Дерево без корней

Что такое молодость, Мегуми не знал. Он знал только одно: юные тела всегда в цене у всякого отребья. Через плечо, в тусклом свете одинокой лампочки он встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Измождённое тело, проступающие рёбра, тусклая, будто пепельная кожа. Не человек. Товар. Остывшая сперма неприятно липла к бедру. Мегуми сморщился, снова смочил салфетку холодной водой и принялся тереть кожу с ожесточением, размазывая по ней напоминание о собственном унижении. Мерзость. Грязная салфетка шлёпнулась в урну. Он натянул бельё, проклиная весь мир, и криво усмехнулся своему отражению: — Ну и рожа… Побелевшие пальцы вцепились в края раковины. Холодный взгляд скользнул по багровым пятнам на шее. Один засос над сонной артерией всё ещё кровоточил. Лёгкое касание отозвалось тупой болью, разошедшейся по нервам. Всё из-за Сукуны. Мегуми тяжело выдохнул, опустив голову. За глухой дверью ванной, в пропитанной тоской спальне, где он теперь принимал гостей и медленно гнил заживо, дремал его личный кошмар — завсегдатай борделя Наои Зенина. Прятаться дальше не имело смысла. Он плеснул в лицо ледяной водой, вытерся и открыл дверь. Спальню заполнял тяжёлый, спёртый воздух — перегар, сладковато-гнилостный запах секса и пота. Мегуми шагнул внутрь и сразу зажал нос тыльной стороной ладони. Сколько бы раз он ни вдыхал эту вонь, привыкнуть так и не смог. Да и не хотел. Впереди ещё было слишком много таких ночей. Он остановился у кровати. — Вставай. Грубый толчок в татуированное плечо вырвал клиента из сна. Огромное тело Сукуны едва умещалось на постели Мегуми. Из всех, кто приходил сюда, только он внушал настоящий, животный страх — своими габаритами и совершенно непредсказуемым нравом. — Время вышло. Проваливай, — повторил Мегуми, тормоша его за плечо. Страх страхом, но терпеть эту гору плоти дольше оплаченного времени он не собирался. После третьего толчка Сукуна проворчал что-то неразборчивое и лениво отмахнулся. Мегуми отступил. Новых синяков ему сегодня не хотелось. — Чего тебе надо, щенок? Отвали! — прохрипело пьяное тело, переворачиваясь на спину. Тяжёлая ладонь дёрнула простыню на себя. Мегуми бросил усталый взгляд на часы. — Время — деньги. Или плати, или убирайся, — он резко вырвал ткань из цепких пальцев. — Сукуна! — Да чтоб тебя! — взревел тот, резко поднимаясь. Мегуми скомкал простыню в руках и бесстрашно встретил испепеляющий взгляд. Сукуна уже сидел на кровати, как на троне, опустив босые ступни на пол. — Совсем страх потерял, щенок? Знай своё место! Он знал. Потому сглотнул, вцепившись дрожащими пальцами в ткань, и отступил ещё на пару шагов. Переборщил. Теперь оставалось только надеяться, что в этот раз пронесёт. Сукуна поднялся, потягиваясь, словно хищник, сбрасывающий остатки сна. Для человека, проведшего ночь с парой бутылок виски, он выглядел пугающе бодро. Мегуми невольно следил за его мощной спиной, покрытой густой вязью татуировок от лопаток до поясницы, и думал: чтобы напоить это тело до бесчувствия, понадобится куда больше, чем Наоя мог предложить своим гостям. Когда Сукуна развернулся к нему во весь рост, полностью обнажённый, Мегуми отвёл взгляд и в сотый раз пожалел, что отобрал простыню. — Оденься, ради всего святого, — выдохнул он и пнул в сторону клиента валявшиеся трусы. — Гадство. — Какие мы нежные, — хмыкнул Рёмен, нагибаясь. Резкий щелчок резинки о кожу, и Мегуми наконец-то выдохнул. — Это тебе, — на тумбочку шлёпнулись смятые купюры. Сукуна небрежно встряхнул их и принялся одеваться. — На чай. Купи себе печёнки, сопляк, а то рожа у тебя совсем скисла. Настроение только портишь. — Тогда смени меня на другого, — отрезал Мегуми ледяным голосом. Взгляд встретился с лукавым прищуром Рёмена. Тот неторопливо застёгивал рубашку, словно дразня. — Зачем? — усмехнулся Сукуна, застегнув последнюю пуговицу. — Я с тобой ещё не наигрался, котёнок. Для него это были всего лишь слова, брошенные вскользь. Для Мегуми — петля, которая с каждым днём затягивалась всё туже. Мегуми больше не торопил его. Стоял, постукивая ногой, и