5.
4 февраля 2025 г., 12:18
После смерти Вивека Осита отправился в Порт-Харкорт и пил до тех пор, пока дни не смешались в его памяти. Он никому не говорил, куда едет, а когда приехал в Порт-Харткорт, никого не волновало, откуда он. Он был высоким и безупречно смуглым, мускулистым и привлекательным, а также щедрым на выпивку, поэтому нефтяники, с которыми он сошёлся, были более чем рады проводить с ним время. Там были гостиничные номера и несколько женщин, воспоминания о грязных вставленных друг в друга стаканах, которые впоследствии ударились о раковину и разбились, извращённые звуки смеха людей после. Осита смотрел, как стакан подпрыгивает. Он чувствовал ковёр спиной и ощущал мерзость во рту, как будто недавно блевал. Девушка оседлала его бёдра и опустила своё лицо к его лицу, но оно расплылось в ничто.
Затем он плавал на надувном матрасе в чьём-то бассейне, его руки и ноги волочились по воде. Лысая женщина плескалась рядом с ним. «Ты плачешь», — сказала она. Только тогда Осита заметил, как слёзы стекают по его щекам к ушам. Наступил вечер, и свет рассеивался. «Идёт дождь», — сказал он ей, невнятно произнеся слова.
Она рассмеялась. «Это не дождь».
«Во мне идёт дождь», — сказал он, и волна тьмы накрыла его. Он проснулся лёжа на животе на шезлонге у бассейна, его голова была повёрнута вбок. На цементе рядом с шезлонгом валялась небольшая кучка песка, насыпанная на его засыхающую рвоту. Больше никого не было у бассейна. Осита сел и нашёл бутылку шнапса, которую кто-то оставил на полу. Она была на четверть полной.
Он выпил немного.
Он отсутствовал несколько недель, и они нашли его только потому, что его тётя отправилась в Порт-Харкорт на поиски. Одна из нигерийских жён связала Кавиту с таксистом, который знал всех в городе.
«Он высокий», — сказала она ему. «Очень чёрный. И один из его передних зубов сломан».
Через два дня таксист отвёз её в один из отелей. Администратор быстро разрешил ей подняться наверх, потому что она была индианкой, сердитой и требовательной. Они открыли дверь в конце коридора, Кавита вошла и увидела Оситу, лежащего на кровати и громко храпящего, дыхание рвано вырывалось у него из груди. Она вздрогнула от стоявшего в комнате запаха и толкнула его в плечо. Осита вскочил, тревожно сипя и потирая глаза. Он не брился несколько дней; щетина покрывала его щёки и подбородок.
«Тётя Кавита? Что ты здесь делаешь?»
«Одевайся», — сказала она. «Я отвезу тебя домой».
Он встал, автоматически повинуясь, хотя у него кружилась голова. «Дай мне пять минут», — сказал он и, будучи в одних боксерах, спотыкаясь, прошёл в ванную. Кавита наблюдала за ним. Она не могла смотреть на Оситу, не видя сына Вивека — они оба были мальчиками, сидели вместе за обеденным столом, бегали по её дому со своими игрушками, дрались на ковре в гостиной. Когда она начала искать маленький амулет, который Вивек носил на шее, и не смогла его найти, Осита был первым, кто пришёл ей на ум.
Амулет пропал ещё до похорон, но Кавита не захотела искать его как следует. Если бы она нашла его слишком рано, ей пришлось бы похоронить его вместе с ним; даже Чика заметил бы его пропажу. Если бы она нашла его позже, она могла бы оставить его себе. Она пошла в комнату Вивека в поисках амулета после похорон, но его там не было. Она позвала Майю, Ратху и Руби и сказала им спросить детей, не видел ли кто-нибудь из них амулет. Все они сказали «нет». Единственным оставшимся человеком был Осита, но поскольку Кавита не разговаривала с Мэри, она заставила Чику позвонить Экене и спросить о нём.
