В лабиринтах памяти

      «Бом, бом, бом…» Часы в холле пробили восемь, Антуан вздрогнул, будто очнулся от дремы, и принялся быстрее водить пером по бумаге: надо было быстрее заканчивать с заполнением ежедневных отчетов и спешить на вечерний поезд. Не успеет — придется брать экипаж, а это сейчас вот совсем некстати: он и так потратился свыше запланированного в этом месяце, когда пришлось покупать зимние ботинки взамен негодных, да и не факт, что в такую пургу, что не видно порой из окна даже подъездной дорожки, он сумеет на лошадях добраться до города вовремя. А опаздывать не следовало бы совсем: не хотелось портить настроение дедушке, ожидающему с таким жаром приезда внука на праздничный зимний ужин, и злить его бессменную помощницу, экономку и любовницу тоже не стоило, Марта хоть и хорошо относится к Антуану, но характер у нее еще тот, и рука тяжелая.       Антуан поставил внизу листа привычно в графе «младший санитар» подпись и взялся за следующую историю болезни, отметив с радостью, что их осталось всего лишь две, похоже, он успеет справиться вовремя. Вообще-то, конечно, это не дело младшего персонала — заниматься бумагами, но если он хотел стать настоящим врачом, каким когда-то был отец, то следовало, как он всегда наставлял, не гнушаться никакой, даже самой скучной работой и выполнять приказы начальства беспрекословно, если, конечно, они не несли дурного больным. А от заполнения бумаг какой вред?.. Да и на будущее ему пригодится этот опыт, когда заполнение бумаг станет его прямой обязанностью. Правда, до этого ему еще два года учиться, но что такое два года по сравнению с уже истекшими четырьмя. Пролетят — не заметишь!       Очередной листок улегся в пачку уже заполненных, как Антуан вновь был вынужден оторваться от работы: в холл из своих комнат вышел Альберт. Уже одетый в праздничный костюм, с ярким шейным платком, с набриолиненными волосами, он мало напоминал обычного врача частной больницы, скорее — какого-то артиста. И он вот еще думает, что Анжелика влюблена не в него, а в Антуана? Да где ему, никчемному почти еще мальчишке, равняться с этим уверенным в себе, статным красавцем!       — Закончили? — Альберт подошел ближе к столу, кивнул в сторону сложенных в аккуратную стопочку бумаг. Антуан расписался в очередном отчете, потер висок, поправил упавшую на лицо темную, вьющуюся прядь — надо будет причесаться, прежде чем ехать, а то Магда опять скажет, что он похож на простолюдина с улицы Рош, а не на наследника пусть бедного, но все же дворянского рода, — поднял взгляд на собеседника:       — Да, почти. Осталась лишь мадемуазель Порто, но, кажется, ничего нового с ней сегодня не произошло, все то же: апатия и никаких реакций. Даже ужинать не соизволила.       Альберт поджал губы, взял личное дело больной из рук Антуана, видимо, посмотреть последние назначения, написанные аккуратным почерком профессора Руже, хмыкнул:       — Неудивительно: профессор опять повысил ей дозу успокоительных. Но это и к лучшему, ведь скоро смена года, — он вернул отчет, Антуан кивнул, отправляя бумагу в стопку, посмотрел, не осталось ли больше незаполненных отчетов, захлопнул крышку чернильницы, отер салфеткой кончик пера. Можно было идти, наверное, если у Альберта как у старшего на сегодня врача нет для него больше поручений.       Поручений у Альберта не было, он сухо похвалил справившегося с работой Антуана, пожелал ему хорошо провести праздник и уже почти покинул холл, как во дворе раздался шум, заставивший их обоих торопливо подойти к окну и почти синхронно тяжело вздохнуть: по подъездной аллее к особняку споро подкатил закрытый экипаж с эмблемой городской больницы на боку. Он остановился почти у входа, распахнулись двери, и служитель в больничной форме санитара сначала выставил на снег чьи-то вещи — маленький узелок, а потом помог спуститься человеку, закутанному с головой в казенное пальто. Похоже, все планы на вечер летели в пекло.       