лихорадочно прикидывал время до следующего клиента. Нужно было успеть привести себя и комнату в порядок за полчаса. Правила. С кривой усмешкой Сукуна застегнул манжеты и приблизился. Подцепил его подбородок пальцем, и почти нежно провёл ладонью по меткам на бледной коже. — Превосходно, — выдохнул он прямо в губы. Мегуми колотила мелкая дрожь. Жар от тела Сукуны обволакивал со всех сторон, запах алкоголя резал ноздри. Слишком близко. Слишком мерзко. — Тебе идёт, сопляк. — Проваливай к чёрту! — прошипел Мегуми в его довольное лицо. Сукуна лишь оскалился шире и медленно сгрёб его за затылок, притягивая к себе. — За эту дерзость ты мне и нравишься, щенок. Поцелуй был холодным, жёстким, на вкус как смерть. Мегуми поморщился, упираясь побелевшими пальцами в плечи Рёмена. Безрезультатно. Простыня съехала к ногам, погребая босые ступни Мегуми и дорогие туфли клиента. Сукуна нависал над ним, прижимая к себе, впиваясь пальцами в талию. Воздух застрял в горле. Поцелуй становился глубже, и Мегуми открыл рот — то ли задыхаясь, то ли в безмолвном крике. Его мутило от этих прикосновений. От похотливых стонов, срывающихся с губ клиента. — Не теряй этого в себе, — прорычал Сукуна, отстраняясь. Он стиснул лицо Мегуми, впиваясь взглядом. — Сопротивляйся. Ненавидь. Презирай. Но не уступай. Борись со мной до последнего — пока не изгонишь меня. Иначе, как только сломаешься, я сам оборву твою жизнь. Сукуна тяжело дышал, хищно улыбаясь и облизывая потрескавшиеся губы. Отвращение в глазах Мегуми пьянило его. — Проваливай! — повторил Мегуми. Голос вышел слишком тихим для той ярости, что клокотала внутри. Он оттолкнул Сукуну. Тот пошатнулся, но улыбка никуда не делась. Мегуми с омерзением вытер губы тыльной стороной ладони. — Животное. Он плюнул под ноги и прожёг клиента взглядом. Сукуна тихо засмеялся, небрежно поднял с кровати пиджак, отряхнул его и накинул на плечи. Отсалютовал двумя пальцами у виска и ушёл. Плечи Мегуми обмякли. Тишина обрушилась сразу. Он жадно вдохнул воздух — просто воздух, без чужого жара и запаха. Шторы были плотно задёрнуты. За ними уже светало. Сукуна выкупил всю ночь до самого рассвета. Мегуми подошёл к окну и резко распахнул тяжёлые бордовые шторы. В спальню хлынул робкий утренний свет. Он открыл окно, высунулся наружу и глубоко вдохнул прохладный весенний воздух. На голых ветвях персикового дерева щебетали птицы. Мегуми смотрел на них с тихой, безнадёжной завистью. Они были свободны. Он — нет. Хотя когда-то было иначе. До тринадцати лет он был свободен. Бордель Зенина в Киото стал его домом не сразу. Когда-то была семья — мать, отец. После смерти матери всё рухнуло. Отец сошёл с ума и проиграл сына в карты в одном из казино Наои. Сначала Мегуми мыл здесь полы. Потом стал тем, кем оставался по сей день. Товаром. Шлюхой. Он хмыкнул и покачал головой. Вся его жизнь с того дня — сплошная горькая нелепость. Времени было в обрез, но к приходу следующего клиента он успел: проветрил комнату, принял быстрый душ, натянул свежее бельё. Кто-то мог бы сказать, что Мегуми смирился. Но это была ложь. Он не смирился. Он затаился, выжидая момент, когда сможет сбежать. На лице застыла натянутая улыбка, когда в дверях появился мужчина в монашеской рясе со рваным шрамом на лбу. Тот ответил приторно-сладкой улыбкой и торопливо прикрыл за собой дверь. — Я ждал вас, мой господин, — пропел Мегуми, кланяясь с притворной покорностью, и взглядом, упёртым в собственные босые ноги. — С чего пожелаете начать? Монах одаривал его слащавой, почти отеческой улыбкой, но взгляд блуждал по телу с неприкрытой похотью. Мегуми чувствовал этот взгляд как прикосновение — липкое, скользкое, проникающее под кожу. Взгляд, в котором не было ничего, кроме обещания боли. — Прости, что сегодня без подарка, — мягко произнёс монах, медленно приближаясь. Мегуми невольно застыл, но в груди разлилось тихое облегчение от отсутствия подарка. — Ты хорошо спал, мой мальчик? — спросил Кэндзяку, останавливаясь совсем близко. Слишком мягкая для такого крупного мужчины ладонь легла на его лицо. Пальцы сомкнулись на