«Мы его не видели», — сказал Экене. «Мы даже немного волнуемся. Он сказал, что едет в Порт-Харкорт на работу, но с тех пор мы ничего о нём не слышали. Это не похоже на него. Мэри говорит, что он сильно выпил перед отъездом. Я не знаю, что будет с этим мальчиком». Чика сказал, что преследовать Оситу было бы смешно. «Ему двадцать три, он уже не ребёнок», — сказал он. «Оставь этого парня в покое». Кавита проигнорировала его и всё равно отправилась в Порт-Харкорт. Ей нужно было найти амулет.
Теперь, стоя в гостиничном номере своего племянника, она почувствовала лёгкую зависть. Если бы она могла убежать и резвиться вот так, занимаясь бог знает чем с бог знает кем, она бы сделала это в мгновение ока. Но у неё был муж, и каким бы бесполезным он ни был, она не хотела его оставлять, не сейчас.
Кавита услышала, как из душа потекла вода. Она оглядела комнату, одежду и нижнее бельё, разбросанные по полу, пустые бутылки и упаковки презервативов и поморщилась, когда увидела использованный презерватив, валявшийся рядом с кроватью. Мэри бы устроила истерику, если бы увидела это, подумала она. Иногда Кавита скучала по своей названной сестре, но всякий раз, когда эта боль появлялась в её груди, она напоминала себе, что Мэри сейчас — это не та Мэри, которую она знала много лет назад. Ты давно потеряла ту сестру; её больше нет, как и нет Ахунны. Единственное отличие в том, что её тело всё ещё ходит.
Звуки воды из ванной замолкли, и через несколько минут Осита вышел одетый в джинсы и футболку. Кавита наблюдала, как он собирает свои разбросанные вещи и запихивает их в чемодан. От него исходило ощутимое смущение, когда он поднимал с пола упаковки от презервативов и использованный презерватив и бросил их в корзину для бумаг, но Кавита ничего не сказала, и поэтому, к счастью, он тоже ничего не сказал. «Я готов», — сказал он, застёгивая чемодан и ставя его на пол. Кавита кивнула, и Осита ещё раз оглядел комнату прежде чем они ушли.
***
Когда они выезжали из Порт-Харкорта, Осита опёрся на окно и провалился в сон. В голове у него мелькали обрывки воспоминаний. Сам факт проживания в гостиничном номере был странным — он не мог вспомнить, как заселился в него. Он был рад увидеть упаковки от презервативов, но у него были лишь смутные воспоминания об их использовании. Всё стало ещё страннее, когда появилась его тётя, едва ли реальная, но он последовал за ней, как будто она была спасением, и теперь они возвращались домой. Осита прижался лбом к стеклу окна, когда смутные обрывки памяти попытались прорваться наружу. Там был мужчина. Он потёр глаза и попытался вспомнить его образ. Да, там определённо был мужчина, в том самом гостиничном номере. Низкий и коренастый, с волосатым телом. Ливанец. Осита едва помнил, как мужчина раздел его, а затем снял свою рубашку, обнажив упругий живот. Его незнакомый голос называл Оситу красивым, таким чёрным и таким красивым. Осита молчал, голова кружилась, конечности его не слушались. Осколки воспоминаний: пот мужчины, путавший их волосы на груди, когда он прижимался к Осите, туман повышенных голосов. Щека Оситы упиралась в матрас, рука надавливала на его затылок, бёдра мужчины толкались вперёд в поисках чего-то. Звук тяжелого хрипения, укол боли, вспышка ярости. В машине Осита отпрянул от окна и посмотрел на свою правую руку. Она распухла. Когда он взглянул на неё, по ней тут же пробежала тупая боль. Он вспомнил, как с рёвом поднялся с кровати, обхватил левой рукой горло ливанца и стал наблюдать, как презрительная сила утекает из его глаз, сменяясь болезненным страхом. Мужчина думал, что Осита слишком пьян, чтобы сопротивляться, но Осита был намного выше его, намного больше и подпитывался бессмысленным горем, готовое