снова и снова. Он уверен, что это не акт унижения, просто Саше нужно услышать это снова, чтобы понять. Понять что?... Чужое дыхание постепенно выравнивается, но от стены Саша не отстает, всё ещё нуждается в опоре. — Михаил Юрьевич, это новая потеха? – одергивает он рукава. – Вовсе нет. Как вам доказать, что это правда? – Москва тут же сам находит ответ на свой вопрос. Сокращет расстояние, делает последний шаг. Аккуратно касается чужого лица кончиками пальцев. Приближается еще и аккуратно, почти невесомо целует, касаясь чужих губ, прикрывая на секунду глаза. И так же медленно отстраняется. А Александр в одно мгновение переживает сразу все. Кажется, что обычные, такие легкие и невинные касания чужих губ не могли вызвать такой бури эмоций. Однако голова почти кружится, когда он понимает, кто его целует, когда растворяется в ощущениях на одно короткое мгновение. – Видите? Все правда, я… – Тише… – снова задыхается Александр. – Вы не собираетесь мне отвечать? Дверь залы распахивается, пропуская несколько человек. Столица в мгновение ока выскользывает из-под чужого тела, но на свет не выходит, надеясь, что они все же пройдут мимо. Проверить свою удачу он так и не успел, потому что кто-то тянет его дальше, за следующий поворот. Они оказываются в коридоре, узком и совсем тёмном. Если бы не лунный свет, лившийся из окна, вокруг была бы абсолютная темнота. Но сейчас Петебург ясно видит глаза напротив. Москва стоит все так же близко. — Ну и как мне понимать ваши действия? – шепчет Москва. – Михаил Юрьевич, всё это очень… – Вы молодец, Александр Петрович, не пропустили ни одного урока по политике и, в частности, дипломатии. Но извилистый и сдержанный ответ сейчас мне не нужен. Да или нет? – смотрит он в упор. Петербург теряется, снова хватясь за стену позади. Но подаётся чуть вперёд и едва различимо шепчет: – Да. Мир плывет перед глазами, когда Михаил Юрьевич снова тянется к нему, снова подходит ближе. Он аккуратно берет чужие руки в свои, подступает вплотную, снова касается чужих губ. Петербург не знает, можно ли отвечать, нужно ли? Михаил вскоре отстраняется. – О чем вы думаете? – шепчет он. – Что мы должны быть тише. Мне страшно подумать, что будет, если хоть кто-то обнаружит нас в таком положении. – Так пойдёмте туда, где нас не увидят. –Нет. Хочу на воздух. – коротко заявляет Александр и отталкивается от стены. Петербург идёт широкими шагами, с напряжённой спиной и сжатыми кулаками. Москва идёт рядом. Оба, не сговариваясь, заходят в самую глубокую часть сада. Александр резко тормозит, когда они оказываются скрыты за многочисленными растениями. – Я все еще не понимаю. – шепчет Саша, вглядываясь в его глаза. На улице луна светит ещё ярче, голубые глаза напротив становятся еще привлекательнее. – Что именно не понимаете? Своих чувств? Моих? – Ничего не понимаю. – опускает голову Романов, но тут же поднимает обратно. – А может быть, это и не нужно? Не нужно ничего понимать? – Может быть. – соглашается Москва и наслаждается действием этих слов. Александр медленно придвигается ближе и целует сам. Касается губами чужих губ, цепляется руками за чужие предплечья, не позволяет себе больше. *** Москва врывается в его покои, даже не постучал! Романов быстро переводит на него взгляд, сидя перед зеркалом, расчесывая шелковистые волосы. – Михаил Юрьевич! – чуть подскакивает на месте столица. Дверь за мужчиной захлопывается, Саша поднимается на ноги. – Нет, они совершенно не идут на уступки! – всплескивает он руками. – Саша, какого черта это решаю я?! А ты только и знаешь отсылать всех в Сибирь! У нас кто на государственной службе останется?! Никого приличного нет! Петербург не собирается скандалить. Он медленно подходит ближе. – Чего ты так переживаешь? Все решим. – просто жмет он плечами. – Интересно как. – ворчит Москва, но кричать уже не собирается. Саша уже хочет прикоснуться к чужой руке, как в дверь тактично стучат. Петребург вздыхает. – Увидимся вечером, Михаил Юрьевич. – отступает он. Но они не встретились вечером. Москва срочно уезжает к себе, о чем Петребург узнает от императора. *** Петербург уже собирается ложиться спать, как в комнату без стука врываются. Так мог делать только один человек. – Господи, Боже! – пискнула столица. Михаил заходит так всегда. Вне зависимости от настроения. И всегда закрывает за собой дверь. Петребург стоит неподвижно, в отличии от Московского. – Миша… – шепчет Романов, расслабляясь в чужих обятих. Совсем недавно он стал обнимать по-другому, бесстыдно касаясь всего, до чего мог дотянуться. Раньше он делал это чересчур невесомо и аккуратно. Так что Саше самому приходилось стискивать его сильнее. А может, дело было в том, что Москва соскучилась? Саша не знал и предпочитал не разбираться, просто наслаждался близостью после долгого Мишиного отсутствия в Москве. – Сашенька… – перебирает он чужие волосы, сжимая худощавое тело в руках. Что-то остается сквозь века. Тяжёлые, изнуряющие, смертоносные, критические века. – Сашенька…– шепчет Миша, почти до боли стискивая его в своих объятиях. Он только что сошел с рейса Москва – Санкт-Петербург. Москва, особенно В 21 веке, не старался сдерживать собственные эмоции на публике. Он без стеснения привлекает тощего парня в пальто ещё ближе, двусмыслено оставляя руку на талии, когда отстраняется на пару сантиметров, чтобы очевидно чмокнуть в губы. Но Петербург в ужасе отскакивает от него. – Тише, тише! – восклицает он.– До дома потерпеть не судьба? – ворчит он, когда они уже выходят из аэропорта. Миша ничего ему не отвечает. На улице знакомый ледяной, чуть мокрый ветер, серые тучи, и разозленный парень рядом. Он снова в Петербурге. Он все ещё любит творение Петра.