Антуан проследил, как два служителя, один с вещами, другой, поддерживая под руку, видимо, будущего пациента клиники доктора Руже, поднялись по ступенькам и, не дожидаясь, пока зазвенит колокольчик, бросился открывать им дверь, Альберт поспешил за ним.       — О, господин доктор, — метель была такой силы, что все трое визитеров, даром что пробыли на улице не более минуты, были покрыты плотным слоем снега, — не спите еще, это хорошо. Мы вот вам новичка привезли, думали, управимся еще до обеда, а такая пурга, что насилу добрались сейчас.       Ответить Антуан не успел — Альберт подошел к ним, чеканя шаг, остановился рядом, вздернув подбородок. Сложенные на груди руки и поджатые губы не оставляли незваным гостям ни шанса не понять, что их приезд не доставляет ему никакого удовольствия:       — Послушайте: сегодня праздник, и никто не планировался, профессор не говорил, что у нас будет еще один пациент, — его голос звенел в полупустом холле. — И я не буду сейчас выдергивать его из-за стола, чтобы он принимал новенького, и сам не буду! Езжайте обратно в больницу, а после праздника пришлете документы как положено, приедете как положено…       Стоя в стороне, Антуан молча слушал разговор врача и прибывших медиков, одновременно пытаясь получше рассмотреть того, кого они привезли и кто покорно замер за спинами своих сопровождающих. Сделать, правда, это было непросто: огромное пальто с длинными рукавами, что незнакомец немного нервно натягивал на кулаки, и низко надвинутый капюшон не позволяли узнать ни возраст, ни телосложение, ни что-либо еще о пациенте. Интересно, какой у него диагноз? С первого взгляда его было сложно заподозрить в безумии: тихий и не ведет себя странно, как прочие страдающие душевными недугами, но раз уж его переправили сюда, в психиатрическую лечебницу Руже, специализировавшуюся на самых странных и любопытных для науки случаях психиатрических расстройств, что-то в нем явно не так. Впрочем, рано или поздно, но Антуан узнает об этом, и хотелось бы не сейчас, ведь ему нужно торопиться к деду. Он бы улизнул, отставив Альберта как старшего разбираться с ситуацией, но…       — Нет! — от зычного голоса Альберта вздрогнули все четверо: и сопровождающие, и больной, и сам Антуан. — Я не буду его сейчас устраивать: комнаты не готовы, сегодня праздник, вся прислуга распущена и… Нет и точка!       — Но не везти же нам его обратно! У него слабые легкие помимо душевного недуга, он и так еще не до конца поправился физически, вот, посмотрите в карте, — сопровождающий уже тоже распалился и теперь тыкал в грудь Альберта какими-то документами, похоже, бумагами на больного, — и если он простудится и погибнет, я скажу, кто будет в этом виноват: доктор клиники Руже!       Больной — Антуан наблюдал за тем, как он нервно ломает длинные светлые до полупрозрачности пальцы, — опустил голову еще ниже, сгорбился, словно груз вины за то, что он сорвал планы других людей, непосильно давил на его плечи. А потом внезапно поднял взгляд, и Антуан сказал то, что секунду назад даже и не собирался произносить:       — Я устрою его, доктор Денье. Пусть остается, — он осторожно тронул Альберта за рукав, чтобы обратить на себя внимание, но взгляд все еще был прикован к больному, что опять скрыл лицо под нависшим мокрым капюшоном. — Нельзя, чтобы больной еще больше заболел, верно? Это наш долг, как врачей. Вы идите, отмечайте, а я… Я все сделаю.       