подбородке, поворачивая голову то влево, то вправо, словно осматривая товар. — Ты совсем не спал, — констатировал он и наконец отпустил. Мегуми тихо выдохнул. — Это не имеет значения, мой господин. На вас у меня всегда хватит сил. Он осторожно взял монаха за предплечье, ощутив под пальцами грубую ткань рясы, и повёл его к кровати. Тот последовал с понимающей улыбкой — доверял. Мегуми потратил немало времени и сил, чтобы этот монстр, как и остальные, начал ему верить. Матрас тяжело скрипнул, прогнувшись под их весом. Мегуми усадил гостя на край кровати и встал между его колен. Движения были отточенными, почти механическими. Привычная работа. Здесь нужно было улыбаться. Преданно смотреть в глаза. Не вздрагивать, когда чужая рука скользит вверх по бедру. Не хмуриться. Не сопротивляться. Для каждого клиента — своя маска, свой тщательно отрепетированный подход. Монах упивался его взглядом, полным искусного обожания. Мегуми разминал ему плечи, слегка закусив губу, будто в нетерпении. Кэндзяку блаженно жмурился, выдыхая жар прямо ему в лицо. Игра. Всё это была лишь игра, в которой Мегуми никогда не выбирал участвовать. — Какой ты сегодня нежный, мой мальчик, — промурлыкал монах, всё больше распаляясь. — Неужели страх наконец-то покинул тебя? Мегуми надавил ладонью ему на грудь, увлекая в постель, и оседлал бёдра. На губах появилась усмешка: — Как я смею, мой господин? Он первым накрыл его губы поцелуем. Монах томно выдохнул. Огромные ладони жадно сжали бёдра Мегуми. Почувствовав сигнал, Мегуми качнул бёдрами, задавая ритм. Губы работали. Тело делало своё дело. Собственная плоть оставалась безучастной, холодной, вялой свидетельницей чужой страсти. Мегуми редко отдавал клиентам что-то своё. Настоящее. Монах стонал, захлёбываясь поцелуем. Мегуми знал своё ремесло в совершенстве — годы практики, сотни ошибок, тысячи прикосновений. Он умел доводить до изнеможения, почти не прибегая к большему. Умел вызывать бурю и дарить оргазм одним лишь искусством тела. Шелест одежд и хриплые вздохи монаха служили надёжной ширмой. За ней можно было не думать о том, насколько всё это отвратительно. Липкие прикосновения вызывали омерзение, но бёдра машинально подавались навстречу, а стоны срывались с губ сами собой. Мегуми умел притворяться. Умел сохранять внутри ледяную тишину, даже когда всё вокруг кричало. Это убивало его изнутри. И одновременно — странным, извращённым образом — распаляло. — Хорошо… — выдохнул монах ему в губы и резко перевернул Мегуми на спину. Властный поцелуй не оставлял места сопротивлению. Рука Мегуми уже скользнула в его трусы. — Мой послушный мальчик. Зубы Кэндзяку впились в шею — точно поверх следа от Сукуны. Мегуми зашипел от боли. Веки крепко сжались, выпуская жгучие слёзы. Пальцы вцепились в волосы монаха, пытаясь хоть немного унять боль. Кэндзяку шумно выдыхал, зализывая укус языком, и с новой силой вжимался бёдрами. Длинные тёмные волосы щекотали лицо Мегуми, путались в ресницах. Он задыхался от тяжёлого запаха горелого воска, сандала и горького миндаля — аромата, который напоминал только об одном храме. Туда когда-то ходила его мать. Кэндзяку стянул с него трусы, пожирая взглядом обнажённое тело. Мегуми смотрел на это с отстранённым равнодушием, слегка приподнявшись на локтях. Горячие губы обхватили его плоть, и монах застонал. Мегуми сомкнул веки. Раскалённый язык скользил по стволу до самого основания, кружил у уздечки. Тёплые пальцы бережно массировали яички, дразня. Мегуми запрокинул голову, раскинул руки по матрасу. Грудь тяжело вздымалась, дыхание участилось. Редко кому удавалось вытащить его из себя по-настоящему. Но сейчас, с закрытыми глазами, он позволил себе раствориться хотя бы на миг. — Ещё… — выдохнул Мегуми сквозь стон. Рука метнулась вниз, сжала затылок монаха и прижала глубже. Бёдра задвигались в такт. Кэндзяку принимал его напор с жадной готовностью, заглатывая до упора и обдавая горячим дыханием. — …ещё немного… Хоть что-то приятное должно же быть в этом персональном аду? Он кончил в глотку монаха, в момент оргазма представляя, как убьёт