В лабиринтах памяти

      — Демон! Подите-ка сюда, — властный оклик Альберта заставил Антуана притормозить на середине пути из лекарской к палатам, обернуться:       — Доброе утро, доктор Денье, — он сделал пару шагов к врачу, чтобы не перекрикиваться через коридор. Было раннее утро, и больные еще должны были спать, а в тишине дома каждый выдох и каждый шаг, несмотря на мягкую обувь, раздавались бурей и канонадой. — Что-то случилось?       Глядя свысока на Антуана, Альберт одернул рукава белоснежной сорочки, ровно на положенный сантиметр выглядывающие из-под рукавов такого же белоснежного лекарского халата. Что всегда восхищало Антуана в Альберте, кроме его врачебных способностей и глубоких знаний, так это выправка: он даже утром первого дня года, проведя минимум половину, а может, и всю ночь за столом и танцами, с раннего утра выглядел безупречно собранным.       — Да. Случилось, что я чрезвычайно вами недоволен! — Альберт смотрел не в глаза Антуана, хотя они были почти одного роста с врачом, а куда-то Антуану в лоб, и от этого по спине бежал неприятный холодок, Антуан поежился:       — Месье?.. — хотелось бы пояснений. Альберт, конечно, не отличался особой любовью к младшему персоналу, но устраивать выволочку просто так — не в его манере. Только вот Антуан не мог вспомнить за собой никаких прегрешений, и дело даже не в том, что он всегда неукоснительно соблюдал правила — «до вчерашнего дня!», — но и в том, что он просто ничего еще не успел сделать сегодня, потому что недавно встал и только приступил к работе. А вчера все было как обычно, он завершил свою работу, устроил новичка…       — Вы забыли погасить газ у месье… как его там? У вчерашнего пациента. Это непростительно! — Альберт говорил тихо, не повышая голоса ни на долю, но Антуану было достаточно и этого, чтобы осознать, как им недоволен старший.       — Его зовут Матис, доктор. И я… — Антуан опустил голову и разглядывал полы своего серо-голубого халата младшего персонала. Это действительно было очень глупо и опасно — оставлять светильник, и он никогда ранее не забывал гасить свет у больных и проверял все по нескольку раз, прежде чем идти к себе, если оставался дежурить в больнице, но вот вчера, вчера забылся. Матис ли был тому виной или усталость, а может, легкое разочарование, что Антуану не удалось попасть домой на праздник. Впрочем, он виноват и точка, неважно, что тому было причиной. — Это непростительно, да. Я не отрицаю своей вины, более не повторится! — он облизал губы, чувствуя, как они сохнут от стыда, в то время как щеки заливаются краской. Надо же, прокололся как перворазок.       — Я надеюсь, — достоинством Альберта было еще и то, что он, сказав раз, более не повторял своих наставлений и не унижал провинившегося. — Идите работать. И еще, Демон…       Антуан, уже развернувшийся к палатам, вновь остановился, обернулся:       — Да?..       — Последите за новичком. Ему будет едва ли не труднее многих тут. А я и профессор заняты другими, более важными пациентами, вы же знаете.       Антуан кивнул и направился торопливым шагом к палатам, начинался новый день, полный работы. Про Матиса говорить ему Альберту не было и нужды: Антуан и сам понимал, что новичку нужно более заботы и участия, чем прочим.

