Притяжение

Однажды в пригороде Сеула

2006 год.

      Со Джун вполсилы толкнул меня. Я едва устояла на ногах и с непониманием посмотрела на брата. Он даже не взглянул в мою сторону — просто отвернулся, будто я была мебелью, мешавшей ему пройти. Ребята из его компании гадко расхохотались, тыча в меня пальцами. Их смех не задел меня напрямую, но заставил испытать что-то липкое, трудно различимое. Это была не просто обида и даже не раздражение. Это было как будто… Нечто, севшее под сердцем, и царапающее изнутри острыми когтями внутренности. Я чувствовала, как медленно, но неуклонно оно расползается внутри меня. Это была ненависть.       — За что? — спросила я, нервно теребя кончик косички. — Я хочу пойти на речку с вами! И все…       На самом деле я знала ответ. Конечно, знала. Подросткам неинтересно водиться с младшими. Мне только недавно исполнилось одиннадцать лет, а они уже были почти взрослыми. В их глазах я не человек — я обуза. Ненужная приставка к их веселому и беззаботному лету. Даже собственный брат не считал меня кем-то достойным.       — Отстань, Хе Вон. Если тебе скучно, то поиграй с детьми с сектантского «ранчо», но к нам не лезь! — сказал Со Джун, нарочито громко, чтобы сельские мальчишки его точно услышали. В его голосе неприкрыто сквозило самодовольство, ведь он явно наслаждался ролью главного в их компании. — Идем, парни.       Насупившись, я сжала кулаки и выпалила:       — Не боишься, что я расскажу родителям о том, что вы курите в лесу?       Это было необдуманно, почти рефлекторно. Слова вырвались, как яд, но чтобы просто задеть его и ужалить.       Брат закатил глаза, делая вид, что угроза не подействовала. Ложь. Со Джун этого как раз и боялся, и не будь сейчас свидетелей, сходил бы со мной к речке, лишь бы я не сдала его. Но репутация дерзкого плохиша среди ровесников была ему дороже. В школе я часто видела подобных ему подростков и считала их глубоко несчастными. Зависимые от чужого одобрения и внимания, они теряли себя. Лепили фальшивые, но угодные обществу маски, а потом срастались с ними. Вторая кожа заменяла первую.       — Тебе не поверят. От меня никогда не пасет куревом, — небрежно бросил Со Джун.       Развернувшись на пятках, брат ушел, а следом за ним и его дружки покинули участок, принадлежавший нашей семье. Я осталась одна на заднем дворе, не считая, конечно, блохастого пса на привязи и любимой полосатой кошки бабушки по маминой линии, к которой нас и отправили на каникулы. Перспектива провести остаток дня, прячась от палящего солнца под кронами деревьев в компании животных и очередной книги, меня расстроила. Я ненавидела жару, насекомых, зной, сухой воздух. Я ненавидела лето. Мне не терпелось поскорее вернуться в Сеул, но ускорить ход времени я не могла. Каникулы тянулись бесконечно, тягомотно долго! Никогда не понимала тех, кто вел обратный отсчет до начала каникул — учеба не настолько сложная, чтобы отдыхать от нее несколько месяцев.       Я плюхнулась на мягкие качели под небольшим навесом, а затем оттолкнулась ногой от земли, чтобы раскачаться. Как удачно, что рядом лежала старая книга из дедушкиной библиотеки. Она была скучной, очень заумной, но не сказать, что у меня имелся разнообразный выбор. До своей смерти дедушка успел собрать внушительную коллекцию литературы научно-исследовательского характера. Устроившись поудобнее, я погрузилась в чтение, но примерно через час утомилась. Изложенные черным по белому теории были написаны в крайне сложных формулировках. Я их не понимала, а все привезенные из Сеула свои книги давным-давно перечитала. Последнюю из них бабушка так и вовсе забрала, аргументировав это тем, что ребенку еще рано читать подобное. Это была «Джейн Эйр» за авторством Шарлотты Бронте. Я бабушке не ответила тогда, но внутри меня все закипело от несправедливости. Почему старшие всегда решают, что для тебя «рано»? Откуда они знают?       Перед началом каникул мы с Мин Джу, школьной подругой, если ее можно так назвать, обменялись альбомами с наклейками и почтовыми марками, чтобы за лето заполнить их чем-нибудь необычным и интересным, но мне нечего было вклеивать. Родители не привозили из города никаких подарков, потому что денег не было, а бабушка считала детские и модные журналы тупой американской пропагандой и не покупала их. Пропагандой! Будто бы в наклейках с блестками мог крыться заговор.       Сама она тупая.       Все люди тупые.       В этом я окончательно убедилась, когда познакомилась с детьми, живущими на сектантском «ранчо» — головной болью местных. Радикальная религиозная группировка присвоила себе старую ферму, где и организовывали собрания. Года три назад мне было настолько скучно, что я пошла туда. Благо, что бабушка за мной и братом совсем не следила, ведь телевизор смотреть ей было куда интереснее. На том собрании я познакомилась с Чхэ Рён, девочкой чуть старше меня. Она угостила меня фруктами и подарила браслет, а после все уши прожужжала про веру своей общины. Я слушала и делала вид, что верю. Было забавно. Потому что мне верили в ответ. На примере ее и остальных детей я очень рано поняла, что возраст это не показатель ума, раз их взрослые верили в эту чушь, а еще я узнала о весе слова. О весе правильного, грамотного слова и главном оружие любого человека — о лжи. Я тогда поняла, как важно говорить правильные слова. Неискренне, но убедительно. И как легко обман становится правдой, если сказать его уверенно.       Этих сектантов обманывали годами, еще с пеленок, и они велись. Я начала по мелочи тоже обманывать сектантских детей, и они мне верили. Это было весело.       Другие дети со мной никогда не играли — это я играла с ними.       