в любое мгновение перерасти в ярость. Он держал мужчину за горло и бил его по лицу свободной рукой короткими резкими ударами. Бровь мужчины была рассечена, по щеке струилась кровь. Тьма вернулась, и следующим воспоминанием было то, как мужчина вывалился из двери, прижимая одежду к груди и громко ругаясь. Осита рухнул на кровать, и Кавита разбудила его. Теперь, когда он об этом подумал, он понял: было очень хорошо, что она пришла за ним. У него было предчувствие, что ливанец мог вернуться — люди плохо реагируют, если из них выбивают силу. Он баюкал свою руку, удивляясь, почему не обратил на неё внимание, когда принимал душ. Тогда боль была рассеянной — всё, внутри и снаружи, болело — но теперь она была концентрированной и острой. Кавита осторожно осмотрела его раненую руку, игнорируя то, как он моршится. Она порылась в своей сумке и протянула ему панадол и бутылку воды. «Возьми», — сказала она. Осита послушно проглотил таблетки. Пропасть в его груди пронизывало болью, стоило его разуму сравнить воспоминания о прикосновениях Вивека с воспоминаниями о незнакомце в гостиничном номере. Была вечеринка, вспомнил он сейчас, и все люди истекали кровью, пока не остался только один мужчина. Его жадные руки «помогали» Осите лечь в постель. Всё время в Порт-Харкорте Осита трахал только женщин — так было с тех пор, как умер Вивек. Так было безопаснее, как будто он не отдавал никаких важных частей себя: не свою душу или сердце, только своё тело, которое в любом случае не имело значения. Из-за этого нападение незнакомца казалось особенно жестоким, и Осита был рад, что избил его. Ёбаный иностранец, думающий, что может взять всё, что захочет. Ни один мужчина не прикасался к нему с тех пор, как умер Вивек, и как чувствовал сейчас Осита: возможно, он не позволит этого больше ни одному мужчине. Он положил голову на плечо Кавиты. Она похлопала его по щеке. «Постарайся поспать, — сказала она, — нам ещё долго ехать». Осита закрыл глаза, и они проделали оставшуюся часть пути в Нгву в тишине.***
Амулет, который искала Кавита, был подарком, который она получила от доктора Кхатри, когда Вивек был ещё младенцем. Он был сделан из серебра, в виде Ганеша, и висел на тонкой серебряной цепочке. «Отдай его своему сыну», — сказал он. «Никогда не позволяй ему снимать его». Кавита всё ещё помнила тепло рук своего дяди, когда он отдавал амулет и восьмиугольник подвески слегка врезался в её ладонь. «Обещай мне, дорогая». Несмотря на то, что Кавита обратилась в католицизм, а амулет изображал собой индуистского бога, она согласилась. Она хранила его несколько лет, боясь, что Вивек проглотит подвеску, будучи малышом, и подавится. Когда она наконец отдала её, ему было шесть лет. Вивек посмотрел на неё своими серьёзными тёмными глазами и настоял на том, чтобы надеть её. Его руки двигались словно в ритуале, когда он поднял цепочку над головой и опустил её себе на шею. С того дня Ганеш покоился чуть ниже ключицы Вивека, но его не было, когда тело Вивека нашли у входной двери. После похорон Чика решил, что амулет, должно быть, украли, конечно, украли — это было серебро, настоящее серебро, в конце концов, а не позолочённая безделушка. Но Кавита не хотела этого слышать. Амулет не могли украсть, а Вивек не мог его потерять. Должно быть, он снял его и положил куда-то. «Он никогда его не снимал, женщина». Чика не потрудился подняться с кровати, говоря это. Его глаза следили за ней, пока она рылась в ящике своего туалетного столика. «Что там может делать амулет? Ты ведёшь себя нелепо». «Заткнись!» — закричала она. «Ты не знаешь. Ты не знаешь, что случилось. Ты не знаешь, куда он его положил! Если ты не хочешь мне помочь, то просто оставь меня в покое». Чика покачал