8.
14 марта 2025 г., 19:59
Кавита думала, что это просто этап — что Вивек переживает что-то временное, и это пройдёт. Поэтому она молилась, перебирая чётки, стирая цвет с бусин сотнями и сотнями «Радуйся, Мария», пока ей не начало казаться, что её руки действительно полны благодати. Она отвела его в собор к отцу Обинне, священнику, который крестил его и впервые причастил. Когда Вивек вышел после их разговора, его лоб был влажным от святой воды. «Молитесь больше», — сказал священник, и Кавита поверила ему, доверилась. Если бы проблема действительно заключалась в чём-то духовном, разве отец не увидел бы этого? Она не была уверена. «Католическая церковь ничего не может сделать», — сказала Мэри по телефону. «Ты должна позволить ему приехать в Оверри, чтобы я могла отвести его в свою церковь. Там борются с такими вещами святым огнём».
«Не знаю», — ответила Кавита. «Ему стало немного лучше с тех пор, как мы вернулись из деревни, понимаешь? Он снова ест, спит в своей кровати».
«Он подстриг волосы?»
«Не думаю, что это важно».
«Ах! Кавита. Ты же знаешь, как здесь всё устроено. Ему небезопасно ходить по Нгве, выглядя так… женственно. Если кто-то неправильно поймёт, если подумает, что он гомосексуалист, что, по-твоему, с ним случится?»
Желудок Кавиты сжался. Эта мысль тоже беспокоила её, но было куда страшнее услышать её вслух. Вивек не должен был оказаться среди тех линчеванных тел на перекрёстке, почерневших от огня и закоченевших, с глубокими ранами от мачете, обнажающими красную плоть. Большинство из них были ворами, или их называли ворами, но толпа не слушает и называет их как угодно.
«С ним всё будет хорошо», — сказала она Мэри. «Он родился здесь, вырос здесь. Люди знают, кто он».
Мэри горько рассмеялась. «Ты думаешь, это имеет значение? Ты не знаешь Нигерию. Люди убивали своих соседей и сжигали их дома. Он не в безопасности, я тебе говорю».
Кавита начала злиться. «Зачем ты навлекаешь это на него? Вивек никому ничего плохого не делает».
«Знаю, это тяжело слышать», — смягчила голос Мэри. «Но ты знаешь, какие эти мужчины. Парень худой, у него длинные волосы — достаточно одного дурака, который подумает со спины, что он женщина, а потом разозлится, когда поймёт, что это не так. Потому что, если он парень, то что это значит, что дурак к нему потянулся? И такие вопросы обычно заканчиваются тем, что кто-то получает по голове. Экене не хочет, чтобы Чика подстриг ему волосы из злости, понимаешь? Мы пытаемся защитить его. То, что он полукровка, не значит, что он всегда будет получать особое отношение, особенно с его поведением. Ты его мать. Твоя работа — защищать его. Я тебе говорю, привези его в Оверри. Мы поможем ему в церкви здесь».
«Мне нужно поговорить с Чикой об этом», — ответила Кавита. Это была отговорка, которую она использовала, когда хотела закончить разговор, притворяясь, что не может принять решение без мнения мужа, и Мэри, как и все остальные, перестала её донимать, как только она это сказала. Они попрощались, положили трубки, и Кавита вошла в гостиную, где Чика читал газету. «Твоя невестка меня бесит», — сказала она, садясь в кресло и закидывая ногу на ногу, перебрасывая косу через плечо. Её чёрные волосы были посеребрены возрастом. «Она всё пытается заставить меня отвезти Вивека в её церковь».
Чика не отрывал глаз от газеты. «Мэри желает добра», — сказал он, его золотые очки балансировали на носу.
«Она сказала, что Вивек не в безопасности, что он выглядит—» Она замолчала. «Что люди могут попытаться причинить ему вред». Её голос дрогнул из-за того, что она не желала произносить вслух наихудший исход.
