21.
22 марта 2025 г., 22:31
Чика перекрасил дом Ахунны для похорон Вивека. Везде был белый цвет: капли краски были разбрызганы на земле вокруг стен. Экене к тому времени построил свой собственный дом неподалёку, но Чика оставался привязанным к дому их матери, ремонтируя и расширяя его, как паразит, приспосабливающий тело своего хозяина. За годы, прошедшие после смерти Ахунны, он посадил живую изгородь и деревья, построил забор и увенчал его колючей проволокой. Он выбрал белый цвет, хотя знал, что дом придётся часто перекрашивать, так как пыль с немощёной дороги покрывала стены тусклым, зернистым красным оттенком. Чика делал всё это в вихре активности, в те недели, прежде чем снова погрузился в свою кровать и поддался знакомому оцепенению горя.
Все они перебрались в деревню в те первые дни — Чика, Кавита и тело Вивека, Мэри и Экене; это было единственное место, где они могли быть. Предстоящие похороны вынудили женщин заключить перемирие, за что братья были благодарны. Осита оставался в Оверри до последнего момента, несмотря на горячий спор с родителями. «Я не пропущу похороны», — настаивал он, но Экене был настолько возмущён его отказом приехать и помочь заранее, что поднял руку, чтобы ударить Оситу, чего не делал много лет. Однако, прежде чем он успел нанести удар, он мельком увидел глаза Оситы, и то, что он увидел там — полное безразличие — обеспокоило его настолько, что он опустил руку и вышел из комнаты, его гнев горьким и беспомощным комком застрял в горле.
Оказавшись в деревне, Экене думал, что Чика делает слишком много для похорон, но ничего не говорил — не когда его собственный сын был жив. Он наблюдал за перекраской с горячим горем в сердце. Он видел покрасневшие глаза брата. Чика перестал спать.
Пока Кавита лежала в постели, её муж бродил по дому среди банок с краской и кистей, брезента, расстеленного на плиточном полу, свёрнутых ковров и накрытой мебели. Всё казалось мёртвым или застывшим. Казалось, всё остановилось, погрузившись в долгий момент тишины, чтобы почтить память его потерянного ребёнка. Вивек покоился у местного бальзамировщика, где его готовили к погребению, пока Чика ходил по ночам, покрытый слоем пыли. По утрам Экене приносил ему завтрак и заставлял его есть, слушая, как его младший брат болтал о планах похорон. Экене ничего не говорил — о перекраске, расчистке усадьбы, приготовлениях еды и музыки — но он потерял терпение, когда Чика упомянул о забое коровы.
«Но, — сказал Экене. — Ты не можешь этого сделать». Он скрестил руки и смотрел на брата сверху вниз. Чика в ответ уставился на него.
«Что значит, я не могу? — ответил Чика. — Разве это не мои деньги? Кто-то просит тебя купить корову?»
«Ты не думаешь здраво, и это понятно, но позволь мне сказать тебе прямо сейчас, Чика, ты не можешь убить корову для своего сына. Это неправильно».
Чика глубоко вздохнул. «Ты хочешь сказать мне, что правильно для похорон моего собственного сына?»
Экене вздохнул и сел рядом с ним. «Он был слишком молод, Чика. Убить корову — значит отпраздновать жизнь. Это то, что мы делаем для того, кто прожил свою жизнь на полную, кого не забрали раньше времени. Если ты отметишь его похороны целой коровой — это будет выглядеть странно, ведь твой сын умер молодым».
Чика откинулся на спинку стула. «Я просто хочу попрощаться с моим ребёнком», — сказал он.
«И ты можешь, и ты сделаешь это, — сказал Экене, положив руку на его руку. — Знаешь что? Убей козу. Пойдут разговоры, но какая разница? Почти своего сына».
«Он был моим единственным ребёнком, — продолжил Чика. — Мы не убивали корову даже для мамы».
«Она сказала нам не делать этого, — сказал Экене, откинувшись и убрав руку с руки брата. — Помнишь, что она сказала? Что если она умрёт вечером, мы не должны позволить солнцу взойти и зайти над её телом».
Чика грустно улыбнулся. «А потом она сказала, что, если у нас есть коза или собака, мы должны зарезать её, ничего сложного. Тихие похороны. Она умоляла нас».
«И мы сделали так, как она хотела. Так как ты можешь пойти и убить корову для своего сына, когда мы убили только козу для мамы? Это будет выглядеть странно».
Чика кивнул. «Ты прав».
«Мэри говорила, что просто пойдёт на бойню рано утром и купит достаточно мяса для людей, которые придут».
«Она этим занимается?»
Экене посмотрел на брата. «А кто, по-твоему, этим занимался? Кавита?»
