3. Осито
4 февраля 2025 г., 01:21
Вивек сломал мне зуб, когда мне было одиннадцать лет. Теперь, когда я смотрю в зеркало и открываю рот, я думаю о нём и чувствую, как печаль снова пробирает меня. Когда это случилось и он был ещё жив, я был вне себя от гнева. Я чувствовал то же самое после его смерти: тот же жгучий гнев, как перец, попавший на слизистую.
Когда мы были маленькими, мы с ним постоянно дрались. В основном из-за пустяков, то из-за одного, то из-за другого. Но однажды мы толкались у него на заднем дворе, наши ноги скользили по песку под деревом плюмерии, мы оба злились на что-то. Вивек толкнул меня, и я упал на бетонный слив, разбив губу. Тогда у меня откололся зуб. Я плакал, потом мне стало стыдно за слёзы, и я не разговаривал с ним несколько дней. Он собирался уехать в школу-интернат на севере — в какую-то военную академию, на которой настоял дядя Чика, хотя тётя Кавита месяцами умоляла его не отправлять туда Вивека. Мой дядя хотел, чтобы он закалился, перестал быть таким мягкотелым и чувствительным. Мне хотелось, чтобы он остался, но я был слишком зол, чтобы сказать ему об этом. Он уехал, а я остался, лелея уязвлённую гордость, которая побуждала меня драться с каждым, кто поднимал вопрос об отсутствующем уголке моего зуба. Я много дрался в школе в тот семестр.
К концу года я ужасно по нему соскучился и начал с нетерпением ждать, когда он вернётся домой в Нгву на каникулы в сезон дождей. Именно во время одних из таких длинных каникул мать Вивека убедила мою записать нас обоих на подготовительные курсы SAT.
«Это подготовит детей к поступлению в американские колледжи», — сказала тётя Кавита. «Тогда они смогут получить стипендии и визу F1. Думай об этом как о чём-то простом».
Она и дядя Чика ожидали, что Вивек поедет учиться за границу в университет, и с уверенностью убеждали его в том, что пребывание здесь временно и что все двери будут открыты перед ним, как только он сдаст экзамены WAEC. Позже я понял, что эта вера финансировалась золотым приданым, но тогда я думал, что они просто были оптимистами, и это удивляло меня, потому что даже моя собственная мать, которая верила в молитвы, никогда не упоминала о моём отъезде за границу. Золото было секретной дверью, сберегательным счётом, который мог купить Америку для Вивека.
Я не хотел ходить на занятия по подготовке к тесту, но тетя Кавита умоляла меня. «Вивек не пойдёт, пока не пойдёшь ты», — говорила она. «Он действительно уважает тебя. Ты для него как старший брат. Мне нужно, чтобы он серьёзно относился к занятиям». Она похлопала меня по щеке и кивнула, как будто я уже согласился, улыбнувшись мне, прежде чем уйти. Я не мог сказать ей «нет», и она это знала. Поэтому каждую пятницу и субботу во время каникул мы с Вивеком ездили на автобусе по Чиф-Майкл-роуд в экзаменационный центр. Я привык проводить выходные в доме Вивека, к субботним завтракам, когда дядя Чика отрывал для Вивека и меня раздел с комиксами из своей газеты, когда тётя Кавита готовила ямс и яйца, как будто она делала это всю свою жизнь.
Она научилась готовить нигерийскую еду у своих друзей — группы женщин, иностранок, как и она, которые были замужем за нигерийскими мужчинами и были тётями для детей друг друга. Они принадлежали к организации под названием «Nigerwives», которая помогала им ассимилироваться в этой новой жизни вдали от стран, из которых они приехали. Они не были богатыми экспатами, по крайней мере, не те, кого мы знали. Они не приехали работать в нефтяные компании; они просто приехали к своим мужьям, к своим семьям. Некоторые знали Нигерию, потому что жили здесь десятилетиями, даже во время войны; другие свободно говорили на языке игбо; они вместе научили Кавиту готовить суп из листьев охи, рис и угбу. Они устраивали вечеринки на Пасху и дни рождения, и когда мы были маленькими, я часто ходил на них вместе с Вивеком. Мы выстраивались в очередь, чтобы сфотографироваться за праздничным тортом; мы наряжались ниндзя на костюмированных вечеринках и проводили выходные в бассейне с детьми других женщин из «Nigerwives» в местном спортивном клубе.