Её муж вздохнул и опустил газету на колени, прежде чем повернуть голову к ней. «Ну», — сказал он. «А он?»
«Чика!»
«Это справедливый вопрос, Кавита. Посмотри, как он себя представляет».
«Боже мой, это просто волосы! Это ничего не значит».
Чика посмотрел на неё мягко, понимающе. «Ты меня пытаешься убедить или себя?»
Они смотрели друг на друга несколько секунд, затем Кавита опустила глаза. «А вдруг это мы что-то сделали не так, Чика? А вдруг мы где-то ошиблись, и поэтому он стал таким?»
Чика протянул руку и погладил её колено через шёлк брюк. «Не вини себя», — сказал он. «У мальчика своя жизнь, и мы не можем контролировать каждый её аспект».
Кавита кивнула, собравшись. «Ты прав. Кроме того, ему становится лучше. Он даже выходит на улицу». Она посмотрела на него. «Скоро он сможет вернуться в университет, и всё снова станет нормальным. Вот увидишь».
Чика посмотрел на жену, на надежду, бьющуюся в её глазах, и ничего не сказал. Кавита проигнорировала то, что он не сказал. Она знала, что он хочет того же для Вивека, так что это не имело значения. Он увидит. Всё будет хорошо.
***
Вивек продолжал терять вес, поэтому Кавита отвела его к врачу, которая проверила его давление и пульс, послушала лёгкие и расспросила о его питании, хмурясь на его ответы. Она отложила свои записи и посмотрела на Вивека. Воротник её белого халата резко выделялся на фоне шеи. «Ты же знаешь, что ешь недостаточно», — отругала она его. «У меня нет аппетита», — ответил он, пожимая плечами. «Всё кажется безвкусным». «Ты должен стараться», — сказала Кавита. «Сынок, я вижу твои рёбра». Вивек натянул рубашку, и она болталась на его плечах. «Я постараюсь, мама. Обещаю». «Ты куришь?» — спросила врач. «Сигары или травку?» — пошутил Вивек, и Кавита шлёпнула его по руке. «Прекрати эту ерунду». Врач выглядела усталой или, возможно, скучающей. «Любое из этого», — сказала она. «Нет», — отозвался Вивек. Он ответил на оставшиеся вопросы, пока Кавита смотрела на его лицо, на тёмные круги под глазами. Они взяли кровь на анализы, и врач снова сказала ему есть больше, прежде чем отпустить их. «Отведи его в мою церковь», — настаивала Мэри, когда позвонила вечером, чтобы узнать, как прошёл визит к врачу. «Это не повредит, Кавита. Они попытаются удалить всё зло, что пристало к нему. Ты веришь в молитву, я знаю. Твоя церковь ничего не сделала для мальчика. Давай попробуем мою». Кавита колебалась, но она всё же была его матерью. Она не могла сидеть сложа руки и не попробовать всё. Поэтому в те выходные она отправила его в Оверри. Она хотела подождать и отправить его, когда там будет Осита, но Мэри выступала против. «Этот мальчик не ходит в церковь», — сказала она. «Он будет отговаривать Вивека. Нам не нужно, чтобы что-то мешало его исцелению». По этой причине они не сказали Осите, что его кузен приезжает, и его не было в те выходные, когда Мэри отвела Вивека в свою церковь. Поздним воскресным вечером Кавита была в гостиной, когда Вивек вернулся из Оверри, распахнув дверь с москитной сеткой. «Сынок?» — позвала она, когда он прошёл мимо гостиной. «Как всё прошло?» Вивек остановился, чтобы посмотреть на неё, и Кавита вздрогнула. Она никогда не видела его таким злым, ярость буквально пылала в его глазах. «Я больше никогда не поеду в Оверри», — сказал он, его голос был напряжённым. «Вы можете ехать, если хотите, но я не поеду. Поняла?» «Что случилось?» — Кавита подавила тревогу. Ничего не могло случиться. Мэри позвонила бы ей, если бы что-то произошло. «Что-то произошло на церковной службе?» Вивек уставился на мать. «Ты когда-нибудь была в её