Встав с качелей, я поправила лямки сарафана и надела на голову светлую косынку, чтобы не получить солнечный удар. Раз уж мне вспомнилось ранчо, то можно туда наведаться. Чхэ Рён как раз обещала научить плести бусы. Я вышла с участка, закрыв скрипучую калитку, и пошла по широкой пыльной дороге в сторону бескрайних желтых полей пшеницы и яблоневых садов.       А вселенная тоже бесконечна?       Почему я такая маленькая и незначительная, если мир такой большой и необъятный, будто его специально так придумали, чтобы напоминать мне об этом снова и снова? Это как-то несправедливо. Все вокруг казалось слишком большим, но не в смысле размеров, а по какой-то внутренней системе оценки, которую я не могла охарактеризовать. И от этого внутри расползалось какое-то странное, неприятное ощущение; будто я ошибка в уравнении. Слишком незаметная. Мне казалось, что я просто обязана сделать нечто героическое, когда вырасту, чтобы оставить свой след, а не угаснуть, подобно умирающему светлячку.       На обочине лежали сдутые шины. В прошлый раз я насчитала шесть, но сейчас глаз зацепился за четыре. Куда делись две? Наверное, пропажу заметила только я. Воображая себя детективом, я придумала несколько сюжетов с похищением шин. Подобные фантазийные мысли меня развлекали, поэтому я пришла к ранчо в приподнятом настроении. Взрослые меня знали. Отвлекаясь от рутинной работы, они приветствовали меня неискренними, но лучезарными улыбками и подсказывали, где искать Чхэ Рён и остальных. Сектанты полагали, что став старше, я решу остаться с подругой и присоединюсь к их общине. Наивно. Я никогда не считала Чхэ Рён подругой и не нуждалась в обществе людей с религиозным складом мышления. Мне просто было весело в их компании, а любая игрушка может в любой момент наскучить.       Большой дом выглядел солидно, но изношено. Внутри комнат не ощущался домашний уют, а небрежная аскетичность нагоняла тоску. Я предпочитала играть с детьми на улице, чтобы не заходить в комнаты с голыми стенами и грязными матрасами на полу. Чхэ Рён обнаружилась в хлеву. Она кормила коз, пока другие дети гоняли куриц в загоне и чистили лошадиные стойла.       — С утра трудишься? — спросила я, оглядывая заляпанное маслом и грязью платье длинноволосой Чхэ Рён.       — Доброго здравия, Хе Вон, — улыбнулась девочка, погладив блеющего козленка. — Ты права, но я почти закончила. Подождешь немного? Мне нужно помыть ведро.       Я кивнула. Иногда она говорила так, будто обращалась не ко мне, а к Богу, вежливо и обреченно.       С рождения ей внушили, что труд это неотъемлемая часть жизни. Доля правды, безусловно, в этом была, но труд Чхэ Рён — раболепный и слепой. На ее руках я часто видела мозоли. Ранки от заноз Чхэ Рён не обрабатывала, они гноились, причиняя ей постоянный дискомфорт.       Ей так велели. Труд — добродетель. Боль — проверка. Молчание — благословение.       А по-моему, все это — бред.       Я помахала ладонью возле носа, чтобы отогнать неприятных запах козьих испражнений и сена. Чхэ Рён закончила быстро. Мы вышли на улицу и сели на покосившуюся лавочку с облупившей под солнцем синей краской. Вокруг нас летали большие насекомые и прыгали тараканы, коих на ранчо всегда было много. Сухой воздух драл горло. Мне было жарко, по спине тек пот.       — Хочешь завтра с нами поехать в город? Отец будет читать проповедь в центральном парке, а ты поможешь раздать листовки, — предложила Чхэ Рён, смотря своими жуткими черными глазами сквозь меня.       — Если вы вернетесь поздно, то бабушка точно заметит мое отсутствие, поэтому я пас, — ответила я, обдумывая, получится ли обмануть бабулю и поехать с сектантами.       — Жаль. Старшие женщины сейчас пекут печенье, его мы тоже раздавать будем, а Отец обещал, что потом мы даже в магазин зайдем, ты представляешь?! — восторженно поделилась Чхэ Рён.       Для счастья ей многого не требовалось. Моя знакомая ни разу не была в кино, не ходила в школу и не посещала врачей. Она не знала, что такое настоящая жизнь, потому что ее мир ограничивался ранчо и Семьей из таких же замкнутых святош.       — Прикольно, но я правда скорее всего не смогу, — сказала я без сожаления. — Когда остальные освободятся? Я хочу поиграть в прятки.       — Нескоро… Завтра ведь все уедут, нужно доделать работу, — голос Чхэ Рён всегда звучал потусторонне отстраненно, как будто говорил призрак, а не моя ровесница. — Но мы можем им помочь.       — Не хочу никому помогать, — честно призналась я. — Давай тогда на речку сходим или позовем Чи Ён…       Чхэ Рён меня прервала.       — В таком случае нам лучше встретиться и поиграть послезавтра. У нас много дел, а Отец не любит лентяев. Я еще не заслужила отдых.       Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.       — Хорошо, тогда я загляну позже! Удачи завтра с проповедью, Чхэ Рён.       Заслужить отдых… Ха! Еще что расскажешь?       Кто вообще придумал, что человек должен что-то заслужить, чтобы просто жить? Чтобы отдыхать. Чтобы чувствовать. Чтобы быть счастливым. По-моему, это самая большая ложь, в которую верят взрослые.       Человек по праву рождения заслуживает всего самого лучшего. Комфорт. Покой. Радость. Мне недавно встретилось незнакомое слово — гедонизм. Кто-то говорил, что это идеология слабых. А как по мне, то все на деле наоборот. Только сильный человек способен сказать: «Я не буду страдать просто потому, что так принято». Я не хочу жить, чтобы работать. Не хочу учиться, чтобы потом еще больше работать. Я хочу жить, чтобы… жить.       И пусть это кажется глупостью, наивностью и инфантильностью.       Значит, мне пока везет — я все еще ребенок, и мне можно все.

