2.
3 февраля 2025 г., 20:00
Если бы эта история была стопкой фотографий — старых, с закруглёнными уголками, которые хранились в альбомах под стеклом и кружевными салфетками на центральных столиках в салонах по всей стране, — она началась бы с отца Вивека, Чики. Первая фотография бы изображала, как он едет на автобусе в деревню, чтобы навестить свою мать. Он свесил руку из окна, и потоки воздуха ударяли в его улыбающееся лицо.
Чике было двадцать, и он был таким же высоким, как его мать: ростом шесть футов, с красной кожей, волосами цвета глины, обожённой солнцем, и отполированными, как кости, зубами. Женщины в автобусе смотрели на него и его белую рубашку, облаком развевающуюся за спиной, улыбались и шептались между собой, потому что он был красив. У него была внешность, которая должна была жить вечно. Черты, которые он передал Вивеку, — зубы, миндалевидные глаза, гладкая кожа — черты, которые умерли вместе с Вивеком.
Следующая фотография в стопке будет с матерью Чики, Ахунной, сидящей на своей веранде, когда приехал её сын. Рядом с ней стояла миска с ударой. Накидка Ахунны была завязана вокруг талии, оставляя грудь непокрытой. Её кожа была краснее, чем у Чики, грубее и старше, словно поверхность горшка, который истекал кровью при обжиге. У неё были мелкие морщинки вокруг глаз, волосы заплетены в тугие косички, а её левая нога была забинтована и стояла на табурете.
«Мама! Почему ты ничего не сказала?! — закричал Чика, увидев ее, взбегая по лестнице веранды. — С тобой всё в порядке? Почему ты не послала за мной?»
«Не было нужды беспокоить тебя», — ответила Ахунна, раскалывая удару и высасывая мякоть. Вокруг них простирался большой участок её деревенского дома — старая семейная земля, целое наследие, которое она хранила с тех пор, как отец Чики умер несколько лет назад. «Я наступила на палку, когда была на ферме», — объяснила она, когда её сын сел рядом с ней. «Мэри отвезла меня в больницу. Теперь всё в порядке». Она выплюнула семена удары изо рта, как маленькие чёрные пули.
Мэри была женой его брата Экене, полноватой и нежной девушкой с щеками, напоминающими облачка. Они поженились несколько месяцев назад. Тогда Чика наблюдал, как Мэри плывёт по проходу. Белое кружево собралось вокруг её тела, а вуаль скрывала её красивый рот. Экене ждал её у алтаря с гордо выпрямленной спиной, его кожа блестела, как мокрая глина, на фоне смоляно-чёрного костюма. Чика никогда не видел, чтобы его брат выглядел таким нежным, как и впервые видел, как дрожали его длинные пальцы, как кипела любовь и гордость в его глазах. Мэри пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть на Экене, когда они произносили свои клятвы — мужчины в их семье всегда были высокими, — и Чика смотрел, как изогнулась её шея, как засияло её лицо, когда его брат поднял вуаль и поцеловал её. После свадьбы Экене решил переехать из деревни в город, в суету и шум Оверри, поэтому Мэри осталась с Ахунной, пока Экене уехал устраивать их новую жизнь. Чика украдкой поглядывал с веранды на Мэри, поливавшую гибискусы в саду. Её волосы были завязаны сзади в растрёпанный узел, на ней было свободное хлопковое платье с выцветшим цветочным узором. Она выглядела, как дом, а её бёдра и грудь — как что-то, в чём ему хотелось утонуть.
Его мать нахмурилась. «Будь осторожен», — предупредила она, как будто смогла прочитать его мысли. «Это жена твоего брата».
Лицо Чики вспыхнуло. «Я не понимаю, о чем ты говоришь, мама».
Ахунна даже не моргнула. «Найди себе жену и не смей приставать к этой девушке. Твой брат скоро приедет, чтобы забрать её».
Чика взял её за руку. «У меня и в мыслях не было ничего такого, мама». Она усмехнулась, но не убрала руку. Они сидели так, — ещё одна фотография, когда на веранду опускался вечер и небо темнело, а что-то медленно и горячо бурлило в Чике, кипя в его горле. Это было до Вивека, до пожара, до того, как Чика узнал, как трудно было вырыть себе могилу костями собственного сына.