церкви?» «Да, конечно, сынок». Она сжала пальцы. «Служба довольно долгая, но в целом всё казалось нормальным. Что случилось?» «Нет, я имею в виду, ты была там, когда они проводят исцеление?» Кавита покачала головой, и её сын слегка наклонился вперёд, пригвоздив её к креслу своим неумолимым взглядом. «Но ты всё равно отправила меня туда». Она начала тревожиться. «Вивек, что случилось?» «Они сволочи!» — выплюнул он. «Ты думаешь, это нормально обращаться с кем-то, как с животным? Во имя их бесполезного избавления? Нет, подожди. Они назвали это экзорцизмом. Потому что, оказывается, во мне сидит демон, ты знала? Они должны были выбить его». Он поднял рубашку, обнажив полосу тёмно-красных рубцов на боку. Она ахнула и встала с кресла, чтобы подойти к нему, но Вивек опустил рубашку и протянул руку, предупреждая её. «Не трогай меня», — сказал он. «И перестань пытаться меня исправить. Просто остановись. Этого достаточно». После этого Вивек заперся в своей комнате и не выходил до конца ночи. С дрожащими руками Кавита взяла телефон и набрала номер стационарного телефона Экене, ярость клокотала внутри неё. Она не понимала. Как Мэри могла позволить им сделать это с её сыном, с её же племянником? «Что с тобой не так?» — кричала она, когда её невестка ответила. «А? Ты с ума сошла или что?» «Кавита, что случилось?» — ответила Мэри, звуча растерянно. «Я пыталась дозвониться до тебя весь день. Вивек благополучно добрался?» «“Вивек благополучно добрался?”» — повторила Кавита, передразнивая её голос. «Да, он только что приехал — и показал мне, что эти деревенщины в твоей церкви с ним сделали!» «Что?» «Подруга, хватит притворяться. Я видела рубцы на его теле. Ты позволила им его выпороть?» «Кавита, я пыталась дозвониться до тебя, чтобы рассказать, что случилось. Это не они его пороли, поняла? Это был демон внутри него». Кавита замерла в шоке. Мэри не могла говорить подобное всерьёз. «Что ты только что сказала?» — спросила она, надеясь, что ослышалась. «Демон внутри него», — повторила Мэри. «Да, так сказал пастор. Мальчик одержим очень, очень злым духом, сильным демоном. Это то, что вызывает всё это, длинные волосы, истощение его тела. Сверхъестественные силы питаются им — твоим ребёнком! Пастор сказал, что мы должны подстричь его волосы, потому что они черпают свою силу из них, как локоны Самсона. Это один из источников их силы. Но когда один из дьяконов подошёл к нему с ножницами, демон начал сопротивляться!» Кавита слушала с растущим недоверием. Неужели это та самая Мэри, которую она знала все эти годы? Невозможно. Она всегда была религиозной, но это было что-то другое, что-то, что пахло гнилым мясом или безумием. «Это был не твой сын», — продолжала Мэри беспечно. «Пастор говорил это, и даже все в собрании, мы тоже это видели. Это был демон, который боролся, чтобы не потерять свою силу. Они пытались удержать его, но у него была сила многих мужчин. Вот как ты понимаешь, что это был демон. Ни один смертный не смог бы сбросить всех прислужников, которые пытались его удержать. Эх, вот тогда пастор сказал, что мы должны усмирить демона любой ценой, и мы молились, связывали и изгоняли его, и он достал свой прут, чтобы выпороть его, потому что демона нужно изгонять огнём. Его прут — как посох Моисея...» «Стой, стой, стой». Кавита прижала пальцы ко лбу. «Ты говоришь мне, что ты позволила этому пастору избить моего сына, пока ты стояла и смотрела?» «Кавита, ты меня не слышишь. Это был не твой сын». Мэри начинала раздражаться. «Я должна просто расслабиться, пока дьявол использует моего племянника? Я молилась с ними, да! Молилась за