Конечно, в другой день Альберт бы ему отказал: где это видано, чтобы простой санитар занимался приемом и устройством больного, это дело старшего врача, но сегодня, в день праздника, когда Альберта уже ждали за столом в доме главы клиники, где будет и прекрасная Анжелика Руже, в которую Альберт был давно влюблен и на которой мечтал однажды жениться, как только ей исполнится восемнадцать и если профессор посчитает его достойным своей единственной дочки, он закрыл глаза на все нарушения и даже тепло поблагодарил Антуана:       — Благодарю, месье Демон. Вы, главное, устройте нашего нового гостя в комнате, а с бумагами я сам завтра справлюсь, — последние фразы он договаривал уже на ходу, и Антуану ничего не оставалось, кроме как забрать документы у представителей городской больницы, подхватить вещи нового больного и мысленно обругать себя за поспешно и не пойми по какой такой причине принятое глупое, пожалуй что, решение. Впрочем, обратной дороги, увы, все равно не было, не гнать же несчастного обратно на мороз.       — Прошу вас, господа, я сейчас распишусь в сопроводительных, а еще, раз вы едете в город, не сочтите за труд заехать на рю де Бо, это неподалеку от больницы, в ветеранский дом и передать записку для господина Шарля Бриоля, — он подошел к столу, из-за которого встал едва ли каких-то десять минут назад, а казалось, словно уже вечность, и принялся торопливо царапать деду записку, чтобы объяснить свое отсутствие на семейном празднике и принести извинения за несбывшуюся семейную встречу.       Представители больницы, конечно же, обрадованные тем, что им не придется везти своего клиента обратно, ругаться еще и там, пообещали непременно предупредить господина Бриоля, почему его внук не явился домой, и исчезли, только их и видели, впустив еще немного снега в холл, Антуан остался наедине с новым больным, все так еще и стоящим, словно статуя, у дверей.       — Идите сюда, — Антуан заглянул в его бумаги, чтобы узнать имя, — Матис, — фамилии в документах не было, и пришлось нарушить правила приличия. — Не стойте на пороге, вы простынете. Сейчас я уберу тут все и провожу вас в вашу комнату. Присядьте, прошу.       Конечно, по правилам безопасности следовало бы вызвать другого санитара в помощь или хотя бы позвать прислугу, пусть хоть истопника, ведь больной мог все же оказаться буйным и натворить дел, но Антуан, как и Альберт, махнул рукой на правила, не выглядел Матис таким уж ненормальным, а уж когда Антуан бегло прошелся взглядом по его документам, стало ясно, что ужасного ждать от него и бояться нечего: Матис не был безумен, а в клинику Руже его привела потеря памяти.       — Матис! — Антуан взглянул на него: больной проигнорировал предложенный ему стул и топтался у стола, тиская свой скудный узелок с вещами. Светловолосая голова — он откинул капюшон, и длинные спутанные пряди падали на лицо, — была низко опущена, плечи мелко подрагивали, то ли ему было холодно, то ли страшно. Сердце Антуана кольнуло, как когда он поймал взгляд больного впервые, странным ощущением жалости, кою ранее он не чувствовал ни к одному из пациентов Руже, хоть и не был безэмоциональным механизмом вроде Альберта или самого профессора, смотревших на больных людей лишь как на часть своей науки. — Меня зовут месье Демон, и я санитар этой больницы. Идемте, я покажу вам, где вы будете жить.       До корпуса пациентов они шли медленно: обувь, как и пальто Матису были явно не по размеру, и он с трудом переставлял ноги в несуразно больших ботинках, а еще он прихрамывал на правую и как ни старался двигаться быстрее, у него это слабо получалось:       — Не спешите, нам некуда спешить, — Антуан ободряюще ему улыбнулся. На лестнице он поддержал Матиса под локоть: — Осторожно, тут крутые ступеньки.       Матис поблагодарил в ответ кивком, вновь занавесился волосами, что упрямо падали ему на лицо. Наверное, если их как следует вымыть и расчесать, они будут напоминать солнечные лучи. Антуан встряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли.       — О, совсем забыл! — они почти дошли до комнаты, и он вспомнил, что не ознакомил пациента с правилами поведения в клинике. — Теперь вы с нами, и вам следует запомнить: подъем у нас в семь, завтрак в общей столовой. Потом процедуры, после — труд на благо клиники. Обед в общей столовой в четыре. Дальше — свободное время. Ужин в семь в комнатах, отбой в девять…       — Доктор… — Матис чуть замялся, забирая у Антуана свою руку. Никакой необходимости поддерживать юношу уже в ровном и прямом коридоре не было, но Антуан и там не убрал руки, не обращая никакого внимания, как намокает рукав его сюртука от мокрого рукава пальто пациента, и они так и шли бок о бок, пока Матис не остановился почти у самых спален. — Я благодарен вам за участие, за вашу помощь, и я прошу простить меня, но я не смогу соблюдать ваши правила.       — Отчего же? — Антуан попытался поймать взгляд пациента, вновь низко опустившего голову. Все больные профессора, несмотря на их положение и статус в обществе, равно как и состояние и степень умственных утрат, были обязаны соблюдать правила. Это заявление не только удивило, но и даже немного напугало: а что, если Матис не такой спокойный, как Антуану думалось, и сейчас выкинет что-нибудь? Отсюда за помощью бежать далеко.       — Оттого что я, — Матис все же взглянул на доктора и горько улыбнулся, сердце Антуана вновь сжалось, хотя и напряжение никуда не ушло, — к утру я все забуду, доктор. И ваши правила, и этот разговор, и… — последнее он произнес едва слышно, и Антуан больше догадался, чем услышал, — и вас.       О боги! Антуан был готов надавать себе по щекам, что тут же загорелись от стыда. Как он мог забыть?! Он же сам читал, пусть и бегло, личное дело, и видел диагноз: Матис же болен, ужасно болен. Потерять разум — страшно, не меньше жутко потерять память, а ведь у Матиса был страшный недуг: он не только не помнил ничего о себе, кто он, откуда, что с ним было до того, как он, избитый на улицах города, искалеченный, переломанный попал в городскую больницу, но и забывал на утро, что с ним случилось прошлым днем.       — Простите, Матис, — Антуан выдохнул рвано, нервно потер шею, распахивая перед больным дверь и щелкая включателем газового фонаря, что зачадил сразу же, наполнил стены кривыми тенями, едва они вошли в комнату. — Я как-то… Я утром напомню вам все, что сказал сейчас, — он пристроил небольшой узелок с вещами Матиса, наверное, сменой белья и что там еще могло быть? святые тексты? на стуле, стоящем у входа, и обвел жестом небольшое помещение: — Вот тут вы будете обитать. Уборная в конце коридора и умывальники там же. Белье и полотенца сейчас принесу.       Маленькая темная комнатка, едва ли десять метров, с низким потолком и глухими занавесками на окнах, кровать, покрытая казенным кусачим темным одеялом и хоть чисто выстиранным, но серым от времени постельным, из обстановки лишь стул да пустая тумбочка и ночной горшок на случай, если больному приспичит исполнить естественные надобности, крючки на стене для одежды — вот и все. Антуан смутился вновь, словно это по его вине тут было так холодно и убого:       — Конечно, не дворец, — он повел плечом, отходя к двери, чтобы сходить за сменой белья и полотенец для больного к кастелянше. Только бы она еще не ушла на праздник, тогда придется взять все без спроса, а это лишняя ругань, которую Антуан ненавидел.       — Здесь… великолепно, — тихо проговорил Матис, подходя к кровати и поглаживая одеяло кончиками пальцев, Антуан вновь отметил, какие у него длинные пальцы и изящные запястья, кажущиеся еще более тонкими из-за широких рукавов не по размеру подобранного пальто, которое Матис расстегнул, но еще не снял. — По сравнению с городской больницей, где я провалялся… кажется, два месяца, на пустых досках в одной комнате с десятком других таких же страдальцев, это просто рай!       