Однажды в Сеуле

2010 год.

      Мне исполнилось пятнадцать, а Мин Джу была в месяце от заветного шестнадцатилетия. За время учебы в средней школе мы сильно сблизились, что даже удивительно. Я никогда не искала себе подругу с большой буквы, но все же нашла ее в своей полной противоположности. Интроверт и экстраверт, черное и белое, луна и солнце — это были мы. Но, наверное, именно Мин Джу считала меня подругой. А я… просто не возражала.       — Я тебе потом вырезку из журнала принесу и покажу, какую куклу хочу на день рождения, — деловито сообщила Мин Джу, садясь за соседнюю парту. Она скрестила ноги и развернулась ко мне лицом. — У Братц скоро должна выйти новая коллекция. Я хочу Сашу из нее или Ясмин, пока не решила… Они все красивенькие.       Мин Джу фотографировала кукол и делала из снимков мультики в простеньком видеоредакторе на старом компьютере в школьной библиотеке. Мне нравилось их смотреть и помогать подруге придумывать сюжеты для стоп-моушенов, которые мы потом выкладывали на ютуб, где никто особо не смотрел наши творения, но сам факт присутствия в медиапространстве приятно щекотал тщеславие.       — Но родители снова ругаются, что я трачу время и деньги на хрень какую-то! — продолжила Мин Джу, гневно ударив ладонью по столу. Ее ногти, вопреки школьным правилам, были окрашены черным лаком. — Я, вообще-то, хочу потом стать режиссером и поднять южнокорейскую киноиндустрию с колен!       — По-моему, она и так не на коленях, — лениво ответила я, затягивая узелок на браслете.       Вокруг меня на деревянной поверхности парты стояли маленькие шкатулки с бусинами и бисером, из которых я на переменах плела украшения, пока одноклассники списывали домашнее задание из моих тетрадей. Круто быть отличницей. Меня все уважали и поэтому слушались. Это было удобно. Мне всегда покупали обеды, приглашали в гости и на прогулки, лишь бы добиться расположения и помощи в учебе. Можно сказать, что мной пользовались, но я воспринимала это иначе, видя выгоду. Я любила учиться, но не из-за получаемых знаний, а из-за власти, которую они давали. Умный руководит, тупой — подчиняется. Как же все просто.       — Мне наскучили однотипные дорамы! Вскоре их на конвейере снимать начнут! Одна любовь, ну и бредятина, — возмутилась Мин Джу, хмуря тонкие брови. — Буэ! Айдолки всегда такие идеальные. Из-за них я чувствую себя стремной и убогой, хотя я нормик по внешности так-то, а они переделанные у хирургов куклы!       Меня забавляла эмоциональность подруги, но на ее фоне я выглядела нездорово спокойной. Нас почему-то часто сравнивали, подмечая положительные и отрицательные черты у каждой. Меня просили быть более дружелюбной, как Мин Джу, а ее перенять мою осторожность. Говорили, что ей бы мою сдержанность, а мне ее живость. Никто не понимал, что я не хочу быть живой. Я не хочу быть кем-то, кого жалеют, любят и обсуждают. Я хочу стоять в стороне. Смотреть, оценивать и держать дистанцию, которая разрежет, как острое стекло, чужие попытки сблизиться.       — Только не говори, что потом и сама под нож ляжешь, — улыбнулась я.       В девятнадцать лет Мин Джу переделала нос, а я перед переездом в Америку сделала операцию на нижнее веко. На третьем курсе во время каникул мы вернулись в Южную Корею, чтобы наведаться к пластическому хирургу и изменить контур лица. Мы обе солгали себе.       — Ни за что! Я против искаженных стандартов красоты. Женщинам навязывают идеал, а не помогают принять себя, — уверенно ответила Мин Джу. — Вот чем мне Европа и Северная Америка нравятся — там все принимают тебя таким, какой ты есть. Можно быть собой и ничего не стесняться.       — Звучит так, будто ты в эту волшебную Америку уехать хочешь, — я с вызовом усмехнулась. — Прямо как в фильмах про девушек из деревни, покоряющих Нью-Йорк.       — А что? Мечтаю! Имею право, — удивилась Мин Джу.       Она действительно мечтала. А я мечтала только о том, чтобы все от меня отстали.       Кто-то из мальчиков намеренно спихнул чужой пенал со стола. Джу Вон резко встал из-за парты, а затем раздался вскрик, за которым последовал глухой удар. Двое парней сцепились возле окна. Одноклассники подскочили, чтобы понаблюдать за мордобоем, а староста класса выбежала в коридор и принялась кричать, звать учителя.       Я не хотела, чтобы драку разнимали. Я просто смотрела. Молча. С холодным, черствым, почти животным восторгом.       Я смотрела, как задира класса влепил Джу Вону кулаком в скулу. Как кровь пошла из носа парня. Я чувствовала, как внутри меня поднимается не страх и не шок, а наслаждение. Настоящее, хищное.       Я наблюдала, как их мир теряет форму, превращаясь в чистую ярость, которая выплескивалась через боль. И мне было… приятно. Потому что в этом хаосе я чувствовала себя хоть кем-то. Наблюдателем.       Зрителем.       Богом за стеклом.