его избавление, за очищение его духа от зла, которое его захватило, но я тебе говорю, эта штука была слишком сильной. Он сбросил руки людей, которые его держали, и выбежал из церкви! Мы пытались найти его дома, но он уже собрал свои вещи и ушёл. Вот почему я пыталась дозвониться до тебя, чтобы убедиться, что он благополучно добрался домой — потому что избавление не было завершено. Ты и Чика должны привести его обратно, а? Пастор говорит, что очень важно завершить избавление, теперь, когда демон знает, что мы его раскрыли. Время на исходе». Кавита отодвинула трубку от лица и уставилась на неё, как будто чёрный пластик мог помочь ей понять что-либо из этого. Медленно поднеся её обратно к уху, она снова услышала голос Мэри. «Завтра, если возможно. Ты там? Ты меня слышишь?» Кавита с трудом подбирала слова. Казалось, у неё в горле застрял камень; она хотела засунуть внутрь пальцы, вытащить его и использовать, чтобы разбивать им черепную коробку Мэри снова и снова. Это чувство удивило её. «Не подходи больше к моему сыну», — с трудом выдавила она. «А? Что ты сказала?» «Никогда больше не подходи к моему сыну», — повторила Кавита, на этот раз её слова были чёткими, острыми. Она услышала, как Мэри вдохнула, словно женщина стояла за её спиной, но она не остановится. «Ты и твой пастор — сумасшедшие. Держитесь подальше от моей семьи, слышите? Иначе, клянусь, я покажу вам, где раки зимуют!» Руки Кавиты снова дрожали. «Ах-ах. Ты так со мной разговариваешь? Со мной, такой как я?» «А что? Есть другая Мэри, которая пошла в церковь, чтобы издеваться над моим сыном?» «Я пытаюсь помочь тебе и твоему сыну, а ты вот так со мной обращаешься, а, Кавита? Из доброты душевной я попросила пастора помочь ему, а ты вот так себя ведёшь? Ты знаешь, сколько людей умоляют пастора возложить на них руки? Я даже сделала дополнительное пожертвование за Вивека. И всё, чтобы получить твою неблагодарность». Мэри цокнула языком. «Зачем я вообще трачу время на вас?» Кавита бросила трубку, её кожа горела. Она хотела, чтобы Чика был дома, но там была только она и её сын. Она подошла к двери комнаты Вивека и остановилась, глядя на дерево. Конечно, он не хотел с ней разговаривать, подумала она, не после того, как она отправила его страдать. Кавита опустилась на пол и прислонилась спиной к стене, линолеум под её ногами был прохладным. Она прижала лоб к ладоням и заплакала.***
Кавита не рассказала мужу о произошедшем, по крайней мере, не сразу. Чика не удивился тому, что Вивек заперся в своей комнате; к этому уже привыкли, поэтому он не задавал вопросов. Кавита же ходила с яростью, пульсирующей в её жилах, задаваясь вопросом, как она могла не заметить, во что превратилась Мэри, и не её ли собственная беспечность привела к тому, что Вивек пострадал. Ей не с кем было поговорить об этом. На следующее утро Ратха позвонила ей. Нигерийские жёны собирались на экстренное собрание у Маджи. «Она только что узнала, что Чарльз содержит вторую семью», — сообщила Ратха Кавите, её голос был тихим и полным скандального возмущения. «Можешь представить? Бедняжка. Мы все собираемся у неё сегодня днём». Эта новость ненадолго отвлекла Кавиту от её собственного гнева. «Он всё ещё в доме?» «Боже, нет. Она выгнала его, и правильно сделала! Одно дело — иметь связь на стороне или даже любовницу, но целую семью?» Ратха цокнула языком. «Ты придёшь?» «Да. Да, конечно. Увидимся там». Как только она положила трубку, Кавита схватила сумочку и отправилась к Мадже, хотя до собрания оставались часы. Маджа была её лучшей подругой; было нелепо, что она узнала эту новость через