их всех. Глаза полыхали. Пот струился по дрожащему телу. Приподнявшись на локтях, Мегуми наблюдал, как Кэндзяку слизывает остатки с его члена с каким-то нечестивым благоговением, довольно мурлыкая. Монах ухмыльнулся, обводя языком чувствительную головку. Мегуми сглотнул: в горле пересохло. Это была лишь прелюдия. Позже он долго будет отмываться в ледяной воде, проклиная себя за эту минутную слабость. Кэндзяку привстал, опустился на пятки, стянул волосы из резинки, подмигнул Мегуми и ловко скрутил их в тугой узел на затылке. Мегуми солгал бы, сказав, что Кэндзяку некрасив. Он был по-настоящему прекрасен — коварный соблазнитель в лицемерной монашеской мантии. Все они здесь были красивы. Каждый — по-своему в своей извращённой порочности. Но Кэндзяку выделялся особенно. — Продолжим? — спросил тот, приподняв бровь. Мегуми, словно по безмолвной команде, встал на четвереньки, выгнувшись покорной марионеткой. — Послушный мальчик. Обжигающие ладони легли на ягодицы. Мегуми судорожно сглотнул, потянулся к тумбочке, нащупал тюбик лубриканта и положил его рядом с коленом монаха. Затем вернулся в прежнюю позу, опустив голову на сложенные руки. Ледяная смазка коснулась кожи. Мегуми закрыл глаза и погрузился в спасительную темноту, отгораживаясь от всего остального. Он лежал, выставив зад, пока монах работал пальцами, щедро смазанными приторно-клубничным лубрикантом. Мегуми давно перестал разбираться в собственной ориентации. Он был слишком молод, когда за него всё решили другие. Здесь правили чужие желания. К счастью, его не бросили сразу в пучину — сначала долго обучали, дрессируя, как собаку. Резкий толчок прервал мысли. Кэндзяку вошёл плавно, но глубоко. Горячая ладонь легла на спину, поглаживая его безропотную покорность. — Молодец… Мегуми скрипел зубами, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и шумно выдыхал, изображая неподдельную страсть. Монах хрипло стонал, крепко придерживая его за бёдра. А Мегуми тошнило от унижения. Его воля здесь ничего не значила. Болезненный укус в уже искусанную шею — и Мегуми издал громкий, надломленный стон. Монах навалился всем телом, вдавливая его в матрас. Влажные шлепки разнеслись по комнате. За стенами было слышно — но никому не было дела. Волосы стянули мёртвой хваткой, голову прижали к собственным кистям. Дыхание вырывалось хриплыми, придушенными толчками в матрас. Член монаха не причинял сильной физической боли, и Мегуми почти не замечал его. Кулаки мяли простыню. Монах скоро уйдёт, оставив после себя новые следы на теле, которое давно уже ему не принадлежало. Он сорвался в тихий, болезненный стон. Кэндзяку принял это за наслаждение и остервенело ускорил темп, шепча что-то бессвязное в покрасневшее ухо. Слёзы текли по щекам — Мегуми тоже разучился их заметать. Обида душила. Но он не позволял себе сломаться. Это была всего лишь работа. Деньги, которые он получал даже в этом плену и прятал под тем самым матрасом, на котором всё это происходило каждый день. — Мой мальчик… — хрипло выдыхал монах за спиной. Господи, какой же это кошмар. Кэндзяку окончательно потерял контроль. Кусал, оставлял свежие отметины на бёдрах. Мегуми стонал, извивался, подставлялся навстречу — делал всё, как надо. Но сам он словно наблюдал за происходящим со стороны, ненавидя и себя, и этого человека, и весь этот проклятый мир. Кэндзяку кончил с низким рыком. С обоих тел стекал пот. Мегуми неотрывно смотрел на родинку на локте монаха и ждал, когда тот наконец соизволит уйти. — Господин остался доволен? — прошептал он приглушённо. Сердце колотилось тяжело. По бедру стекала горячая струйка чужого семени. — Ты достоин награды, мой мальчик, — промурлыкал Кэндзяку ему прямо в ухо. Мегуми смиренно прикрыл глаза. В следующий раз монах обязательно притащит свой заветный подарок. Когда тот ушёл, Мегуми даже не заметил. Привычный конвейер. Он сел на краю кровати, свесив ноги. Кончики пальцев коснулись холодного пола. Потёр затёкшую шею и криво усмехнулся. В голове царил хаос. Да и вся жизнь была сплошным беспорядком. За считанные минуты, действуя по