головой и отвернулся, оставляя её наедине с её безумием. Тщетность раздавила его. У Кавиты не было времени разговаривать с мужем. Его друзья звонили домой, чтобы узнать, как у него дела; даже Элоиза звонила несколько раз, чтобы проверить его. Всё, о чём могла думать Кавита, — это поиски амулета. Она всё время надеялась, что Осита знает, где он. «Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь», — сказала она, когда они добрались до дома. «Помоги мне обыскать его комнату и найти амулет. Ты знаешь, о каком именно я говорю? О серебряном?» Осита кивнул. «Тот, на котором изображен бог с головой слона». «Да, именно так. Если бы он его снял, он бы спрятал его в надёжном месте. Я искала, но я знаю, какие вы, ребята. Должно быть какое-то особенное место, где я ещё не смотрела». Её лицо озарилось отчаянной надеждой. Это заставило Оситу почувствовать себя неуютно. Он, как и Чика, знал, что Вивек никогда не снимал подвеску, но был уверен, что говорить об этом Кавите было бессмысленно. Когда они вошли в комнату Вивека, Осита остановился в дверном проёме, по его коже пробежали мурашки. Было странно находиться в этой новой пустоте. Он посмотрел на бархатные занавески цвета вина, которые закрывали солнце, и вспомнил дни, которые они проводили в этой комнате — устраивая в детстве войны на покрывале, слушая музыку, говоря о своих увлечениях. А потом, годы спустя, после того, как Вивек вернулся из университета, те редкие дни, когда они не были в доме Джуджу или в комнатах мальчиков: они задёргивали бархатные занавески и лежали в темноте, перешёптываясь. Теперь воздух в комнате был пыльным, и в нём клубилось одиночество. Кавита оглянулась на Оситу, и он всё-таки вошёл, почёсывая голову. «Эм, может быть, здесь?» — сказал он, подходя к книжному шкафу. «Он раньше прятал вещи в своих книгах». «Думаешь, амулет стоит искать среди книг?» Кавита стояла у его плеча, разглядывая полки. «Нет». Осита вытащил том: копию Вивека «The Beatyful Ones Are Not Yet Born» Айи Квей Армаха. «Обычно он использовал как тайник только эту», — сказал он, открывая её. Сухой спрессованный цветок выпал из книги, пока он пролистал страницы, и Кавита осторожно поймала его. Она повертела его в руках, а Осита достал из книги несколько писем и положил их себе в карман так, чтобы она не заметила. «Здесь ничего нет», — сказал он. Кавита разочарованно подняла на него глаза и положила цветок на полку. «Ты уверен?» Осита протянула ей книгу. Она медленно просмотрела её, затем встряхнула, как будто амулет мог застрять между страницами. «Не может быть какого-нибудь другого места, где он мог его спрятать?» Осита сделал вид, что задумался, снова оглядывая комнату. Это представление угнетало его, особенно потому, что он знал, что для Кавиты оно плохо кончится. Он подошёл к матрасу и поднял его, чтобы проверить под ним. «Я уже смотрела там», — сказала Кавита. «Только презервативы». Осите повезло, что она не видела его лица. Он рылся в ящиках стола, она стояла возле него, и её лицо становилось все печальнее и печальнее. «Амулета здесь нет, не так ли?» — наконец сказала она. Осита вздохнул. «Мне так жаль, тётя Кавита. Думаю, нет». Чувство вины обрушилось на него, когда она покачала головой и приложила ладони к глазам. «Этот амулет был частью его, — сказала она, — а теперь он пропал, и Вивек ушёл». Она шмыгнула носом и посмотрела на племянника, её лицо сморщилось. «Он ушёл, Осита. Я не могу поверить, что он ушёл». «Я знаю, тётя. Мне жаль». Он обнял её в гудящей тишине пустой комнаты Вивека, держа её, пока она плакала.***
В комнате вниз по коридору Чика слушал нарастающие рыдания жены, его телефон лежал рядом с ним, загораясь от пропущенных звонков. Он не сдвинулся с их кровати.