А т͝ы͡ ч̆ув͝с͠твов͝а͠л с͞е̕б̂я Б͝о̂г͞ом̌ за с͠те͡ќ͞лом,͞ Перв͊ы͠й?

      Мин Джу подскочила с места, шумно выдохнув:       — Эй! Прекратите! Вы совсем рехнулись?!       Она шагнула вперед, суетливо метаясь между партами, словно могла остановить эту драку одними словами, а не прямым вмешательством. Но, что логично, ее не слышали или не хотели слышать. Крики одноклассников заглушали все. Хриплое: «ударь его еще!», кто-то из-за спины хором завел: «бей-бей-бей», и драка продолжалась с неестественным жаром.       Мин Джу не отступала. Она схватила одного из дерущихся за плечо, но тот оттолкнул ее локтем, не специально, но сильно. Она вскрикнула и пошатнулась, потирая ушибленное место.       Я не пошла ей помогать.       Я видела, как ее глаза наполнились слезами от непонимания. От столкновения с тем, что не поддается контролю. С уродством, которое не переделаешь, как лицо на фотографии.       — Почему вы такие?! — воскликнула Мин Джу, но никто не ответил.       Я продолжала сидеть за партой, опираясь подбородком на ладонь. Мой браслет, так и не законченный, рассыпался по столу, но я даже не взглянула на него.       Мне было приятно. Горько и приятно.       Потому что Мин Джу сейчас поняла; мир — это не сцена, где все играют по ролям. Это клетка, где выживает тот, кто кусает первым. Это не кино с хеппи-эндом. Это настоящая жизнь. Неправильная, грязная, дикая.       Мин Джу все еще пыталась вмешаться. Слезы текли по ее щекам, а я лишь наблюдала, как рушится ее вера в порядок.       И в этот момент я почувствовала себя живой.       Не только потому, что кто-то страдал, а потому что кто-то просыпался — наконец-то видел то, что я всегда знала.       И мне это нравилось.       Прозвенел звонок.       Я похлопала себя по щекам, чтобы взбодриться перед началом урока. Не помогло. Голова была тяжелой, будто ватой набитая. Я почти не спала уже несколько недель. Вечерами мучилась от бессонницы, а ночами испытывала сонный паралич, эти кошмарные пробуждения, когда ты уверен, что кто-то рядом стоит…       Мама шептала что-то про депрессию, боясь произнести это слово вслух, как проклятие. Отец же был проще:       — Перестань себя жалеть. Все у тебя нормально, ты просто распустилась, — говорил он.       Иногда я начинала думать, что вовсе разучилась чувствовать. Эмоции были где-то далеко, в затопленном подвале, а я стояла наверху, смотря на них через мутное стекло. Иногда, наоборот, чувства прорывались сквозь череп, и я сидела на уроках, дрожа и кусая губу, чтобы не зареветь или не засмеяться.       Мин Джу… Она держалась за меня спустя многие годы. Верила, что вместе мы сможем сделать друг друга лучше.       Но я терялась в себе все чаще и чаще.       Воспоминания начинали мешаться между собой, как в перетасованной колоде карт. Иногда я забывала, сколько мне лет. Или какой сейчас день.       И все это не пугало.       Нет, это было… странно умиротворяюще.       Когда я пошла к психиатру, он долго смотрел на меня, как на сломанный прибор, который еще можно отремонтировать. Он назвал это диссоциативным расстройством. Я слушала его и улыбалась. Он все так логично объяснял матери, но я знала, что истина куда глубже.       Память становилась лоскутной. Я не помнила, как выглядела моя первая кукла. Не помнила запах любимой еды из детства.       Смешно.       Я — безумно неправильный человек, поступила на психолога, чтобы, как мне казалось в самом начале, разобраться в себе. Но теперь мне кажется, что я выбрала это направление, потому что нечто внутри меня хотело быть ближе к больным людям. Чтобы прятаться среди них, как волк среди овец.       Осколки жизни Пак Хе Вон медленно осыпались в пыль.       И я больше не была уверена, стоит ли их собирать обратно.

Однажды в Лос-Анджелесе

2020 год.