Однажды, когда нам было лет по тринадцать или четырнадцать, в доме тёти Ратхи был устроен совместный обед. Она была из Таиланда и имела двух дочерей, Сомто и Олунне, круглолицых девочек, которые смеялись, как одинаковые колокольчики, и плавали, как шустрые рыбки. Её муж работал за границей, но тётя Ратха, казалось, прекрасно обходилась без него. Она испекла розовые и жёлтые кексы, взбитые с сахаром, украшенные тщательно вырезанными узорами и сахарными украшениями, птицами и бабочками поразительных цветов. Хотя Вивек был сладкоежкой, он ненавидел кексы. Но всё равно взял свою порцию, чтобы отдать её мне. Мы ходили по дому, пока крылья бабочек и птиц таяли у меня во рту, и наши босые ноги касались прохладной мраморной плитки. Тетя Элоиза расхаживала по задней гостиной, разговаривая по телефону с кем-то, вероятно, с одним из своих сыновей, который уже уехал учиться в университет в Великобританию. Элоиза была невысокой и пухленькой, с густыми песочного цвета волосами и вечной улыбкой. Она и её муж, врач из Абирибы, оба работали в больнице при школе, и тётя Элоиза любила устраивать обеды и вечеринки у себя дома, просто чтобы вернуть хоть какой-то шум в его стены после того, как её дети уехали.
«Почему бы ей просто не уехать к своим детям?» — вслух поинтересовался Вивек.
Я пожал плечами, снимая обёртку с кекса. «Может, ей нравится здесь жить? Или, может, ей просто нравится её муж».
«Я тебя умоляю. Этот мужчина такой душный». Вивек огляделся вокруг, косясь на других нигерийских жён, собравшихся в столовой, расставляющих на столе кастрюли с карри, курицей и рисом. «Кроме того, большинство из них здесь только из-за своих детей. Иначе они бы уже давно уехали». Он щёлкнул пальцами для выразительности.
«Твоя собственная мать, ага?»
«Не угадал, с ней всё иначе. Она уже жила здесь до того, как вышла замуж». Мы услышали, как открылась входная дверь и раздался высокий голос тёти Ратхи, звенящий в приветствии новоприбывшего. Вивек наклонил голову, пытаясь услышать голос гостя, затем озорно мне улыбнулся. «Я думаю, это тётя Руби», — сказал он, поигрывая бровями. «Ты знаешь, что это значит. Твоя девушка здесь». Я был благодарен, что не покраснел в этот момент, но его глаза всё равно смеялись надо мной. Тётя Руби была высокой женщиной из Техаса, владелицей детского сада; её муж владел магазином ковров, а их дочь Элизабет была одной из самых красивых девушек, которых я когда-либо видел за свою короткую жизнь. Она была бегуньей, худой и длинноногой, с изящной шеей. Однажды я попытался обойти её в беге, но это было бесполезно, она двигалась так, будто земля уходила у неё из-под ног, и будущее само неслось к ней навстречу. Поэтому я отступил и наблюдал, как она обгоняет всех остальных мальчиков в округе, которые думали, что могут с ней потягаться. Элизабет всегда побеждала, её грудь выступала вперёд, песок летел из-под её ног. Большинство мальчиков боялись даже заговорить с ней; они не знали, что делать с девочкой, которая была быстрее их, но я всегда пытался поболтать с ней. Думаю, это удивляло её, но, похоже, я ей не нравился так, как она мне. Она всегда была со мной мила, хотя и немного молчалива.
«Оставь меня в покое», — сказал я Вивеку. «Лезешь, потому, что здесь нет Джуджу?»
Вивек тут же покраснел, и я рассмеялся ему в лицо, когда Сомто и Олунне вышли из-за угла с тарелкой, полной сладостей.
«Хочешь?» — спросила Сомто, в её голосе звучала скука, когда она протягивала мне тарелку. Она ненавидела, когда её мать принимала гостей, потому что им всегда приходилось помогать накрывать на стол, подавать еду и убираться после. Вивек покачал головой, но я порылся в миске, найдя мои любимые шоколадные эклеры Cadbury.
Олунне стояла рядом со своей сестрой, крутя во рту белую палочку леденца. «О ком ты говорил?» — спросила она.
«О его жене», — сказал я, ухмыляясь. «О Джуджу».
Сомто цокнула языком. «Тц. Пожалуйста, прекратите. У меня нет сил слушать этот бред». «Хм, — ответил Вивек, — а она не здесь?»
«Она никогда не приходит на эти мероприятия», — пожаловалась Сомто. «Остальные из нас должны присутствовать, но она просто позволяет своей матери приходить сюда одной. Кем она себя возомнила». Сомто была права: Джуквасе, которую мы все называли Джуджу, не любила ходить на мероприятия нигерийских жён. Её матерью была тетя Майя, медсестра с Филиппин, которая была замужем за бизнесменом многим старше её. Я годами наблюдал, как Вивек тоскует по Джуджу, но эта девушка была слишком странной.
«Может, она думает, что лучше нас и ей здесь не место», — сказала Олунне, пожимая плечами. Джуджу родилась за границей, даже несколько лет училась там, прежде чем её родители вернулись в Нигерию. Она была очень маленькой в то время, но в её произношении всё ещё сохранялся акцент, который отличался от нашего. Было слишком легко сплетничать о ней, особенно когда она избегала нас.