сплетни — от Ратхи. Маджа разрыдалась, как только открыла дверь. Кавита бросила сумочку и обняла её. «О, дорогая! Почему ты мне не рассказала?» «Прости, — рыдала Маджа, уткнувшись ей в шею. — Просто… у тебя столько забот с Вивеком, я не хотела тебя беспокоить…» «Тсс». Кавита погладила её по волосам. «Я здесь. Всё будет хорошо». Она отстранилась и вытерла слёзы с лица Майи. «Садись и расскажи мне всё». История оказалась ещё хуже, чем Кавита ожидала. У Чарльза была не просто другая семья, но и ребёнок от этой женщины — мальчик, его первый и единственный сын. И это была не просто связь на стороне: он хотел жениться на этой женщине, взять вторую жену. «Неужели он это всерьёз?» — сказала Кавита, потрясённая. «Да». Маджа промокнула глаза платком. «Он говорит, что я не могу его винить, что никто не станет винить его за то, что он берёт вторую жену, когда первая не смогла подарить ему сына. Ребёнок этой женщины — его тёзка». Кавита прикрыла рот рукой. «О, Маджа, мне так жаль!» «Он согласился уйти, потому что я устроила сцену, но он говорит, что вернётся, Кавита. Он говорит, что приведёт эту женщину в наш дом. Что я ничего не смогу с этим поделать. Я сказала ему, что уеду с Джуджу, и он ответил, что мне стоит попробовать». Слёзы текли по её опухшим щекам. «Я бы уехала, правда бы уехала, но я не могу найти наши паспорта. Думаю, он их спрятал. И я даже не знаю, как сказать родителям, понимаешь, ведь они меня предупреждали. Они говорили, что африканские мужчины такие, и что было глупо ехать сюда с ним, везти сюда Джуджу. Он сказал, что Джуджу недостаточно, что она не мальчик. Что, если она это услышала? Как будто она ничего не значит, как будто она — ничто?» Кавита крепко сжала руку Маджи. «Ты уже рассказала ей?» «Нет!» — голос Маджи был резким и громким. Она понизила его, качая головой. «Нет, я не могу ей сказать. Я должна придумать что-то другое. Она не должна знать, что он это сделал, что он такой. Это разрушит её, а он уже причинил достаточно вреда. Она думает, что он уехал в командировку». Кавита не знала, что сказать. Она не одобряла секреты, но также знала, что опасно говорить другой женщине, как воспитывать её ребёнка. Она едва пережила ссору в своей собственной семье, когда они с Чикой решили не рассказывать Вивеку, что он родился в тот же день, когда умерла Ахунна. Это совпадение делало его дни рождения тяжёлыми — все пытались улыбаться, скрывая горе, сгущавшееся внутри них. Они не хотели рассказывать Вивеку, чтобы он не думал, что это его вина, что они всегда грустят в его день рождения, как будто его появление стало причиной её смерти. Кавита думала, что боль со временем утихнет, но вместо этого она только усиливалась, как ноша, становящаяся всё тяжелее с каждым шагом. Наконец, когда Вивеку было семь или восемь, Экене бросил им вызов. «Он заслуживает знать», — настаивал он. «Это его история, история нашей семьи. Он должен знать, что произошло!» «Неужели?» — Кавита скрестила руки и уставилась на своего зятя. «Как ты объяснишь такое ребёнку?» Экене замолчал. Как ни странно, это сделала Мэри — Мэри, до того, как она стала той, кем стала сейчас. Она усадила Вивека к себе на колени, его маленькие ножки болтались в воздухе, волосы падали на глаза. Они ещё не начали стричь его коротко, это случилось позже, в средней школе. «Твоя бабушка была замечательной женщиной, Вивек», — сказала она ему. Мальчик не смотрел на неё, занятый фигуркой Халка Хогана, которую он вертел в руках. «В день твоего рождения она отправилась на небеса и стала ангелом, чтобы смотреть на тебя сверху и защищать тебя». Он поднял