      Я проспала почти весь день, так и не сделав ничего полезного в свой единственный выходной; пыль продолжала клубиться на полках, а липкие пятна от вина на полу стали привычны глазу. Но я ни о чем не жалею — после напряженной работы в самый разгар сезона мне требовался отдых. Или лоботомия. Я работала официанткой в семейном ресторане на берегу океана. Выносила на круглых подносах пиццу, бургеры и молочные коктейли типичным американским семьям. С насмешкой смотрела на пухлых глупых детей, ловила похотливые взгляды от их отцов и злостные, почти завистливые от матерей вместо того, чтобы вместе с бывшими однокурсниками строить карьеру в сфере психологии. Многие из них проходили стажировку в государственных клиниках, но большинство решило продвигать личный бренд и оказывать частные консультации. Я не сидела в социальных сетях, даже ради интереса не регистрировалась, поэтому второй вариант мне не подходил, а первый гражданке Южной Кореи был недоступен.       Выпив чашку жутко крепкого растворимого кофе, я пообедала шоколадным энергетическим батончиком, а потом выкурила три сигареты подряд, дочитывая «Превращение» Франца Кафки. Желудок за подобное спасибо не сказал, поэтому перед выходом меня стошнило. Пришлось задержаться, чтобы освежить макияж и съесть что-то нормальное. Выбор пал на быстрорастворимую сырную лапшу. Готовить еду посерьезнее мне было лениво, да и в такую жаркую погоду кусок в горло не лез.       Заперла квартиру, спустилась на первый этаж, обходя горы мусорных мешков. Как же скучно. Сбылся мой главный страх детства — я жила, чтобы работать и работала, чтобы жить. Интересно, а как сложилась жизнь Чхэ Рён? Вырвалась ли она из цепких лап секты?.. Хотя плевать.       Казалось, что мои мозги давно усохли, а тело продолжало на автомате функционировать. Я забыла, как испытывать положительные эмоции. Мне было невыносимо пусто без них.       Хотелось обратиться пеплом, чтобы частицы меня рассеяло порывом ветра над океаном, и я не оставила после себя даже запаха.       Путь до дома подруги и ее парня, который намеревался сделать ей предложение в ближайшее время, занял у меня около часа. Я шла пешком, слушая музыку, и ехала на автобусе, продолжая слушать музыку. Мелодии и слова смешивались в однообразный галдеж, заглушающий противный писк в ушах.       Если в моем районе на обочинах спали бездомные, а темнокожие недогангстеры грабили табачки в качестве хобби, то в районе, где жила Мин Джу с Кевином, газон косили по линейке. Роскошные особняки, огороженные живой изгородью, были словно частью иного недоступного обычному смертному мира. Такой контраст казался даже оскорбительным, но зато Мин Джу жила в своей идеальной американской мечте.       — Ты даже не принарядилась, Хе Вон! — всплеснув руками, заметила Мин Джу, спускаясь по лестнице в длинном голубом коктейльном платье. Шпильки на ее каблуках звонко цокали об плитку.       Я моргнула, и на секунду мне показалось, что вместо подруги напротив меня остановилась восковая кукла. Мин Джу была идеальна, неправильно прекрасна.       Кевин был ей под стать, вырезанный с обложки глянцевого журнала кукольный Кен; в белых легких брюках и дорогой светлой рубашке. Запястья мужчины украшали татуировки и браслеты, а на его шее висел кожаный шнурок с цветными бусинами. Типичный калифорнийский серфер.       — Черный — хит сезона, — ответила я, взглянув на свое почти что траурное темное платье, купленное на барахолке. — Мы едем на обычную вечеринку, разве нет?       — Почти. На этой пати будет куча моих одногруппников и старых соседей, — внес ясности Кевин, поправив волосы. — Джордан Уэльш снял пентхаус в Даунтауне, чтобы отметить свой день рождения. Приглашены только самые сладкие сливки из нашей тусовки.       И я.       — Ему исполняется двадцать один, — добавила Мин Джу. — И теперь он точно совершеннолетний! А такое грех не отметить с размахом.       Свое совершеннолетие я встретила и отпраздновала в комфортном одиночестве.       Джордан Уэльш — сын британского инвестора и владельца крупной айти компании. Богатый и избалованный парень, родившийся с серебряной ложкой во рту. Мы виделись с ним пару раз и даже общались, но положительного впечатления он на меня не произвел. Признаться, я завидовала золотой молодежи, ведь родительские деньги открывали им любые дороги. Мне тоже хотелось познавать этот необъятный, огромнейший мир. Возможно из-за зависти я относилась к окружению подруги предвзято.       Мы сели в темно-синий Ягуар Кевина, сверкающий на солнце, как капля нефти. Я аккуратно пристроилась на заднем сидении, боясь повредить нежную светлую кожу на кресле. В салоне витал приятный аромат. Мята, кажется. Мин Джу потыкала пальцем по сенсорной панели и включила свой любимый плейлист.       — Пристегнитесь, — попросил Кевин, ловко выворачивая руль.       Я послушалась.       Подруга смеялась над чем-то, пролистывая сторис на экране смартфона. Она сняла каблуки и закинула ноги на панель. Небрежно, как это делают только те, кто уверен, что весь остальной мир им что-то должен. Я с неприязнью смотрела на легкость и свободу в движениях Кевина и Мин Джу. Пока я молчала, они шутливо переговаривались и вели себя расслабленно. Мне хотелось, чтобы Кевин резко повернул руль и мы врезались в проезжающий по встречке грузовик.       — Джордан пригласил крутого диджея из Флориды, — оповестила Мин Джу, подкрашивая губы блеском. — Так что вечеринка обещает быть огненной.       Я безразлично кивнула.       А что я могла ответить? Я вчера с трудом наскребла мелочь на сигареты, а Джордан купил диджея, как какую-то мебель. Лучше просто промолчать. Сжать до скрипа зубы и равнодушно улыбнуться.       Лос-Анджелес пролетал за окном в свете неоновых вывесок, которые отражались на стекле яркими бликами. Машина неслась по хайвею, перенося нас в какую-то другую социальную реальность. В этих каменных джунглях я чувствовала себя невыносимо тоскливо.       — Ты какая-то тихая, Хе Вон, — с беспокойством обернулась ко мне Мин Джу. — Все окей?       — Просто думаю. Кафка описал бы предстоящую вечеринку как последний бал перед разложением, — натянуто улыбнулась я.       — Ну не говори так. Какая ты мрачная, — хихикнула Мин Джу. — Расслабься, ты заслужила хорошенько повеселиться!       Заслужила.       Где-то я уже это слышала.       Я покосилась на свой потертый рюкзак, лежащий у ног. Он выглядел особенно нищенским на фоне кожаных сидений и светлой сумки от Эрмес Мин Джу, пахнущей духами, стоимость которых превышала мою арендную плату за квартиру.       Мы остановились возле стеклянного небоскреба в центре Даунтауна. У входа дежурил пожилой консьерж в перчатках, и меня не покидало ощущение, что он насмотрелся на таких, как я, и давно понял; мы в эти миры роскоши проникаем случайно, как ошибка или сбой системы. Но временно, пока кто-то не заметит нас и не вычеркнет. Любую ошибку следует устранить, иначе выстроенная система разрушится, с этим я не смела спорить.       