«Не обращайте на неё внимания, пусть она веселится одна наедине со своими длинными волосами», — сказала Сомто, скривив губы. Я прикусил язык; эта тема с волосами была больным местом для Сомто, которой пришлось подстричься годом ранее, когда она пошла в среднюю школу. Мать Джуджу записала её в частную школу, где не требовалось, чтобы девочки смешанного происхождения стригли волосы, поэтому Джуджу могла отращивать свои длинные, вьющиеся волосы. Вивек нахмурился, но он знал, что не стоит слишком давить на Сомто или защищать Джуджу. Только когда мы ехали домой, он понизил голос, чтобы пожаловаться мне.
«Девочки не дают Джуджу шанса, потому что они слишком завидуют ей. Это несправедливо».
Я кивнул, понимая, что ему было больно слышать, как они говорят о ней. «Это неправильно», — согласился я, главным образом ради него. Ему просто слишком нравилась эта девушка. Она жила неподалеку от бунгало дяди Чики, в конце тихой улочки около больницы Аньянгве. Мы часто катались на велосипедах по улице, замедляясь, когда проезжали мимо дома Джуджу. Тетя Майя любила цветы, поэтому их забор был покрыт грудами розовых и белых бугенвиллей.
«Иди постучи в дверь», — сказал я Вивеку. «Посмотри, дома ли она».
«И что я ей скажу?» — ответил он, медленно крутя педали.
Я пожал плечами, смущённый обсуждением ухаживаний. Мы пошли домой, оставив велосипеды рядом с качелями на заднем дворе. Перед комнатами мальчиков росла группа кустов горьколиста, которые боролись за место под солнцем с живой изгородью иксоры. У тёти Кавиты и дяди Чики раньше была домработница, которая жила там, но она вернулась в деревню через год или два — из-за смерти кого-то из родственников, как мне думается, — и они так и не нашли ей замену. Мы с Вивеком взяли на себя работу по дому; мы подметали её старую комнату в мужской половине, как будто там всё ещё кто-то жил, шурша мётлами под металлическим каркасом кровати. Мы оставались там, когда хотели быть подальше от взрослых. Мы лежали на пыльно-розовых простынях, ели варёный арахис и бросали друг в друга скорлупу. Тётя Кавита оставляла нас там одних, только кричала через заднюю дверь главного дома, если ей что-то было нужно. Дядя Чика даже не переступал порог. Всё это немного облегчило мне задачу скрыть происходящее, когда с Вивеком начало твориться неладное.
***
Не знаю, как долго это происходило с ним, прежде чем я заметил. Может, кто-то другой заметил первым и просто ничего не сказал, а может, никто и не знал. Впервые я увидел это своими глазами через год после того, как он сломал мне зуб, в воскресенье, когда я ходил с ним на мессу. Был полдень, и мы с Вивеком даже не переодели церковную одежду. Мы пообедали, убрали со стола, а затем сбежали в комнату мальчиков с небольшой стопкой комиксов Archie, которые тётя Элоиза привезла от своих племянников во время своей последней поездки в Лондон. Один из них я разложил на цементном полу. Мои голова и рука свисали с края кровати, ноги упирались в шелушащуюся стену. Вивек сидел, скрестив ноги, на матрасе рядом со мной, его комикс лежал у него на коленях. Он согнулся в спине и навис над страницами. День был жарким и тихим, единственными звуками были шуршание тонкой бумаги и редкое кудахтанье кур снаружи. Голос Вивека нарушил тишину, он был низким и скрипучим. «Стены рушатся». Я поднял голову. «Что?» «Стены рушатся», — повторил он. «Я знал, что нам стоит починить крышу после прошедшего дождя. А мы просто занесли ямс внутрь». Я закрыл комикс и сел. Его голова всё ещё была наклонена, но рука оставалась неподвижной, покоясь на полуперевернутой странице. Его ногти были овальными, коротко обрезанными до самых подушечек пальцев. «О чём ты говоришь?» — спросил я. «С тобой всё в порядке?» Он поднял голову и посмотрел прямо сквозь меня. «Ты не слышишь дождь?» — сказал он. «Он такой громкий». Не было ничего, кроме солнца, проникающего в комнату сквозь стеклянные жалюзи и старые хлопковые занавески. Я уставился на Вивека и потянул руку к его плечу. «Дождя нет», — начал я, но когда коснулся хлопка его рубашки и кости сустава под ней, его глаза закатились, а тело рухнуло набок, упав на матрас. Стоило его щеке коснуться матраса, он дёрнулся, как будто проснулся, и замахал руками и ногами, поднявшись и громко ахнув. «Что? Что случилось?» «Тшш! Ты кричишь», — сказал я. Я не прикасался к нему, потому что боялся снова его разозлить. Его глаза были широко раскрыты и взволнованны. Он оглядел