отработанной схеме, он сменил бельё, проветрил комнату, быстро ополоснулся и застыл в свежих трусах у заправленной кровати. В обычные дни клиентов было пять-шесть. В выходные — как карта ляжет. Сегодня вторник. В дверь постучали. Мегуми натянул дежурную улыбку, приготовился к поклону и… замер. В проёме торчала голова личного помощника Наои. Улыбка мгновенно угасла. — Чего надо? Помощник пролепетал, что хозяин ждёт его в кабинете. Немедленно. Получив короткий кивок, он тут же исчез. Мегуми досадливо вздохнул. Как всегда — не вовремя. Он быстро натянул брюки и рубашку, наскоро пригладил волосы перед зеркалом. Наоя терпеть не мог опозданий, поэтому Мегуми вышел почти сразу, только уже в коридоре заметил, что забыл надеть носки. Возвращаться было поздно. В коридоре, как обычно, царил привычный ад. Кто-то захлёбывался рыданиями, кто-то стонал в голос, а из одной комнаты доносилось жалобное мяуканье. Ближе к середине коридора Мегуми услышал даже гавканье — к счастью, человеческое. Он усмехнулся, качая головой. Каких только извращенцев не заносило в это место. У него самого было четыре постоянных клиента, и ни один из них не мог похвастаться здравым рассудком. Добравшись до тихого крыла здания, он постучал в массивную деревянную дверь кабинета. — Войди, — раздался властный голос. Мегуми плотно прикрыл за собой дверь и выпрямился. — Как поживаешь, Мегуми? — сразу спросил Наоя, откидываясь в кресле. — Всё хорошо, надеюсь? Ты же знаешь, я очень забочусь о своём товаре. Наоя восседал за массивным дорогим столом в своём чересчур деловом кабинете. Мегуми было глубоко плевать на дела босса. Он молча встал по стойке «смирно»: руки по швам, взгляд прямо перед собой. — Мне доложили, что господину Рёмену всё очень понравилось. Молодец. А Кэндзяку-сан оставил двойную плату и попросил выделить тебе выходной перед следующим визитом. Вот за это хвалить не буду. Мегуми промолчал, едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза. — Но я позвал тебя не за этим, — отмахнулся Наоя, расслабляясь в кресле. Дорогой костюм сидел на нём идеально, подчёркивая статус. — Мне звонили из больницы. Мегуми невольно сглотнул и ещё сильнее выпрямился. — Рак прогрессирует. Последняя стадия. Лекарства уже не помогают, — Наоя медленно крутил в пальцах дорогую ручку. Их взгляды встретились. — Он умрёт через пару месяцев. Ты рад? Всё, что Мегуми знал об отце — это рак печени. Расплата за годы беспробудного пьянства. И то, что на пороге смерти этот человек вдруг захотел увидеть сына. Позор. Ни разу за все эти годы не вспомнил о нём, а теперь — предсмертное желание, переданное через человека, которому он когда-то продал собственного ребёнка. — Нет, — ответил Мегуми твёрдо. Наоя хмыкнул, сложил руки на столе и подался вперёд. — Почему? Разве ты не этого хотел? Чтобы он наконец подох? Хотел. До дрожи, до исступления. Каждый раз, когда его тело рвали на части, расплачиваясь за долги отца, он мечтал лишь об одном: чтобы Тоджи Фушигуро сдох самой мучительной, собачьей смертью. — Я хотел сам стать тем, кто его уничтожит, — тихо сказал Мегуми и отвёл взгляд, не в силах больше смотреть на довольную ухмылку Зенина. — Ах… — мечтательно протянул Наоя. — Если бы твоя мать выбрала меня, ты бы сейчас здесь не стоял. В сотый раз об одном и том же. — Свободен. Мегуми вышел из кабинета, не поднимая глаз. Поднялся к себе, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. В голове стало пусто и гулко. Не этого он хотел. Отец должен был предстать перед его собственным судом. Рак — слишком тихая, слишком милосердная смерть для такого отброса. И что теперь делать? Денег едва хватит на билет до Токио. Поддельный паспорт до сих пор в сохранности, лежит у одного из клиентов, которому Мегуми более-менее доверял. Но тот вряд ли согласится помочь просто так. Их сделка подразумевала совсем другой характер услуг. Мегуми посмотрел в окно. Время близилось к обеду. Он медленно сполз по стене на холодный пол, запустил пальцы в волосы на затылке и глухо выругался: — Гадство… Он в тупике. И не знал, сколько ещё сил у него осталось.