Мин Джу взяла меня под руку и улыбнулась:       — Только не теряйся.       Я просто призрак, случайно зашедший на вечеринку живых. Уж лучше бы мне потеряться.       Празднование дня рождения Джордана началось с рек шампанского и звона стеклянных бокалов. Воздух был тяжелым от кислого пота, алкогольного дурмана и презрения, умело скрываемого за улыбками. Я чувствовала себя чужой. Парни и девушки с золотыми картами и громкими фамилиями смотрели на меня, как на побитую дворнягу.       Мин Джу уже ушла куда-то вместе с Кевином, видимо, чтобы приветствовать знакомых, а Джордан стоял в центре зала, принимая поздравления как король, избалованный вниманием подданных. Но что-то было в парне не так. Интуиция подсказывала, что мне лучше уехать домой, но я не могла найти логичного объяснения нехорошему предчувствию. Джордан как-то странно озирался, когда на него никто не смотрел, и дергался. Я решила, что он просто накурился. Кевин предупреждал, что именинник не брезгует веществами и по-крепче.       Позднее, около двух часов ночи, веселье иссякло. Джордан, увидев, что гости начинают расходиться, неожиданно обратился ко всем, изобразив кривую улыбку, больше похожую на оскал:       — Все на балкон! У меня для вас есть сюрприз, — меня напряг тон его голоса. Не задорный, как у мальчика, получившего в подарок от отца яхту, а как у человека, который провалился в темноту и теперь хотел, чтобы мы упали следом за ним.       Я настороженно пропустила вперед хохотавшую парочку, которая часом ранее очень шумно уединилась в одной из уборных с вполне конкретной целью.       Нужно бежать отсюда.       — Хе Вон, идешь? — улыбнулась Мин Джу.       Я не успела ничего ответить. Кевин взял меня под руку и повел следом за остальными. Сначала все засмеялись. Многие подумали, что это типичный для Джордана розыгрыш. Дюжина молодых богачей в ярких праздничных платьях вышла на балкон, а я — тринадцатая — мрачной тенью подошла к ограждению и посмотрела в глаза своему страху. Город внизу был похож на живой организм: сосуды-дороги, крупные сияющие здания вместо органов, но не его я боялась. С самого детства меня до головокружения пугала высота. Бесконтрольная, великая. Я боялась, что однажды сорвусь вниз и буду бесконечно долго достигать дна.       Я тяжело вздохнула, а затем повернулась лицом к бассейну. В отражении хлора я увидела, что Джордан запер балкон и убрал ключ к себе в карман. К своему сожалению, я забыла рюкзак на диване в гостиной и могла только смотреть на него сквозь закрытую стеклянную дверь. В рюкзаке лежал телефон и перцовый баллончик.       Джордан не собирался шутить. На его бледном лица растянулась странная, перекошенная ухмылка, а в руке парень сжимал пистолет. Черный, стальной и чужеродный среди бокалов и воздушных шаров. Я медленно отступила за спины его приятелей.       — Брат, ты чего? — явно нервничая, спросил у него парень с дредами.       — Что у Джо в руке? Это пистолет?       — Джордан! Чего ты удумал?       Но никто не решался приблизиться к Джордану. Задорный настрой, как рукой смело, а на его место пришла унизительная беспомощность.       — Кайфово вам? — тихо, почти с сожалением, спросил Джордан. — Вы такие красивые, успешные. А что было, если бы я не платил за это все отцовским баблом? Если бы не я, вы бы вообще здесь были?! — сорвался он на крик. — Ходили бы по бутикам, ебучим ресторанам?..       Звенящую тишину нарушал лишь скрип шин, доносящийся снизу. Мы, подобно богам, были заперты на Олимпе. Как поэтично. Взглядом я отыскала перепуганных Кевина и Мин Джу. Они жались друг к другу, в поисках защиты. Я закатила глаза. Вступать в переговоры с обиженным на друзей Джорданом мне не хотелось. Раз он пошел на такой шаг, то имеет право высказать им все — быть услышанным даже под дулом пистолета.       — Вы здесь ради бухла, ради фоток в снэпчат. Ради моих чертовых отцовских денег! — продолжил Джордан, поднимая пистолет. — И никто из вас мне не друг!       Я стояла рядом со столом, на который поставили праздничный торт со свечой и торчащим из него ножом. Пользуясь тем, что меня почти не видно за спинами гостей, я взяла в руку нож и как бы зачерпнула им кусок бисквита. Сладость, съеденная с лезвия, была особенно вкусной. Я облизала острый металл.       — Ты пьян, Джордан. Положи… — взмолилась кудрявая девушка.       — Заткнись, — резко перебил он. — Кто-нибудь, скажите мне честно… Хоть один из вас. Да хоть ты, азиатка в черном! Скажи. Ты бы пришла, если бы я был обычным парнем?       Толпа расступилась, и я встретилась с ним взглядом. Я смотрела на Джордана с безразличием, а он на меня с надеждой, что было даже обидно. Я ему не ровень, а очередное подтверждение фальши в его окружении.       — Я не знаю, — спокойно ответила я. — Наверное, нет.       Ты сам попросил ответить честно.       Пальцы Джордана дрогнули. Он медленно, будто сам не верил, что делает это по-настоящему, щелкнул предохранителем и выстрелил в скопление гостей.       Кровь плавно расползалась по белой шелковой рубашке, как пятно от красного вина. Застреленная девушка осела на пол, хватаясь за рану. Из-за визгов и чужого плача у меня разболелась голова. Я сжала покрепче рукоять ножа и направилась в сторону Джордана. Встал вопрос моей сохранности, а значит нужно защищаться. Я не та дичь, что побежит в капкан или будет смиренно ждать, пока ее пристрелит охотник.       Джордана попытались скрутить самые крепкие парни, но он начал стрелять в них. Попавшие в ноги и руки пули заставили их отступить, чем я воспользовалась, прокравшись позади.       Сложно описать, что я испытала, вонзив нож в шею Джордана.       Зачем я это сделала?       Чтобы защититься — Джордан опасен и непредсказуем.       Защититься.       Защититься.       Убить.       Убит̐ь.       Зря.       Нет. Так надо.       Убит̐ь.       Хотелось вытащить из живота Джордана кишки и обвить ими праздничный торт, украсить выбитыми зубами бисквитные пампушки, возложить его сердце по центру, а ягоды засунуть ему в пустые глазницы. Хотелось сделать его смерть красивой и запоминающейся, как эта вечеринка.       Кряхтя, Джордан зажал рану на шее и попытался в меня выстрелить, но раненые им парни спохватились и завалили именинника, обезоружив его.       Я ударила его один раз или изрезала все тело?       Не помню, но Джордан умер в больнице. Мне ничего за это не было. Следствие постановило, что я действовала в рамках самообороны, но господин Уэльш, отец Джордана, так не считал. Он хотел посадить меня, желательно на электрический стул, поэтому я была вынуждена сделать вид, что сильно тронулась головой из-за травмирующих событий. Пролежав около полугода в психиатрической клинике, я вернулась домой.