комнату, его взгляд скользил мимо меня, пока его дыхание не стабилизировалось. «О», — сказал он и опустил плечи. Затем, почти про себя сказал: «Опять эта штука». Я нахмурился. «Опять? Какая штука?» Вивек потёр затылок, чувствуя себя неловко. «Ничего. Просто небольшие провалы в памяти. Забудь об этом». Я продолжал смотреть на него, но он не поворачивался ко мне. «Ты говорил о дожде», — сказал я. «И ямсе». «Нгх?» — ответил он, втиснув «неужели» в один звук. «Не помню. Чушь какая-то». Он взял свой комикс и лег на бок, отвернувшись от меня. Я ничего не сказал, потому что он всегда был таким: когда он хотел перестать говорить о чем-то, он переставал говорить об этом, закрываясь, будто ограждаясь металлическими защитными ограждениями. Но я наблюдал за ним после произошедшего — наблюдал, чтобы посмотреть, случится ли подобное снова. Были моменты, когда он становился совершенно неподвижным, просто переставал шевелиться, в то время как мир продолжал двигаться вокруг него. Я видел, как это случилось, когда мы однажды вечером выходили из класса: Вивек остановился, и наши одноклассники толкали и толкали его, проходя мимо. Я был на несколько человек позади него, но он так и не сдвинулся с места, когда я нагнал его. Остальные смотрели на него, цокая языками, и проталкивались мимо. Он шёл, словно пьяный, шатаясь и спотыкаясь, его губы медленно и беззвучно шевелились. Я схватил его за локоть и подтолкнул вперёд, прижимая к себе, чтобы он не упал. Пока поток людей продолжал выходить из комплекса — приближались экзамены, и в центре тестирования было полно студентов — я провёл Вивека через ворота и отвёл к забору у придорожных водостоков. Наконец он вздрогнул и пришёл в себя. «С тобой всё в порядке?» — спросил я, отпуская его локоть. Он посмотрел на меня, и тут же нацепил свою привычную защиту. «Я в порядке. Пойдём». Я последовал за ним, когда он шёл к автобусной остановке, настороженно, но молчаливо. Каким-то образом это стало происходить всякий раз, когда он возвращался из школы, даже когда мы ездили в деревенский дом на каникулы, я пристально следил за ним и помогал, когда мог, а Вивек никогда толком не рассказывал мне, что происходит. Если я помогал ему, как в подготовительном центре, он просто благодарил меня, и мы продолжали, как будто ничего не происходило. Я привык к этому. Никто из наших родителей этого не замечал, может быть, потому что он всегда был сдержанным рядом с ними и никогда не был таким расслабленным, как в комнатах для мальчиков. Для них это выглядело так, будто у него были периоды затишья. Тётя Кавита думала, что он был уставшим и отправляла его спать. Моя мать просила её проверить, нет ли у него анемии, и тётя Кавита некоторое время кормила его большими порциями угу, просто чтобы подстраховаться. Мы с ним всё ещё читали наши комиксы и ели вареный арахис в комнате для мальчиков в его доме, когда я был в городе; мы всё ещё катались на велосипедах по улице; мы всё ещё сбивали гуаву и манго полой бамбуковой палкой, а затем ложились на капот машины дяди Чики, чтобы съесть их. Мы были юными, мы были мальчишками, годы которых пролетали в солнечном зное. Позже, гораздо позже, я задавался вопросом, стоило ли мне рассказать его родителям, что происходит, помогло бы это ему или, может, хотя бы отчасти спасло.***
За два года до окончания средней школы я наконец набрался смелости подойти к Элизабет. Она ходила с нами на занятия по SAT, и я решил поухаживать за ней так же, как мы все ухаживали за девушками, которые нам нравились, — я купил ей FanYogo после занятий и проводил её до ворот, когда приехал её водитель. Вивек посмотрел на меня и рассмеялся. «Ты наконец-то трахаешь её?» — сказал он. «Слава богу. По крайней мере, ты не стал дожидаться окончания школы». После недели отправки ей писем и тщательного выписывания для неё текстов самых горячих любовных песен Элизабет наконец согласилась стать моей девушкой. Она сохранила письма, написанные на листах бумаги, вырванных из моих тетрадей, и писала мне записки, в которых говорила, какой я романтичный. Я несколько раз навещал ее дома в Нгве — я уже знал, что никогда не смогу привезти её в Оверри. Однажды на выходных она предложила поехать со мной, когда я буду возвращаться домой. «У меня там живет тётя», — сказала она. «А мои родители знают твою тётю, так что они разрешат мне пойти с тобой. Ты же знаешь, какие они, нигерийки». Она начала воодушевляться этой идеей. «Мы