Очередной приступ острой жалости, что Антуан не должен был чувствовать к пациенту, вновь кольнул в сердце, и он, предложив Матису устраиваться и забрав у него пальто и уличные ботинки, поторопился уйти за бельем, пока не наговорил или не сделал еще чего лишнего. И так уже…       Кастелянша, на его счастье, еще была на месте и выдала комплект больничной одежды и белья, и даже не слишком поношенный, Антуан расписался за пациента и поспешил обратно к Матису. Хотя спешить, как он сам раньше и сказал, им обоим было, в общем-то, некуда: Матису предстояло тут пробыть неизвестное, но явно долгое время, сколько профессор Руже продержит больного, чем-то заинтересовавшего его, ведь на лечение к себе он брал либо очень богатых, за содержание коих ему платили внушительные суммы, либо очень любопытных с научной точки зрения пациентов, а самому Антуану просто некуда было торопиться, кроме как в свою комнатку в корпусе для персонала, где ему предстояло в одиночестве встретить праздник зимы.       — Вот, — он вошел в комнату и обнаружил, что Матис уже разложил вещи: на тумбочке появился потрепанная книга со святыми текстами — полустертые буквы на обложке говорили об этом, — расческа и какой-то блокнот или тетрадь и карандаш, и сидел на стуле, сложив руки на коленях, словно порядочный школяр. Больничная тонкая серая роба с гербом висела на нем, словно на вешалке, и Антуан торопливо протянул их одежду, куда как более приличную, теплую и, он надеялся, больше подходящую по размеру. — Один комплект. Будете сдавать… Я напомню, когда ее нужно будет сдать в стирку, тогда же получите новый комплект. Вы голодны?       Он показал новенькому комнату, принес ему одежду, но совершенно забыл о том, что ему неплохо было бы поужинать, ведь по словам его сопровождающих они провели в дороге довольно долго, да и в больнице вряд ли его покормили как следует, прежде чем перенаправить в другое место. Матису стоило перекусить, ведь на голодный желудок вряд ли будут сниться хорошие сны. Пациент покачал головой, поднял на него глаза, и Антуан опять вздрогнул от пронзительности и печали этого взгляда:       — Нет, благодарю. Я лучше буду спать. Слишком много произошло за сегодня. Хоть я и забуду все до завтра, это немного тяжело для меня.       — Хорошо, — Антуан через силу — его всего выворачивало от странных, словно бы отеческих, чувств, возникавших, когда он смотрел на молодого человека, едва ли бывшего сильно младше его самого, — на вид Матису казалось, как и было отмечено в его карте, лет восемнадцать-двадцать, тогда как самому Антуану недавно исполнилось двадцать один, — кивнул, взялся за ручку двери. — Что-нибудь понадобится — звоните в колокольчик. Ладно?..        — Обещаю. Спасибо вам, месье Демон, — Матис кивнул, а потом на его губах появилась легкая, полупрозрачная улыбка, и Антуан подумал, что сделает все, чтобы чаще видеть ее, и вновь сказал то, что не должен был:       — Вы можете звать меня по имени, Антуаном, — и тут же осекся. Черт возьми! За этот вечер он уже не единожды нарушил правила. И это было… чудовищно, ведь он никогда не выходил за рамки дозволенного! Какой же он после этого профессионал, если забывает профессиональную этику так легко? Да и вообще, все забывает! Ладно, об этом он подумает позже, когда… Позже!       — Хорошо. Я запишу себе в тетрадь ваше имя, — Матис кивнул на блокнот, лежащий на тумбочке. — Я записываю туда все, что мне важно запомнить. Вас я забывать не должен ни в коем разе.       Антуан не нашелся, что на это сказать: перехватило горло, потому лишь кивнул и торопливо ушел.