Однажды на острове

2020 год.

      — Готова играть, тринадцатая? — неожиданно обратилась ко мне девушка под номером 240. Мы были почти ровесницами, в чем я была почему-то уверена, но она выглядела младше своего возраста и была ниже меня почти на голову. — Здесь куча стариков и много мужиков, с ними мне будет скучно.       — А со мной весело, чтоль? — изогнула бровь я.       — Узнаем, — улыбнулась девушка, убирая руки в карманы кофты. — Как тебя зовут?       Я заправила за уши отросшие черные пряди и посмотрела на большую куклу, расположенную на другом конце поля. Остальные игроки тоже удивленно на нее посматривали.       — Хе Вон, — нехотя ответила я. — Пак Хе Вон.       — Твое имя звучит очень знакомо. Меня зовут Чи Ён, — представилась девушка.       А вот ее имя знакомо мне не было. Хотя в памяти проскальзывал туманный образ дома на границе с яблоневым садом. Тот дом вспомнился мне необычным, интересным местом.       — Чи Ён… — повторила вслух я. — Чи Ён…       — И интонация все та же. Какими ветрами тебя сюда занесло, Хе Вон? — обратилась ко мне, как к давней знакомой Чи Ён.       — Я не понимаю, мы знакомы? — усомнилась я, не отводя взгляда от куклы.       — Лето, сектантское ранчо, ну же, Хе Вон! Помнишь Чхэ Рён? — Чи Ён по-дружески ткнула меня в бок.       Точно. Чхэ Рён я вспомнила. Особенно ее раболепные речи.       — Прости, не узнала. Ты изменилась, Чи Ён, — безразлично ответила я.       Мне не было никакого дела до призраков прошлого, которые сами меня настигли. Голова резко разболелась от спутанных нахлынувших воспоминаний об играх на речке и компании детей из секты.       — Ты тоже, мы ведь выросли.       — Внимание, игроки, когда вы войдете в игровую зону встаньте за белую линию и ждите дальнейших инструкций, — оповестил голос из колонок.       — Как здесь все организовано, — невесело поразилась я. — Хорошо, давай поиграем вместе.       Мои щеки все еще болели из-за ударов Человека в костюме, но боль была приятным напоминанием о том, что я до сих пор могу что-то чувствовать.       — Остальные выглядят растерянно, — заметила Чи Ён.       — Зато мы с тобой нет, идем.       Под звук закрывающихся железных ворот мы с Чи Ён подошли к краю белой линии. Тапочки мне немного жали, были на один размер меньше нужного, но и не я их обувала. С меня сняли все украшения, переодели, когда я была в бессознательном состоянии, и уложили на койку в большой комнате, похожей на склад. Здорово… Мне было интересно, что же случится дальше.       — Начинаем первую игру. Вы сыграете в «тише едешь — дальше будешь», — под голос из колонок кукла отвернулась от нас.       Я внимательно послушала правила и была готова начинать.       — Помнишь как мы играли в эту игру? — спросила Чи Ён.       Не помню.       — Да, — соврала я. — Не люблю бегать.       — Хах! Поэтому ты и была всегда ведущей.       Будто бы сама кукла запела. Все игроки двинулись вперед: кто-то смело побежал, кто-то сделал пару осторожных шагов. Я поравнялась с пожилым мужчиной под номером 001 и обернулась к Чи Ён.       — Следи за таймером, — попросила я. — Не хочется выбыть из-за опоздания.       — Игрок 324 выбывает!       Выстрел.       Парень с крашенными волосами замертво упал на пол, обсыпанный песком. Я нервно сглотнула.       Голова куклы отвернулась.       — Он мертв? — настороженно спросила Чи Ён.       — Не знаю… Может пуля была пейнтбольной? — в первую очередь в утешение себе предположила я. — И красная краска растеклась.       — Но он не встает!       Игрок 324 действительно лежал, не двигаясь.       Я медленно сделала пару шагов вперед. Некоторые игроки обогнали меня, чтобы взглянуть на парня и развеять свои сомнения.       — Тише едешь — дальше будешь…       Снова выстрел.       Игроки со всех ног бросились к воротам, но пули настигали их тела быстрее. Я стояла, как вкопанная, судорожно соображая, что делать дальше. Передо мной застрелили женщину, и ее кровь забрызгала мое лицо и форму.       Крики, выстрелы, крики.       Справляясь с паникой, я стояла на месте и про себя считала до десяти.       Голос из колонок повторил правила, и слово «выбываете» уже звучало, как прямо предупреждение. За мной горами лежали тела, истекающие кровью, а впереди было пустое поле с куклой.       — Спрячьтесь за моей спиной, господин! — истерично прокричала я, но старик уверенно пробежал на пару шагов вперед. — Кукла сейчас повернется!       — Тогда замри, — обернувшись, задорно ответил первый игрок.       Я его услышала. Послушалась. С лица хотелось стереть чужую кровь, но я не шевелилась, позволяя горячим каплям стекать с подбородка.       Какой кошмар! Это не смешно. Я не подписывалась на подобное! Хотя лгать самой себе не надо, я ведь подписала соглашение.       Мне не было так страшно уже очень давно. Даже убийство Джордана ощущалось иначе. Таймер неумолимо тикал, и мне пришлось повиноваться правилам — продолжать играть. Кукла пела то медленно, то быстро, но мы с Чи Ён благополучно пересекли поле.       Я хочу уйти, потому что я снова хочу жить.