можем вместе поехать на автобусе!» Я отказался. Я не хотел рисковать, чтобы кто-то увидел нас вместе на автобусной остановке в Оверри и донёс на меня моей матери. Она уже предупредила меня о том, чтобы я и думать позабыл о подружках, когда кричала о грехах плоти и сказала, что если когда-нибудь застукает меня за мастурбацией, то вышвырнет меня из дома. Я не мог поверить в то, что именно она говорила мне это, а не мой отец. Моей матери было все равно. К тому времени она была закалённым столпом религиозного рвения и молитвенной дисциплины. Когда дядя Чика рассказывал мне истории о весёлой молодой женщине, на которой женился мой отец, той, с которой он обычно сидел и общался на кухне, я не мог узнать в ней свою мать. Мать, которую я знал, была прямолинейной, молилась каждый вечер, всегда держала волосы завязанными в платок и цитировала своего пастора в каждом втором предложении. Тем временем мой отец все чаще задерживался в офисе по вечерам, а я проводил всё больше выходных в доме Вивека, даже когда у нас не было занятий по SAT. Моя мать, конечно, сразу это заметила. Как она могла этого не заметить, когда мы были всем, что у нее было? Она пожаловалась отцу на его отсутствие, и когда он продолжил задерживаться на работе, она решила, что у него есть любовница. Это был страх, который ей внушили женщины в ее церкви. Почему ещё, рассуждали они, он будет держаться подальше от своей семьи? Нет, он должен был держать какую-то девушку где-то в гостевом доме. В те ночи, когда я был дома, я иногда слышал крики из их комнаты. «Думаешь, что можешь просто пойти и завести другую женщину, а?! А я сложу руки и позволю это? Идиот! Ты скажешь мне, кто она, Экене, сегодня же! Ты не ляжешь спать, пока не скажешь правду и не посрамишь дьявола!» «Мэри, потише, — сказал мой отец, его голос был уставшим и ровным. — Мальчик спит». «Пусть он услышит!» — прерывисто кричала она. «Я говорю, пусть он услышит! Вот как ты хочешь опозорить меня перед всеми? Отлично! Давай начнём с нашего сына!» Я накрыл голову подушкой, чтобы заглушить эти звуки. «Твоя мать хочет, чтобы ты проводил здесь больше времени», — сказал мне отец на следующее утро за завтраком. «Это твой дом. А не дом твоего дяди». Я держал рот закрытым и ел кукурузные хлопья, хотя мне хотелось сказать ему, что он так же виноват, как и я. Его никогда не было рядом. Это он оставил меня наедине с моей матерью, которая походила на камень, а не на человека. Поэтому я держался подальше от дома, когда мог, придумывая впечатляющий список оправданий: дядя Чика заболел, требовалась моя помощь по дому и так далее. Дорога из Нгвы в Оверри часто становилась местом вооруженных ограблений, и путешествовать было небезопасно. Если бы моя мать просто сказала дяде Чике, что хочет, чтобы я чаще был дома, он бы немедленно отослал меня, но она никогда не поднимала этот вопрос, и он не замечал, как часто я был рядом. Я думаю, моя мать молчала, потому что не хотела, чтобы со стороны её просьба выглядела так, будто они с моим отцом не могут со мной справиться. Тетя Кавита однажды сказала мне, что моя мать хотела ещё детей, но перестала пытаться после нескольких выкидышей. Я не мог представить, что она пережила — сколько из жизни моей матери я пропустил, потому что был ребёнком — но вместе с тем задавался вопросом, не это ли изменило её. Должно быть, она так много молилась в те годы. Может быть, именно тогда ушла та яркая, жизнерадостная женщина, о которой рассказывал дядя Чика; возможно, она онемела от горя и молитв, оставшихся без ответа. Вместо этого она держалась за свою веру с упрямой горечью, как будто это было всё, что у неё осталось — запертая и обиженная любовь. Кто может оставаться ярким и счастливым, теряя одного ребенка за другим? Что вы делаете, когда вам не позволено злиться на Бога? Я мог понять, почему она все так усложняла, но всё равно бежал от неё, всю дорогу до мужских покоев в доме дяди Чики и к Элизабет, из-за которой я никогда не хотел возвращаться в Оверри. «Мне тоже не нравится находиться в своём доме», — сказала она мне. У её семьи было не так много мебели, и хотя Элизабет говорила, что это просто такой стиль, я слышал, как мои тетя и дядя тихо обсуждают её отца. Он был тихим человеком, любезным, всегда с носовым платком, торчавшим из кармана костюма, но из того, что я подслушал, я также понял, что он был пьяницей. Его магазин ковров постоянно находился под угрозой закрытия — он тратил их деньги, как воду, — и тёте Руби приходилось скрывать от него, сколько она зарабатывает в детском саду. Элизабет никогда об этом не говорила, а я никогда её не спрашивал. Она разрешала мне приходить, когда его не было дома, но предпочитала навещать меня в доме дяди Чики, в комнате для мальчиков. «Мне здесь нравится», — говорила она, кружась по комнате. «Здесь будто наш собственный маленький мир». Моё сердце бешено колотилось, когда я смотрел на её руки и ноги, такие длинные и загорелые, торчащие из-под одежды, заканчивающиеся узкими ладонями и ступнями в сандалиях. В школе были одна или две девочки, которых я трахал раньше, но Элизабет была первой девушкой, которую я привёл туда, в эту маленькую комнату с пыльно-розовыми простынями. Она никогда не оставалась больше чем на час или два; Вивек приходил за мной туда после своих уроков фортепиано или французского, и она всегда поправляла свою одежду и уходила до его возвращения. Всё то время, что у нас было, я проводил, не веря, что этот человек — тот самый, за которым я раньше наблюдал и который рассекал воздух, — здесь, и выбрал быть со мной. Я помнил в мельчайших подробностях, как каждый раз, когда она выигрывала гонку, её лицо светилось, губы приоткрывались и ловили воздух, глаза светились осознанием победы. Я хотел воссоздать этот образ. Я захлопнул дверь в комнату для мальчиков и прижался к ней, а она захихикала под движениями моих рук и губ. «Не останавливайся», — вздохнула она, когда я поцеловал её в шею. На ней была зелёная юбка, накрахмаленная и плиссированная. Я провёл руками по её бёдрам, но она отмахнулась, поэтому вместо этого я просто обнял её за талию. Однажды днём мы целовались на кровати, наши бёдра тёрлись сквозь слои одежды. Элизабет откинула голову назад и посмотрела мне в глаза. «Прикоснись ко мне», — прошептала она, и я замер, гадая, правильно ли я её расслышал. Она раздвинула бёдра. «Прикоснись ко мне», — снова сказала она, и я повиновался, сунув руку ей под юбку. Мы трахались прямо там, на матрасе — пот её тела смешивался с моим, её ноги обхватывали мою талию — и это было лучшим, что я когда-либо испытывал в жизни. Мои волосы тогда были короткими, но я немного опускал их, надеясь когда-нибудь заплести дреды. Она запустила руку в мои волосы и потянула за них, отчего по моей голове пробежал болезненный и сладостный электрический разряд. Мне пришлось потом снять простыни, чтобы скрыть оставшиеся после нас следы. Два часа спустя я лежал на голой желтой пене матраса и рассказывал о случившемся Вивеку: о звуках, которые она издавала, и о том, как она ощущалась внутри. Он стоял у окна в зелёной футболке, прислонившись к стене, и ел шоколадное печенье Speedy из фиолетового пакета, который крепко держал в руке. «Ты не использовал презерватив?» — спросил он, скривившись. Я пожал плечами. «Я не был готов. Откуда я знал, что сегодня именно тот день, когда она согласится?» «Это глупо», — сказал он ровным голосом. «Малявка», — усмехнулся я, немного уязвлённый его комментарием. Мой кузен был девственником, и я это знал. Он потёр ногу и посмотрел в окно. Вокруг его правого глаза темнел синяк. Я вздохнул и сменил тему, указав на его лицо. «Кто это был на этот раз?» «Идиот Тобечукву из соседнего дома. Кажется, всё, что он может, — открывать рот и нести чушь». Он размял свои ободранные костяшки пальцев и съел ещё одно крошечное печенье. Прошло много лет с тех пор, как Вивек выбил мне зуб, но он продолжал много драться, только теперь с другими людьми. Его характер был как порох, забитый в трубку, — сдерживаемая сила, которая росла со временем, и, поскольку он был худым и тихим, никто не мог предугадать, когда он взорвётся. Я видел пару его драк, и они были многим хуже, чем когда он дрался со мной. Сначала я пытался разнимать дерущихся, но перестал, когда однажды опоздал и стал свидетелем того, как Вивек избивает другого парня. Ему не нужна была моя помощь. «Где вы подрались?» — спросил я, удивлённый, что он не попал в беду. «Вниз по дороге». «Тебе повезло, что его мать тебя не видела. Что сказала твоя мама, когда увидела твоё лицо?» Я знал, что тётя Кавита расстроится. «Она ничего не видела», — рявкнул он. «Хер с ним! Расскажи мне об Элизабет. Сколько раз?» Я ухмыльнулся. «Один за другим, не считал», — похвастался я. Я не рассказал ему, что почувствовал, когда она прошептала моё имя мне на ухо, а её пальцы впились в мою спину — в тот момент