***
Когда рана Ахунны зажила, на подъёме её ноги остался шрам — тёмно-коричневое пятно в форме морской звезды. Её сын Экене забрал жену в их новый дом в Оверри, белое бунгало с пламенем леса, растущим у ворот, и деревьями гуавы, выстроенными в ряд у забора. Чика часто навещал их там. Это были бы фотографии, наполненные счастьем: Мэри улыбается на кухне; Мэри заплетает наращенные волосы и во весь голос поёт в церковном хоре; Мэри и Чика на кухне, пока она готовит. Экене не терпел болтливых женщин и не был ревнивцем, поэтому не возражал против того, что его младший брат и его жена так хорошо ладили. Что касается Чики, то всё, что кипело внутри него, усиливалось всякий раз, когда он был рядом с Мэри. Оно пело, пузырилось и обжигало его там, где никто не мог видеть. Он шутил перед своей семьёй, что ему просто нравится жить в доме с женщиной, а не в своей пустой холостяцкой квартире, и Мэри ему верила — пока однажды днём он не подошёл к ней сзади во время того, как она готовила, и не прижался губами к её шее. Она повернулась и начала бить его длинной деревянной ложкой, которой готовила гарри. «Ты с ума сошёл?» — закричала она, и горячие брызги гарри сорвались с ложки и обожгли руки, которые он поднял, чтобы заблокировать её удары. «Что, по-твоему, ты делаешь?» «Извини! Извини!» Он упал на колени, склонив голову. «Мэри, остановись! Такого больше не повторится, клянусь!» Она остановилась, тяжело дыша, её лицо было растерянным и расстроенным. «В чём твоя проблема, а? Почему нужно всё портить? Мы с Экене счастливы, слышишь? Мы счастливы». «Я знаю. Я знаю». Чика медленно встал, переставляя одно колено за другим, держа руки поднятыми и глядя ей в глаза. «Я знаю. Я не хочу ничего портить. Пожалуйста, прости меня». Мэри покачала головой. «Ты не можешь продолжать приходить сюда, если ты пришёл именно за этим». Чика хотел протянуть к ней руку, но костяшки её пальцев крепко сжимали ложку. «Я знаю», — сказал он, сохраняя свой голос мягким. «Я не шучу», сказала она. «Не возвращайся с этой ерундой». Чика посмотрел на слёзы, проступившие у неё на глазах, и опустил руки. «Я услышал тебя. Клянусь, с этого момента ты просто моя сестра». Он ощущал на себе её взгляд, когда потянулся за ключами от машины. «Я пошёл. Увидимся на следующей неделе. Пожалуйста, давай забудем сегодняшний день, ладно?» Мэри ничего не сказала. Она просто смотрела, как он уходит. Её пальцы расслабились на изогнутой деревянной ручке только после того, как дверь за ним закрылась.***
В течение следующих нескольких месяцев Чика держался на расстоянии от Оверри. Он устроился бухгалтером на стекольный завод в Нгве, торговом городке, куда он переехал, когда покинул деревню. Корпоративным врачом там был Доктор Кхатри, бледный индиец с копной седых волос на висках. Иногда Доктор Кхатри приглашал свою племянницу Кавиту для помощи с административной работой. Когда Чика впервые встретил её, он пришёл к доктору по поводу кашля, а Кавита стояла у стойки регистрации с грудой папок и хмурилась, просматривая их. Это была невысокая женщина с тёмно-коричневой кожей и густой косой чёрных волос, свисавшей до талии. В то утро на ней было оранжевое хлопковое платье; она была похожа на пылающий закат, и Чика сразу понял, что его история закончится на ней, что он утонет в её больших влажных глазах, и это будет потрясающе. В нём ничего не кипело, из груди лишь вырвался громкий выдох, и покой окутал его сердце. Кавита подняла глаза и улыбнулась ему, и каким-то образом Чика нашёл в себе смелость пригласить её на обед. Когда она сказала «да», это удивило их обоих, как и привязанность, возникшая между ними в последующие недели. Когда стало очевидно, насколько серьёзными становятся их ухаживания, доктор пригласил Чику к себе домой, где Кавита подала им чай и небольшие миски мурукку. Её запястья были изящными, а тёмные волосы спадали с плеч. Доктор Кхатри рассказал Чике, как после смерти родителей Кавита перешла под его опеку и в конечном итоге переехала с ним из Индии в Нигерию. «В Дели у нас были некоторые… семейные проблемы», — сказал он. «Из-за касты её отца. Лучше было начать всё сначала». Чика кивнул. По этой же причине он решил не жить в одном городе с членами своей семьи. Начинать сначала было хорошо; в обособленности можно было раскрыть себя и узнать, кем ты являешься, находясь отдельно от всех остальных. Фотография: молодая пара в саду за домом прогуливается после ужина вдоль рядов голых розовых кустов. Кавита нежно проводит пальцами по ветвям. «Я не могу дождаться, когда они зацветут», — сказала она. «Раньше я ненавидела запах роз, когда мы жили в Дели, но мой дядя любит их, и теперь — это странно — всё, что он делает, — напоминают мне о доме». Фотография: рука Чики накрывает её руку, зазубренные листья примяты под их ладонями, тихий поцелуй, в котором их дыхание сбивается.***