***

      — Матис, — Антуан толкнул дверь в комнату, но буквально на чуточку, лишь чтобы его услышали. — К вам можно? — пусть он и пациент, пусть он тут полностью зависим от Антуана и прочих медиков и его разрешения ни на что они могут не спрашивать вовсе, следовало все же соблюдать приличия.       — Входите! — Матис подал голос, Антуан распахнул дверь шире — Матис сидел на стуле у стола и что-то быстро писал в своем помятом блокнотике. Поднял взгляд на Антуана, робко улыбаясь. — Месье?.. — ни тени узнавания на лице. Полоснуло болью — не помнит. Конечно, Антуан заранее знал, что так и будет, но все же, все же…       — Демон. Антуан Демон, — он вошел, прикрыв за собой дверь, чтобы не беспокоить прочих больных, что уже разошлись по комнатам и либо спали, либо готовились ко сну. — Я санитар этой больницы. Вы… — Антуан помнил вчерашний разговор и слова Матиса, что он не должен забывать Антуана ни в коем случае, и кивнул на его блокнот, подходя к больному и останавливаясь у стола. Присесть, кроме стула, уже занятого Матисом, было некуда, и Антуан замер рядом, — возможно, записали меня в свою книжечку. — Едва ли, но вдруг. Хотелось бы, чтобы да… Это было совершенно неприлично, но Антуан мельком перевел взгляд на записи Матиса, правда, тот почти сразу закрыл блокнот и отодвинул его от себя, и прочитать Антуану ничего не удалось, он лишь отметил аккуратный, даже каллиграфический почерк больного.       — Да, я записал, — то ли Антуану показалось, то ли Матис чуть смутился, по тому, как он отвел взгляд, но это продлилось едва ли мгновение, потому едва ли было правдой, скорее обманом зрения. Матис торопливо встал, уступая свое место Антуану, сам перебрался на постель, но не оперся на подушку спиной, а сел ровно, как порядочный школяр, сложив руки на коленях и выпрямив спину. В больничной одежде: рубашке, брюках, длинном вязаном жилете, он выглядел намного лучше, чем в тех обносках, в которых его привезли сюда, хотя в одежде по размеру его болезненная худоба, ранее скрытая широкими вещами, теперь была очень заметна. И ему явно помогли вымыться, видимо, Мария, и волосы действительно оказались подобными солнечным лучам или пшенице на полях, они вились немного, опускаясь на плечи Матиса. Голубые глаза смотрели на Антуана внимательно и с интересом. — Присаживайтесь. По правде, я уже не ждал никого так поздно, кажется, скоро отбой… — он потер висок, будто это помогло бы ему вспомнить расписание, которое ему вчера объяснял Антуан.       — Да, но у нас есть немного времени, чтобы побеседовать, — Антуан опустился на стул, чуть улыбнулся, больной с каждой минутой вызывал в нем все больше теплых чувств, и то странное ощущение в груди, что появилось у него вчера, едва он пересекся взглядом с Матисом, угасшее днем, вернулось вновь. Он потер запястье, облизал губы: — Я не буду вам слишком докучать, я понимаю, у вас был тяжелый день: первый на новом месте, еще и осмотры, ведь и доктор Денье и профессор заходили к вам сегодня? — Матис видел их обоих рядом с комнатой больного, и вряд ли они могли бы пройти мимо и не заглянуть к новому пациенту. — Я просто хотел проведать вас. Спросить, все ли у вас хорошо, не требуется ли вам чего-нибудь. Все же вы новый человек в больнице, и доктор Денье просил присмотреть за вами. Хотя, конечно же, я и без него бы… Хотел зайти еще утром, а потом — днем, но так вышло, что не выпало ни минутки свободной, только вот теперь, — днем Антуан выполнял сотню разных поручений Денье и Руже, а к вечеру стало дурно одной пациентке, и сначала Антуан с Альбертом успокаивали ее, а потом Антуану пришлось приводить в порядок совершенно разгромленную комнатку больной: перестилать испорченную постель, убирать разбросанные обрывки книг, одежду, замывать кровь — больная ранила себя в приступе безумия. Непростой день.       