на неё глаза, с длинными ресницами. «Она отправилась на небеса?» «Да, милый. Она отправилась на небеса в твой день рождения. Иногда твои мама и папа грустят, потому что очень скучают по ней. Помнишь, когда ты впервые остался с нами в Оверри и скучал по маме и папе, и плакал?» Вивек кивнул. «Ну, они иногда чувствуют то же самое. Но они также очень счастливы, потому что у них есть ты, так что это такое счастливо-грустное чувство, понимаешь?» Горько-сладкий: вот слово, которое подходило к его дню рождения, хотя он был слишком мал, чтобы понять это тогда. Сладкое на кончике языка, с кислыми и горькими нотами, разливающимися по всему рту. Кавита и Чика научились лучше скрывать свою боль за улыбками, чтобы он не видел её; они подавляли свою горечь, чтобы защитить его. Что изменилось? Ничего, на самом деле. Кавита посмотрела на Маджу, которая делала то же самое. Прятала свою боль, чтобы дочь не видела её, пытаясь защитить её. Они все пытались защитить своих детей. Она оставалась с ней, пока не пришли остальные нигерийские жёны, некоторые принесли еду, потому что так было принято, чтобы избавить Маджу от необходимости готовить для своей семьи, или того, что от неё осталось. Кавита встала и позволила им окружить Маджу, слушая историю снова, ахая, цокая и осыпая проклятиями Чарльза, этого бесполезного ублюдка. Кавита ничего не сказала о Вивеке и о том, что произошло в церкви в Оверри. Это было не время и не место, к тому же внутри неё разворачивался стыд, как лиана, превращающаяся в пышное растение. Это она позволила Мэри сделать это с Вивеком, хотя должна была знать лучше. Все нигерийские жёны любили посмеяться над так называемыми фанатичными христианами, которые ловили Святой Дух и бились в конвульсиях на коврах, но Кавита делала вид, что её семью это не коснулось, как будто она не знала, кем стала Мэри. Как будто Мэри была той же девушкой, которую она знала все те годы назад, когда Ахунна была жива. Рыдание застряло в горле Кавиты. Ахунна знала бы, что делать с Вивеком. Она точно знала бы, как справиться с Мэри, что сказать. Кавита глубоко вдохнула и привела лицо в порядок. Она потратила годы, чтобы научиться отодвигать мысли об Ахунне, о её дяде, мысли, которые могли парализовать её горем. У неё был ребёнок; она не могла позволить себе развалиться. Чика чувствовал то же самое после смерти Ахунны после того, как они оба чуть не сдались в роли родителей, и Экене с Мэри пришлось вмешаться, чтобы помочь. «Никогда больше», — сказал Чика, когда худшее осталось позади. «Мы не можем так разрушать себя. У нас теперь есть Вивек. Мы должны быть сильнее». Так что Кавита была сильной. После ещё часа или двух с Маджей и нигерийскими жёнами Кавита вернулась домой и зашла в спальню, которую делила с мужем. Он переодевался после работы, его белая майка прикрывала грудь и живот. Кавита села на край кровати и рассказала ему о том, что произошло в Оверри, как Мэри и члены её церкви избили Вивека. Она держала руки сложенными на коленях и говорила ровным голосом, пока Чика поворачивался к ней, и на его лице распространялось яростное недоверие. «Она что сделала?» Кавита сжала челюсть. «Это была часть их глупости с избавлением». «Нет, нет. Это зашло слишком далеко». Чика встал, упёр руки в бока и зашагал по комнате. «Видишь? Когда я говорил Экене, что эта церковь разрушает её разум, он слушал? Конечно, нет. Он всегда думает, что знает, что делает, потому что он старший. Осита перестал приезжать домой из-за всего этого, и всё равно Экене не хочет слышать. Это зашло слишком далеко, слышишь? Ему нужно контролировать свою