После этого Чика поехал в деревню и рассказал матери о Кавите. «Я хочу, чтобы ты с ней познакомилась», — сказал он, избегая её взгляда. Ахунна наблюдала за ним, за его ссутуленными плечами, за тем, как он постоянно вынимал руки из карманов и засовывал их обратно. «Дети никогда по-настоящему не взрослеют», — подумала она. «Приводи девушку, — сказала Ахунна. — Всё в порядке». Она вернулась к чистке батата, села на низкую табуретку перед тазом, держа в руках клубни, а кожуру выбрасывала на задний двор для своих коз. Чика стоял над ней, на его лице расползлась ошеломлённая улыбка. «Да, мам», — в конце концов сказал он. «Спасибо». Только тогда он, наконец, почувствовал себя готовым съездить в Оверри, чтобы поделиться новостью с Мэри и Экене, теперь, когда он мог пойти к ним домой с чистой совестью. Он и Мэри никогда не говорили о том, что произошло — о том моменте неуместного желания на душной кухне. Три месяца спустя Чика сделал Кавите предложение в розарии дома её дяди. К тому времени розовые и красные цветы заполнили ветви, и воздух наполнился ароматом. Кавита улыбалась, смахивая слёзы. Она обвила руками его шею цвета глины и поцеловала его. Через несколько дней семьи начали спорить о приданом. Чика попыталась объяснить доктору Кхатри, что выкуп за невесту платит семья мужа, но одна только эта мысль приводила старого доктора в ярость. «Мы приехали из Индии с приданым Кавиты! Это её наследство. Я не могу отпустить её без него, как будто она для меня ничего не стоит!» «А я не могу принять приданое невесты от отца моей жены!» Услышав это слово — отец — доктор Кхатри прослезился, и их спор утих. «Она для меня действительно дочь», — сказал он хриплым голосом. Ахунна закатила глаза. «Вы, мужчины, слишком любите кричать. Пусть выкуп с нашей стороны и приданое с вашей погасят друг друга, и никто ничего не будет платить». Доктор Кхатри вздохнул, собираясь запротестовать, но Ахунна подняла руку. «Ты можешь оставить приданое Кавиты для её детей. Больше я ничего не хочу об этом слышать». Так и решили. Приданое Кавиты представляло собой небольшую коллекцию тяжёлых золотых украшений, которые передавались по наследству в роду её матери, когда женщина выходила замуж. Фотография: Чика с Кавитой в спальне, молодожёны. Тяжёлые ожерелья и браслеты в руках Чики. «Я даже не знаю, что сказать. Они похожи на сокровища, о которых пишут в книгах». Кавита забрала у него украшения и положила назад в коробку. «Для наших детей», — напомнила она ему, не зная, что ребёнок будет только один. «Давай просто забудем, что у нас есть эти украшения». Большая часть драгоценностей оставалась в этой шкатулке в течение следующих двух десятилетий, уютно расположившись на тёмно-красном бархате, поблёскивая в темноте драгоценными камнями и золотыми звеньями. Были времена, когда Чика и Кавита продавали тот или иной маленький камень, если дела шли плохо, но им удалось сохранить большую часть, которую они планировали потратить на то, чтобы отправить своего сына Вивека в Америку. Однако, когда украшения наконец снова достали из коробки, они оказались в руках Вивека. Фотография: мальчик без рубашки прижимает ожерелья к груди, набрасывает на себя цепочки, вешает на уши золотые серьги. Его волосы ниспадают на плечи. Он похож на невесту, полуобнажённую, частично раздетую. На этой фотографии теперь ещё один мальчик. Его зовут Осита. Он такого же роста, как Вивек, но шире в плечах, его кожа оттенком похожа на глубокий суглинок. Он сын Экене, рождённый от Мэри, у него узкие глаза, а губы толстые. На этой фотографии лицо Оситы искажено тревогой. Он стоит, скрестив руки, и его челюсти плотно сжаты в порицании того, чего он сам ещё не понимает. Вивек улыбается своему кузену, и золотые отблески играют на его бровях. «Брат», — говорит он голосом, похожим на колокольчик. «Как я выгляжу?» Многим позже Осита пожалел, что не сказал тогда Вивеку правду: что он был настолько прекрасен, что мир вокруг них померк, а Осита затвердел от желания. «Сними это, — рявкнул он вместо этого, в его горло пересохло. «Положи обратно, пока нас не поймали». Вивек проигнорировал его и отвернулся. В его лице было так много света, что у Осито заслезились глаза. «Я бы сделал всё, — сказал он после похорон Вивека, — отдал бы всё, чтобы увидеть его таким, хотя бы ещё раз. Живым и сияющим в своём богатстве».***