я словно был целым миром. Вивек закатил глаза. «Ты приводил ее сюда?» «Да, но мы сделали это только сегодня», — сказал я. Он взглянул на пятнистую пену матраса. «Она снова придёт сюда?» «Может быть. А чего тебе?» Вивек провёл рукой по своей бритой голове, его кожа была как обожжённое золото. «Я хочу посмотреть в следующий раз», — сказал он, приподняв подбородок. Я поднялся на локтях, обнажив грудь, всё ещё пахнущую ею и сексом. «Подожди, подожди», — рассмеялся я. «Повтори-ка». Он вскинул бровь и промолчал. Я снова плюхнулся на матрас. «Ты что, с ума сошёл», — сказал я, глядя на потолок. «Посмотреть? Как?» Я облизнул зубы. «Я серьёзно», — сказал Вивек. «Если только ты не хочешь, чтобы я рассказал отцу, что ты начал делать здесь». Я полностью выпрямился и уставился на него, но он не сдержал улыбку и рассмеялся, увидев тревогу на моём лице. «Я не собираюсь докладывать о тебе, умоляю. Я просто хочу, чтобы ты дал мне взглянуть». «Для чего ты хочешь смотреть на это?» — спросил я. «Она тебе нравится или что?» Он усмехнулся. «Я просто хочу узнать, из-за чего весь этот шум. Вы, парни, всё время говорите о сексе с хвастовством, каждый раз так». «Хм? Так ты хочешь просто взять стул и сидеть в углу, сложив руки, пока смотришь на нас?» Он презрительно посмотрел на меня. «Не будь идиотом. Я просто подгляжу через окно». «А если кто-то заметит тебя снаружи, придурок?» «Кто увидит меня за всеми этими кустами под окном? Я могу просто спрятаться в них». Вивек небрежно съел еще одну горсть печенья, как будто он предлагал что-то само собой разумеющееся. Я откинулся назад и уставился на обесцвеченные стены, пытаясь представить, как Элизабет снова придёт, и её короткие волосы будут тереться о матрас в такт моим толчкам, только на этот раз за нами будет наблюдать пара глаз, прижатых к порванной москитной сетке окна. «Ты не будешь меня видеть», — нетерпеливо сказал Вивек, как будто прочитал мои мысли. «Просто притворись, что меня там нет». Я сдался. У меня действительно были друзья, которые занимались подобным. Они снимали номер в отеле, и некоторые из них сидели и пили на балконе номера в темноте, наблюдая, как девушку трахают внутри, тихо смеясь за стеклом раздвижной двери, скрытой прозрачными занавесками и полумраком. Мы были мужчинами и нам нравилось хвастаться друг перед другом, поэтому я согласился. На следующей неделе Элизабет вернулась. Мы сидели вместе на матрасе, моя спина вспотела. Её воротник был расстегнут, открывая вытянутую шею. «Как ты?» — спросил я, поглаживая её ладонь пальцем. Она улыбнулась мне. «Я в порядке. Рада тебя видеть». «Я не был уверен, вернёшься ли ты после прошлого раза». Элизабет рассмеялась. «Почему нет?» «Может, я плохо справился». Она бросила на меня взгляд, и в эту секунду я понял, что она далеко не так невинна, как я себе представлял. Я предполагал, что она немного неопытна, потому что она была тихой и делала вид, что её трудно заполучить, поэтому мне было приятно трахаться с ней на том матрасе. Как будто я чего-то достиг. Но то, как она на меня посмотрела, заставило меня подумать, что, возможно, я знаю о происходящем меньше, чем она. «Если бы ты не справился, думаешь, я бы пришла сюда?» — сказала она и так самоуверенно улыбнулась, что я замолчал на несколько минут. «Так ты просто используешь меня из-за моих навыков, а?» — мне удалось пошутить, и Элизабет рассмеялась, запрокинув голову. «Не волнуйся», — сказала она. «Просто наслаждайся.» Она наклонилась и поцеловала меня, и я перестал думать. Я расстегнул белый хлопок её рубашки, чувствуя, как колотится мой пульс, и не глядя в окно, чтобы не увидеть лицо Вивека за тонкими занавесками. Он настоял, чтобы я постелил простыни на матрасе («Ты с ума сошёл? Ты хочешь трахнуть ее просто на пене?»), и чтобы я использовал презерватив («Мне всё равно, если она подумает, что ты надеешься на секс. Это всё равно правда. А что, если она забеременеет?»). Итак, мы постирали розовые простыни и высушили их на бельевой верёвке, и теперь моя ладонь была прижата к ним, пока другой рукой я стягивал нижнее бельё Элизабет. Она вздохнула и закрыла лицо рукой, отворачиваясь от меня. Я поцеловал её в шею, и ветерок из окна заставил занавески затрепетать. Я сосредоточился на изгибе уха Элизабет, и её рука поднялась, чтобы схватить меня за шею, её ладонь была прохладной и сухой. Звуки, которые она издавала, должно быть, разносились через щели между жалюзи. Я на мгновение