жену! Что за деревенщина избивает молодого человека в доме Божьем?» Кавита глубоко вдохнула и подошла к мужу, положив руки ему на грудь. «Всё в порядке, — сказала она. — Я сказала Мэри держаться от нас подальше. Нам не нужно такое в нашей жизни. Я справилась с этим». Чика убрал её руки, качая головой. «Мне всё равно нужно поговорить с Экене. Что бы ни произошло между вами, женщинами, это ваше дело, но мне и моему брату нужно это обсудить». Он вышел из комнаты. Кавита смотрела, как он уходит, затем слушала его повышенный голос через несколько минут, когда он и его брат разрушали всё ещё больше. Так он всегда делал в последнее время, мягко отстраняя её, не слушая её. Иногда казалось, что он перестал слушать её много лет назад, и она просто не заметила. Как будто они жили в двух разных мирах, которые случайно оказались под одной крышей, прижатыми друг к другу, но никогда не смешивались, никогда не пересекались.***
После смерти Вивека их миры разошлись ещё дальше. Чика не хотел задавать вопросов. Кавита же состояла из одних вопросов, голодных вопросов, заставляющих её жаждать ответов. Теперь они ссорились каждый день, с утра до ночи. «Это вернёт его?!» — наконец закричал на неё Чика однажды вечером после ужина, стоя на кухне. «Все эти твои вопросы, что они дадут? Мой сын мёртв!» «Наш сын!!!» — закричала в ответ Кавита, швырнув в него тарелкой. Он уклонился, и тарелка разбилась о стену. «Наш сын! Наш сын!» Он уставился на неё, затем вышел из комнаты, но Кавите было всё равно. Она не была такой, как он. Она не собиралась сдаваться и погружаться в ту яму горя, в которой Чика хотел утонуть. Её вопросы были реальны. Кто вернул тело Вивека к их двери? Кто раздел её ребёнка, завернул его в ткань и доставил, как посылку, как подарок, кровавый сюрприз? Кто разбил ему голову? Полиции потребовалось несколько дней, чтобы составить какой-либо отчёт. Они списали всё на беспорядки, которые произошли в тот же день, когда умер Вивек, когда рынок окутал чёрный дым с другой стороны города. «У нас было много жертв там, мадам, — сказал офицер. — Вот что происходит, когда хулиганы захватывают город». Он откинулся на спинку стула, его глаза были красными. «Мои соболезнования вам и вашей семье. Мы продолжим расследование». «Они ничего не продолжат», — тупо сказал Чика, когда они с Кавитой выходили из участка. «Вивека, вероятно, ограбили». «Тогда кто принёс его тело домой?» — спросила Кавита. «Как они узнали, где мы живём?» Чика посмотрел на неё пустым взглядом. «Хотя бы кто-то это сделал. Хотя бы у нас есть тело, чтобы похоронить». Он сказал это так, как будто этого было достаточно. Для Кавиты это делало его лжецом, как и всех остальных. Как и полицейского, который сказал ей недели спустя, что они больше ничего не могут для неё сделать. Как и друзей Вивека, которые продолжали говорить ей, что они не знают, что произошло. Это не имело смысла. В последние недели жизни Вивека его друзья были с ним почти каждый день. Кто-то должен был что-то знать. Они просто отказывались говорить ей. Кавита была в этом уверена. Ей было всё равно, если все нигерийские жёны считали, что она сошла с ума, потому что она не собиралась просто похоронить сына и замолчать. Если бы это произошло с ними, они вели бы себя точно так же. Они не имели понятия, каково это — знать в своём нутре, что у кого-то есть ответы на твои вопросы, что кто-то в твоём окружении лжёт. Они не знали, каким адом для неё был каждый вдох. Она собиралась найти правду, даже если ей придётся вырвать её из горла его друзей. Кто-то должен был знать, что случилось с Вивеком.