Рынок, который они сожгли, находился сразу после второй кольцевой развязки, если ехать по Чиф-Майкл-роуд, мимо заброшенных офисных зданий и перекрёстка, где работал вулканизатор — невысокий мужчина со шрамом на правой щеке. Его звали Эбенезер, и он работал на этом перекрёстке с тех пор, как все себя помнили. Кавита привозила к нему семейную машину, когда шины нуждались в ремонте. Это был серебристо-серый «Пежо 504», который Чика купил после многих лет работы на стекольном заводе вместо старой раздолбанной машины, на которой он ездил. В детстве Вивек прижимал маленькую ладонь к горячему металлу машины, переминаясь с ноги на ногу и наблюдая, как работает Эбенезер. Шрам на коже Эбенезера был толстым и блестящим красным сгустком выступал из-под брови. Когда Эбенезер улыбался Вивеку, шрам не сгибался, и рот правильно приподнимался только с одной стороны. «Маленький несмышлёныш», — дразнил он, пока его руки перемещали металлические ключи, трубки и закачивали в шины воздух. Вивек хихикал и прятал лицо в юбке Кавиты. Он тогда был юным, живым. Кавита могла опустить ладонь и положить её на мальчишеский затылок, мягкие волосы и тёплую кожу под ними; на сформированный затылок, придававший голове форму. Спустя годы, когда она обнаружила его тело, лежащее на их веранде под тканью с красно-чёрным узором, она поняла, что никогда не забудет вид его сломанного черепа, содержимое которого просочилось на коврик у двери. Кавита приподняла его голову, прижалась к нему щекой и закричала. Его волосы упали ей на руки, мокрые, длинные и густые, и она завыла. «Сынок!» — кричала она, и её голос рассекал воздух. «Просыпайся, сынок!» Одна из ног Вивека была вытянута в сторону, и возле неё валялся упавший цветочный горшок. Земля рассыпалась вокруг его лодыжки. Всё пахло дымом. Его босые ноги обнажали шрам на левом подъёме: морская звезда тёмно-коричневого цвета. В день рождения Вивека Чика держал его на руках и смотрел на этот шрам. Он видел его раньше — Кавита всегда комментировала его форму, когда тёрла ноги Ахунны. Кавита так долго была без матери, что её любовь к Ахунне стала осязаемой и была переполнена детской лаской, сотней тысяч прикосновений. Они сидели вместе, вместе читали, вместе гуляли по ферме, и Ахунна возносила благодарности за то, что она родила двух сыновей, которые подарили ей двух дочерей. Когда у Экене и Марии родился ребёнок Осита, Ахунна плакала над его маленьким личиком, напевая ему на мягком языке игбо. Она не могла дождаться рождения ребенка Чики и Кавиты. Прошёл год, и Чика, когда держал своего новорождённого сына, ощутил, как что-то медленно прорастает в нём — как складки налитого цемента, затвердевающие в болезненном страхе — но он проигнорировал это. Всё это было просто недобрым предчувствием, которое не могло воплотиться в реальность. Лишь на следующий день мальчик-посыльный из деревни пришёл в Нгву, чтобы сообщить Чике, что Ахунна умерла накануне. Её сердце остановилось, когда она была на пороге дома. Её тело рухнуло, и земля приняла её. «Я должен был понять», — сказал себе Чика, когда Кавита закричала от горя, прижимая Вивека к груди. Он знал. Как ещё этот шрам мог проявиться, если бы он ранее не исчез из плотского мира? Вещь не может находиться в двух местах одновременно. Но тем не менее он отрицал это в течение многих лет, настолько долго, насколько мог. Суеверие, говорил он. Это было совпадение, всего лишь шрам на ноге — и кроме того, Вивек был мальчиком, а не девочкой. Его мать умерла, их семья осталась без средств, а в центре всего этого родился ребёнок. Так родился Вивек, в смерти и в последовавшим за ней горе. Так вышло, что это оставило на нём след, срубило его под корень, как дерево. Они привезли его в дом, полный невыносимой печали; вся его жизнь была трауром. У Кавиты никогда не было другого ребёнка. «Его достаточно», — говорила она. «Его было достаточно». Фотография: дом, погружённый в плач в тот день, когда он покинул его, и восстановленный в том виде, в котором Вивека впервые принесли в него. Фотография: его завёрнутое тело. Фотография: его отец разбит горем, мать сошла с ума. Мёртвая нога с морской звездой неестественно изогнута. Начало и конец всего.