задумался, что там делает Вивек. Он трогает себя или что? Разве это не то, что сделал бы кто-то другой на его месте? А что, если дядя Чика или тётя Кавита застанут его в кустах? Элизабет немного поёрзала подо мной, снова привлекая моё внимание к её расстёгнутой рубашке и маленькой груди, обтянутой хлопковой майкой с кружевной отделкой. Я спустил вырез и прижался ртом к её соску, пошарил между наших ног, проигнорировав презерватив в кармане, когда начал толкаться, чтобы войти в неё. «Давай хорошо проведём время», — сказала она. «О!» Я упёрся руками в кровать и немного отстранился. «Конечно». Она улыбнулась и поцеловала меня, затем обхватила ногами мою талию, её юбка упала до бёдер. Мы двигались осторожно, и когда удовольствие стало слишком острым, я вытащил член, чтобы перевести дыхание. Элизабет рассмеялась и коснулась моей щеки, но затем взглянула мимо моего плеча и внезапно вскрикнула, судорожно прикрываясь и отталкивая меня. Я обернулся и увидел Вивека, стоящего в дверном проёме, оглядывающего комнату. Его глаза были прикрыты и расфокусированы. «Господи Боже!» Я вскочил с кровати и натянул штаны. «Какого хрена ты творишь?» Он держался за дверной косяк и не отвечал, его пальцы впивались в дерево. Элизабет плакала, пытаясь натянуть на себя одежду, её руки тряслись. Я толкнул Вивека и снова спросил, громче, но он лишь качнулся, словно покрытая рябью вода, а затем двинулся вперёд, слегка пошатываясь. «Что он здесь делает?» Элизабет закричала, прерывая яркостные рыдания. «Уведи его!» Я толкнул его сильнее, потом ещё раз, из комнаты, а он просто продолжал терпеть, слегка приоткрыв рот, и выглядел как грёбаный умственно отсталый. «Боже, что с тобой?» Я знал, что у него был приступ, я знал, что он был болен, но мне было всё равно. Я устал его прикрывать, устала от того, что он болен, странен и с ним вечно было что-то не так. Мне очень нравилась Элизабет, и вот она здесь, злая и рыдающая, забилась в угол кровати, а он уже Бог знает сколько времени стоял в дверях и наблюдал за нами. Поэтому я со всей злостью толкнул его, и Вивек упал с бетонной площадки, пролетев две ступеньки вниз и упав на землю. Он остановил падение, словно рефлекторно, изогнувшись так, чтобы его бёдра и плечи ударились о песок, но его голова всё ещё покачивалась от удара, а глаза были пустыми, он по-прежнему был не в себе. Элизабет кричала, и я побежал обратно в комнату, боясь, что тётя Кавита услышит её из главного дома, боясь, что причинил боль Вивеку, толкнув его так сильно. «Тшш, всё в порядке», — сказал я, забираясь обратно на кровать и обнимая её. «Всё нормально». «Я хочу домой», — всхлипнула она. «Без проблем. Ну, давай же». Я взял её за руку, затем повёл её к двери. Вивек свернулся калачиком на песке, прижав руки к лицу и тяжело дыша. «Не обращай на него внимания», — сказал я, когда мы проходили мимо. «У него с головой не всё в порядке». Я проводил её до главной дороги, и она, не обернувшись, села в такси и так сильно хлопнула дверцей, что кузов машины задрожал. Я смотрел, как автомобиль уезжает, выпуская из выхлопной трубы чёрный дым. В тот момент я думал, что она никогда не вернётся; наши отношения закончились. Я засунул руки в карманы и, волоча ноги, пошёл обратно в дом. Когда я вернулся, Вивек сидел на лестничной площадке, прислонившись спиной к дверному косяку. «Мне жаль», — сказал он, как только увидел меня, тут же попытавшись встать. «Я не знаю, что случилось…» «Ты знаешь, что случилось», — ответил я. «Мне уже всё равно. Я устал. Каждый раз одно и то же с этой штукой». «Пожалуйста…» «Я сказал, что устал». Он расстроенно провёл рукой по голове. «Что ты хочешь, чтобы я сделал? Мне пойти и извиниться перед ней?» «Не смей с ней разговаривать», — прорычал я, и Вивек вздрогнул. Я покачал головой и вскинул руки, отступая от него. «Достаточно», — сказал я. «Достаточно». Я ушёл, не оглядываясь. Я бросил одежду в сумку, затем сел на автобус до Оверри, зная, что пропущу занятие по подготовке к SAT следующим утром. Мне было всё равно. Когда я вошёл в дом, мама уставилась на меня. «Ты дома», — сказала она, нахмурившись. Я давно там не был. Обычно она кричала на меня за то, что я долго пропадал, но на этот раз она просто смотрела на меня. Её плечи были ссутулены, и она выглядела уставшей. Она сидела в гостиной с подносом с фасолью на коленях, выбирая косточки, и, судя по её виду, плакала. Я поставил сумку. «Да», — сказал я. «Я дома».