Однажды в Сеуле

2022 год.

      — Что ты творишь? — злобно прошипела я бармену, заходя за обставленную бутылками стойку.       Я ударила ладонью по стакану, и тот звонко упал в раковину. Стекло не разбилось, но содержимое вылилось, оставив после себя только бледно-розовые пятна на серой поверхности.       — Не твое собачье дело! — сощурив веки, ответил он.       — Ты подсыпал что-то в напиток! Я видела, — не стала отступать я. — Какой-то порошок… Ты ведь понимаешь, что я не стану молчать?       — Сколько стоит твое молчание?       Сколько?!       Из-за яркой подсветки перед глазами танцевали разноцветные блики. Громкая музыка захлестнула «Пентагон», и биты долбили по ушам в такт пульсу. Я злилась. Нет, я уже была зла, и с уничижительно посмотрела на бармена. Даже убивая Джордана, я не испытала столько ненависти. Обиженного богатого отпрыска еще можно было понять, но ни в коем случае не оправдать, а бармен перешел все допустимые границы. Он хотел подвергнуть незнакомую девушку опасности и воспользоваться ее состоянием. Насильника нельзя понять, нельзя простить или оправдать.       Я развернулась и поспешила отыскать взглядом Нам Гю — старшего официанта, под главенством которого я превратила свою жизнь в бесконечный круговорот ночной работы. Впрочем, я не смела жаловаться. Работа без выходных стала моим осознанным и даже спасительным выбором. Днем я отсыпалась, а все остальное время проводила в делах, не оставляя лишней минуты на то, что раньше могло меня сбить с толку. Я дышала этим местом, отдавая всю себя индустрии развлечений и алкогольным напиткам.       Огибая посетителей клуба, я добралась до кухни. Нам Гю ужинал лапшой в компании поваров, дожидаясь пока те приготовят теплый салат с баклажанами. Заметив мое недовольное лицо, Нам Гю отставил тарелку с лапшой.       — Что случилось? — спокойно спросил он.       Это началось еще месяц назад. На «Пентагон» начали жаловаться, винили, что у нас небезопасно. Кто-то подмешивал наркотик в напитки девушек и насиловал их. Нынешнее руководство и не подозревало, что подобным мог заниматься кто-то из персонала, с чем мы с Нам Гю были не согласны. Наше расследование пресекали на корню. Никому не нравилось, что два официанта беспочвенно устраивали допросы и требовали доступ к камерам. «Пентагон» гнил изнутри, ему требовался новый человек у руля. С холодной головой и честным сердцем.       Если первое за Нам Гю я могла наблюдать, то по второму критерию он не подходил. Впрочем, как и я.       — Это Джи Хо, — отрезала я.       Нам Гю сразу понял, что я имела в виду. Он выскочил с кухни и направился к бару. Я была полностью погружена в ситуацию, осознавая ответственность и последствия, поэтому не предвкушала громкого конфликта и не жаждала, как раньше, крови. Мой начальник схватил Джи Хо за ворот рубашки и грубо повел в подсобку. Сообразив, что от меня требуется, я побежала за малый бар и попросила тамошнего бармена выйти за основной, а на его место поставила двух новеньких барбеков.       Я отнесла заказ за столик, который обслуживал Нам Гю, и убедилась, что остальные официанты справляются со своей работой.       К утру Джи Хо был уволен, а Нам Гю повышен до менеджера зала. Я заняла его место, став старшей официанткой, а через год, когда «Пентагон» проводил ивент в честь дебюта одной к-поп группы, снова случился инцидент, потребовавший нашего оперативного вмешательства. И тогда все заняли свои роли.       Нам Гю вырос до управляющего клуба, я до менеджера зала. Под нашим руководством «Пентагон» зацвел: выросла прибыль, изменился контингент. Я закрывала глаза на подконтрольный Нам Гю наркотрафик, потому что и сама занималась не самыми хорошими вещами, но никто из-за моих действий не страдал.       Мы с Нам Гю сблизились, насколько это было возможно с учетом того, что оба полностью отдавались работе, пряча в ней настоящих себя.       Мне начало казаться, что моя жизнь налаживается, что я наконец-то начинаю понимать, как правильно жить. Все было хорошо, пока в клуб не пришел Большой Кот, но я ему благодарна.       Я устала притворяться. Хочу играть в Большую игру!