Матис повел плечами изящно, улыбнулся в ответ, улыбка его была робкой, мягкой и очень светлой, как бывает у детей, незнающих еще горя и жестокости мира. Матис уже и горя, и жестокости успел познать много, но его болезнь стала и его проклятием, и его спасением: каждый новый день для него был в новинку без воспоминаний о горестях и боли прошлых дней.       — Все хорошо, благодарю вас, доктор, — он погладил полу жилета, провел пальцами по вышивке, скрасить которой строгость и серость больничной одежды пыталась мадемуазель Руже, участливая весьма к пациентам отца. — Да, профессор и доктор заходили ко мне, мы говорили долго. Правда, я не мог ничего им рассказать о себе, о своей болезни, вы же знаете, что я ничего не помню. Потом они показывали мне разные картинки, просили написать разные тексты. Не знаю, что там им удалось узнать, но профессор Руже остался доволен. Мною или моим состоянием — я не понял, но все же это обнадеживает. По правде сказать, мне очень страшно, доктор… — Матис поднял взгляд на Антуана, теперь на его лице были не интерес и внимательность, но печаль и страх. Антуан протянул к нему руку, но он сидел слишком далеко, чтобы коснуться больного, а переставлять сейчас стул не хотелось, чтобы не рушить эту атмосферу доверия, воцарившуюся между ними:       — Чего же вы боитесь? — он мягко улыбнулся, пытаясь подбодрить мужчину. — Я уверяю вас: тут вам никто не причинит вреда. Профессор и доктор сделают все, что возможно, чтобы вылечить вас, а я и другой персонал, мы постараемся, чтобы это место стало для вас, надеюсь, временным, но домом, где вам будет комфортно и покойно, насколько это возможно.       — Мне жутко, — Матис повел плечами, словно ему было зябко, хотя в комнатах было жарко натоплено, даже до духоты, — ведь не знаю, кто я и откуда, не имею не малейшей догадки, кто сотворил со мной такое, меня нашли всего израненного на улицах, без сознания, я был на грани жизни и смерти, и мне повезло, что я все же выжил. Или не так уж повезло, я не знаю, — он выдохнул рвано, теперь он выглядел совсем печальным и потерянным.       Антуан все же придвинулся вместе со стулом ближе, теперь их колени почти касались друг друга, перехватил руку Матиса, погладил осторожно костяшки пальцев. Просто дружеский жест заботы:       — Вы живы, Матис. И это главное. Ваше тело почти вылечили, теперь доктор Руже сможет вылечить и ваш разум, и все будет хорошо. Поверьте мне!       — Я верю вам, но… Меня беспокоит и еще кое-что, — Матис опустил взгляд и теперь смотрел на руку Антуана на своей — Антуан касался тыльной стороны ладони и чувствовал легкое и частое сердцебиение мужчины. Хотелось погладить его по волосам, по мягким прядям, что манили своим золотистым светом, но это было бы слишком, и Антуан позволил себе лишь чуть сильнее сжать прохладную руку. — Мое весьма шаткое положение. Я не знаю, кто я, даже имя мое мне дали в больнице по имени святого, чьи именины были в тот день, как я попал туда, не знаю, была ли у меня семья — что вряд ли, ведь тогда меня должны были бы искать, — был ли я знатен или беден, скорее всего, я был беден, ведь все что было при мне — жалкие обноски и ни медной монетки, ни маленького ключа от захудалой каморки. А эта клиника, я же вижу, это не городская больница, едва ли профессор будет долго держать меня тут, если за меня не будут платить, что будет со мной, когда я снова окажусь на улице? Куда мне идти? — он поднял взгляд на Антуана: в голубых глазах стояли слезы.       — Матис, — Антуан подался к нему, перехватил обе его руки, сжал сильнее, чуть встряхнул. — Об этом вы можете не беспокоиться! Раз профессор выбрал вас и приказал доставить сюда из городской лечебницы, ему интересен ваш случай, и он не бросит вас без помощи ни в коем разе. Он ведь… Это дело его жизни — болезни души и разума, после случая с его женой… — говорить этого не следовало, хотя это не было ни для кого из персонала и даже пациентов больницы секретом, но Матис все равно забудет все к утру, а сейчас его надо было успокоить. — Она была больна, очень больна, но он не смог победить ее недуг, тогда профессор специально основал эту клинику, нашел доктора Денье, начал заниматься такими болезнями, чтобы спасать других, раз он не смог помочь мадам Руже. — Он говорил, пожалуй, что-то не то, будто расписывался в бессилии доктора, рассказывая о его неудаче, потому торопливо заговорил о другом: — И вы не окажетесь на улице, даже если… У меня, конечно, нет состояния, жалкие крохи, я все отдаю за обучение, да и своего угла у меня толком нет, я чаще всего остаюсь тут, в больнице, ночевать, но у моего деда есть квартирка в городе, и вам найдется местечко, или мы придумаем что-то еще, вы можете быть спокойны!       — Доктор, — Матис мягко улыбнулся, прерывая его путаный монолог, в голубых глазах теперь теплилась надежда. — Спасибо вам! Я… Мне, правда, было жутко сегодня днем и вечером, но вы пришли, и мне стало намного легче.       — Антуан. Называйте меня Антуаном, — он выдохнул рвано: и от долгого монолога, весьма эмоционального, и от близости Матиса, перехватывало дыхание, — прошу вас! Запишите. Тем более что я еще совсем не доктор, мне еще три года учиться, если профессор Руже, конечно, сочтет меня достойным продолжить обучение на его кафедре. — Скорее всего — да, ведь он позволил Антуану уже помогать в клинике, правда, одно дело — простой санитар, по сути — уборщик, а другое — врач. Но Антуан сделает все возможное, чтобы не испортить отношения с профессором и его мнение о себе, и станет все же врачом, как сам профессор, как Альберт Денье и… как отец.       Антуан грезил мечтой однажды стать как он, надеть настоящую лекарскую форму и значок, представляться доктором Демоном. Всей целью своей жизни он ставит заботиться о других, ведь ему самому так не хватало и не хватает этого — заботы, тепла, участия. Мама оставила его так рано, умерев родами, Антуану едва исполнилось пять, а отец, военный врач, постоянно пропадал на поле боя, Антуан толком и не успел его узнать, ему исполнилось десять, когда отец погиб под пулями в очередной войне. Дед же любил внука, но никогда не баловал чрезмерно и воспитывал в строгости. «Как настоящего аристократа, коим ты и являешься по матери, пусть из состояния у нас лишь моя фамилия да моя поломанная шпага, но все же не забывай, что ты не только Демон, но и Бриоль, и в тебе течет непростая кровь, Антуан», — говорил он маленькому Антуану, и тот не забывал этого ни на минуту. Он не имел права подвести кого-либо из семьи. И себя — тоже.       — Хорошо, я запишу. Обязательно! — Матис вернул Антуана обратно в реальность из размышлений, чуть сжав в ответ его руку, и Антуан обнаружил, что все еще держит ладони в своих.       — Простите, я… — он отпустил его руки, и сразу стало так неуютно, он спрятал ладони в карманы халата. — Что ж, я не буду вам более мешать, наверное, вы хотите лечь. Да и пора, отбой пробил уже… — у него не было карманных часов, ориентировался по бою тех, что висели в холле, но по ощущениям они за разговором провели не менее получаса, а значит, настало время отхода ко сну. — Я зайду к вам завтра, утром. Ладно?.. — Пока ему не нужно было с утра в университет, занятия начнутся только через четыре дня, и он может весь день, а не только вечер и ночь проводить в клинике.       — Я буду… Хотел бы сказать, что ждать, но едва ли. Скажу, что я буду рад снова познакомиться с вами. Определенно, — Матис смущенно улыбнулся, и Антуан торопливо поднялся: надо было уходить, он и так слишком много времени провел у пациента. Это неприемлемо — выделять кого-то одного, даже если ты испытываешь к нему какие-то особые чувства, пусть это просто жалость, хотя то, что чувствовал Антуан, была не жалость. Участие, возможно. Или что-то еще?..       — Тогда до завтра, Матис! — Антуан поднялся, поставил стул на место. — Ах да! — он спохватился, вспомнив утренний разнос от Денье. — Мне придется погасить свет, так что если вы хотите что-то записать, то сделайте это. Я пока проведаю других больных и вернусь через десять минут. Хорошо?       — Свет?! — в голосе Матиса сквознула паника, и Антуан, уже почти дошедший до двери, замер, обернулся. — Но…       — Что-то не так? — что так напугало его, отчего он затрясся всем телом, сжал руки коленями. Антуан в пару шагов достиг его, положил руку на плечо, чуть сжал. — Матис?..       — Я боюсь… Простите, это глупо, я знаю, но… — Матис смотрел на него с ужасом теперь, и сердце Антуана сжалось вновь, — но я боюсь темноты. Не знаю, отчего, возможно, со мной случилось что-то плохое однажды, возможно, после того случая, как я… Как со мной сотворили это. Но мне жутко в темноте, я задыхаюсь, я не могу спать, мне кажется, что кругом зло, что за моей спиной… смерть! В больнице обычно горели свечи, но однажды они погасли, и я думал, что умру, пока не пришла прислуга. Никак нельзя оставить свет?..       Нельзя было этого делать, непозволительно, но Антуан осторожно погладил Матиса по голове, убрал волнистую прядь от лица:       — Я бы хотел, но не могу, таковы правила, и я должен. Если я оставлю его, попадет и мне, и вам, а это не то, что нам обоим нужно в нашем положении. Но если вам так будет покойнее, я могу побыть с вами, пока вы не уснете. И буду дежурить рядом ночью, и если вам покажется, что что-то не так, то вы всегда сможете позвонить в колокольчик, и я приду, — конечно, ему бы самому не помешал отдых, самое время пойти в свою комнатенку, что профессор выделил ему в больничном корпусе, чтобы Антуану не приходилось чаще, чем нужно, ездить в город, умыться и лечь спать, ведь дежурство начиналось в шесть, и следовало выспаться, чтобы не допустить промашек, но оставить Матиса одного он никак не мог, раз ему требовалась помощь. — Хорошо?       — Я… — Матис замер, и Антуан чувствовал тепло его щеки под рукой, ладонь почти касалась ее, — если это не затруднит вас. Хотя бы недолго…       — Я вернусь через десять минут, — убирать руки отчаянно не хотелось, терять это тепло и мягкость кожи, легкую колкость волосков проступающей щетины, и Антуан буквально заставил себя отойти от Матиса и вернуться к двери. Прохлада дверной ручки немного вернула в реальность, впрочем, едва ли надолго. — Пока делайте свои записи и ложитесь, ладно?       — Ладно, — Матис кивнул немного неуверенно, Антуан ободряюще ему улыбнулся и покинул комнату: следовало проверить и прочих больных, ведь они все — его забота, а не только Матис, как бы ему ни хотелось иного.       Он вернулся, как и обещал, весьма скоро и нашел Матиса уже в постели, укутавшегося в одеяло, лишь кончик носа и глаза торчали из-под сероватой ткани больничного белья. Блокнот лежал на краю стола, открытым, и Антуан едва удержался, чтобы не заглянуть туда хотя бы краешком глаза — записал Матис о нем что-то или нет, и усилием воли сам закрыл его, отодвинул в сторону, вновь присаживаясь к столу:       — Вот, я здесь, с вами, и буду тут, пока вы не уснете. И помните: вам нечего бояться, я рядом… — он осторожно протянул руку к рычажку, чтобы притушить свет до минимума, сидеть совершенно в потемках ему и самому не хотелось, погасит совсем, когда будет уходить. Комната погрузилась в мягкий полумрак, силуэты предметов теперь были видны едва-едва, но это не мешало Антуану ясно, будто днем видеть Матиса на постели: маленький холмик плеча, изгиб бедра, темное золото волос, стекающее по подушке. Глаза, правда, потеряли свой ясный голубой цвет и были почти черными.       — Хорошо, — от робкой улыбки Матиса у Антуана опять заныло сердце. — Я постараюсь не бояться…       — Спокойной ночи, Матис, — Антуан ободряюще кивнул ему и замолчал, Матис затих тоже, и потекли тихие, медленные ночные минуты. Мысли его плыли также неторопливо и спокойно, как и эти минуты, не касаясь какого-то одного предмета: Антуан думал о своем предназначении, об отце и деде, о Матисе, о том, удастся ли вылечить его, о докторе Денье и профессоре, о том, что вот начался новый год, и что принесет он и ему, и всем его родным и знакомым. Хотелось, чтобы только хорошее, в мире и так было слишком много зла!       Прошло не менее получаса, — комнаты были слишком далеко от холла, и бой часов тут не был слышен, поэтому Антуан мог полагаться сейчас только на внутреннее чутье, — и он решил, что уже может оставить Матиса одного: судя по размеренному дыханию, тот уже довольно давно и крепко спал, а Антуану самому требовался отдых. Он тихо поднялся, положил ладонь на рычажок, чтобы окончательно погасить свет, но не успел еще сделать этого, как Матис вдруг крикнул, вскинулся на постели.       — Нет! Нет-нет-нет-нет! — зашептал он горячечно, глядя на окружающие его предметы совершенно безумным взглядом, терзая одеяло, откидывая его на пол. — Не… не надо! Не трогайте, не… Не подходите!       Антуан тут же метнулся к нему, склонился к постели, поймал его руки в свои — ладони были совершенно ледяные, будто не лежал он сейчас в теплой постели под шерстяным одеялом:       — Тише, Матис, тише! Тут нет никого, кто мог бы вам навредить. Только я… — он осторожно перехватил его руки в одну, чтобы придержать голову, не хотелось, чтобы Матис ударился затылком о твердое изголовье постели. — Тише!       — Кто? Что?.. — непонимающий взгляд Матиса заполошно метался по комнате, постели, фигуре Антуана, наконец он остановился на его лице, Матис шумно сглотнул, похоже, тошнота подступала к горлу. Он издал сиплый хрип.       — Это я, Антуан, ваш… доктор. Вы в безопасности, помните? Я дам воды… — отпускать руки Матиса не хотелось, да и он сам крепко вцепился в пальцы Антуана дрожащими своими, но все же пришлось, чтобы налить ему воды из графина, поднести жестяную кружку к губам. — Вот, выпейте, станет полегче!       Зубы стучали о металл, пока Матис пил, вода текла по его подбородку, на грудь, на постель — Антуан торопливо вытер капли рукавом своего халата, чтобы больному не пришлось спать в мокрой рубахе, хотя она и так была влажная от пота, Антуан понял это, когда помогал все же дрожащему Матису устроиться вновь на подушке.       — Простите, я… — Матис выдохнул рвано, прикрывая глаза ладонью, будто свет сейчас слепил его, хотя он и не горел толком, и вся комната была погружена почти в полную тьму. — Это все мой больной разум. И темнота, эти тени, это все... Я не могу это контролировать, я честно хотел уснуть и даже задремал, но…       — Вам не за что извиняться! — на сей раз Антуан не стал садиться на стул, а пристроился на краешек постели рядом с Матисом и теперь чувствовал его через одеяло. Осторожно потянул край его, чтобы укрыть больного — он иногда еще вздрагивал всем телом, — и так и остался с рукой на его плече, чуть сжимая его. — Я завтра поговорю с доктором Денье, чтобы вам давали сонные порошки, и вам не случится просыпаться ночью. А пока все же постарайтесь уснуть, я буду рядом, как и обещал. До утра. Не уйду… — что ж, ему случалось не спать во время экзаменов, так что одна бессонная ночь, конечно, не пойдет ему на пользу, но не так уж страшна. Лишь бы с Матисом ничего не случилось!       — Я постараюсь, — Матис выдохнул рвано, глубже зарываясь в одеяло. Вздрогнул опять всем телом, подобрался весь, сворачиваясь почти клубком. Теперь он едва ли треть кровати занимал, такой хрупкий, такой беззащитный перед плодами своего бессознательного.       — Спите. И пусть вам приснятся только спокойные и добрые сны! — Антуан осторожно погладил его по плечу, пальцы коснулись шелковых волос и почти дотронулись до щеки, покрытой уже легкой щетиной. Он едва удержался, чтобы не проверить, мягкой или нет, почему-то подумалось, что она должна быть мягкой. — Я рядом…       — Доктор… — через несколько минут Матис вновь подал голос, теперь он звучал спокойнее и ровнее, хотя какие-то нервозные нотки все равно еще оставались в нем. — Моя просьба покажется вам нелепой, может быть, и наверняка наглой. Как и вообще вот это все, вы же не обязаны тут сидеть со мной…       — Говорите! — Антуану не нужны были эти хождения вокруг да около и дурацкие извинения, он был готов, пожалуй, на все, что бы сейчас ни попросил Матис. И когда этот мужчина стал таким важным? Но об этом Антуан подумает потом, после, когда Матис уснет, а пока... — Я выполню ее, если это возможно.       — Расскажите мне что-нибудь. Все равно что, ваш голос звучит так успокаивающе, и я… Пожалуйста! — теперь в голосе слышалась мольба, и, конечно, Антуан не мог оставить ее без внимания. Он остановился ладонью на плече Матиса, скользнул ею чуть ниже по руке к предплечью, чуть сжал его:       — Рассказать?.. — что бы он мог? Не истории же болезней и не случаи из учебы и практики. Да и о доме или о семье говорить не слишком хотелось. Он мог бы напеть колыбельную, но несмотря на то, что Матис сказал про его голос, едва ли он подходил для пения. Да и колыбельных Антуан не знал. Если только вот… — Сказку, хотите? — он склонился к Матису, заговорил тише, почти на самое его ухо. — Моя мать рано оставила меня, отец пропадал на службе, и меня воспитывал дед и его… экономка. Она знает множество сказок, всегда рассказывала мне их перед сном, и я запомнил эти истории очень хорошо. Моя любимая — про птицу. Жила на свете одна птица, летала она высоко в голубом небе, не зная хлопот, но вот однажды повстречала она сову…       Он не заметил, когда Матис заснул, возможно, в самом начале повествования, но он совершенно точно крепко спал теперь: Антуан слышал это по спокойному, мирному дыханию, чувствовал по тому, как размеренно бился его пульс, его тело расслабилось, мышцы уже не ощущались как мрамор под рукой Антуана.       — Спите, Матис. Я буду рядом… — Антуан вновь повторил это шепотом, все же пересел на стул. Он мог бы остаться на постели в ногах больного как верный пес, места было достаточно, Матис все еще лежал клубочком, вжавшись в изголовье, но это было бы совсем неприлично. Да и не удобно самому Антуану, хотя какое удобство ждало его в принципе? Он все же погасил газ совсем, устроил голову на сложенных на столе руках, неловко согнувшись. — Спокойной ночи…

***

      — Месье?.. — он проснулся от хриплого голоса, что, кажется, звал его. Антуан вздрогнул, распахнул глаза. От неудобной позы все тело затекло, шея вообще не чувствовалась, и он застонал, выпрямляясь на стуле. Потер глаза, чтобы побыстрее проснуться окончательно: на постели напротив сидел Матис, кутаясь в одеяло, сонный взгляд его говорил о том, что мужчина сам недавно проснулся. — Вы?.. — во взгляде его читались интерес и…       — Я Антуан Демон, ваш санитар. Вы в больнице доктора Руже, в безопасности. Вы плохо спали, и я остался у вас, чтобы при необходимости… — Антуан говорил это, а сердце сжималось словно тисками. — Вы записывали это в свой блокнот. Сейчас утро, я ненадолго покину вас, а потом вернусь к вам, чтобы отвести вас на завтрак.       — Хорошо, — Матис кивнул, тиская край одеяла. Антуан поднялся и медленно вышел из комнаты. Часы далеко в холле пробили шесть, начинался новый день.