Чика опустил голову от стыда. Он предполагал, что одна из женщин занимается приготовлениями, но даже не спросил жену об этом. В эти дни ему было трудно смотреть на неё и видеть своё горе, увеличенное в её глазах.
Экене смягчил голос. «Мэри — твоя сестра, — сказал он. — Кавита в трауре, а ты почему-то решил перекрасить весь дом. Конечно, она этим занимается».
«Я даже не знал, что они снова разговаривают».
Экене коротко рассмеялся. «Нет, не совсем». Он пожал плечами. «Ты знаешь, какие они, женщины».
«Пожалуйста, скажи мне, что её церковь не участвует в этом».
«Ах, нет. Она пыталась, но я остановил это. Кавита убила бы её на месте, если бы она привела кого-то оттуда. Мы пригласили католического священника в усадьбу».
«Мне жаль, что я не участвовал, — сказал Чика. — Всё вокруг кажется таким странным».
«Сосредоточься на доме». Экене был благодарен, что перекраска оживляла его брата, даже несмотря на бессонные ночи. Он всё ещё помнил, что произошло после смерти их матери. «Мы справимся с остальным».
***
Накануне похорон перекраска дома была завершена. Экене отправил группу мальчиков к местному бальзамировщику. Они вернулись, балансируя с гробом в задней части автобуса с вынутыми сиденьями, придерживая его. Когда они прибыли, они внесли гроб в гостиную на первом этаже, и поставили его на стол в центре комнаты. Кавита наблюдала за ними с лестницы. Она спускалась вниз в тот момент, когда они ворвались в дверь, крича друг на друга. Увидев гроб, она медленно осела на ступеньку. Её руки сжимали перила, глаза смотрели сквозь мальчишек. Она услышала мягкий стук гроба, поставленного на стол, голос Экене, шлёпанье их шлёпок по плитке, когда они выходили. Некоторые из них бросали любопытные взгляды на неё. После того как Экене закрыл за ними дверь, он подошёл и присел на ступеньку ниже неё. «Кавита? Ты хочешь увидеть его?» Она подняла на него глаза, и он протянул руку. Сердце дрожало, она взяла его руку и позволила ему поднять её на ноги и провести в гостиную. Гроб всё ещё был закрыт. Экене отпустил её руку и поднял крышку, затем встал у изголовья, ожидая, когда она подойдёт. Волосы Кавиты были заплетены в одну длинную косу на спине, и на мгновение ей показалось, что они поднимаются в воздухе, тянут её к двери — потому что, если она не заглянет внутрь, то, возможно, сможет притвориться, что всё это нереально, что Вивек где-то ещё, и они просто всё перепутали. Но вместо этого она подошла и обхватила пальцами полированное дерево края гроба. Вивек лежал внутри, его руки лежали вдоль тела, глаза и рот закрыты, волосы рассыпаны по атласной подушке, как она и просила. Она заметила, что его волосы выглядели сухими, и провела рукой по ним, думая, не стоит ли нанести немного кокосового масла, как она делала раньше. Люди любят говорить, что мёртвые выглядят спящими, и, возможно, она бы поверила в это при других обстоятельствах. Ахунна выглядела спящей, но в конце концов она умерла во сне, так что сон и смерть слились для неё воедино, и когда они похоронили её на следующий день, она унесла с собой покой. Но Кавита уже видела другого мёртвого Вивека: того, что лежал на её веранде, сгустки крови, болтающаяся нога — они не могли обмануть её этой очищенной версией, они не могли принести покой, которого никогда не было. Не то чтобы они не пытались, одев его в его любимый белый традиционный наряд, его ноги босые, как когда он опрокинул цветочный горшок у входной двери. Кавита разрыдалась, она сжалась, и Экене бросился поймать её, прежде чем она упала на пол. Он обнял её и помог подняться обратно в её комнату, бормоча бессмысленные слова, которые, даже он это знал, не имели значения. Она спустилась позже, на этот раз с Чикой, и они долго стояли у гроба. «Где его ожерелье?» — наконец спросил Чика. «Я не знаю. Его не было на нём, когда я нашла его». «Он всегда носил это ожерелье. Ты уверена, что оно не потерялась, когда он был у бальзамировщика? Или что его не украли?» Лицо Кавиты было напряжено — словно высечено болью из камня. «Я уверена, Чика. Ожерелья не было на теле». Она видела, что Чика хочет поспорить, но знала, что он не сможет. Она отказалась отойти от тела после того, как нашла его; она водила руками по лицу Вивека и рыдала, прижав щёку к его груди. Кроме того, его тело было обнажено. Если бы ожерелье было на нём, Кавита бы его увидела. «Его нужно похоронить в ожерелье. Как-то неправильно, что на нём его нет». Кавита согласилась и похлопала Чику по руке. Ему нужно было на чём-то сосредоточиться теперь, когда перекраска была закончена, теперь, когда его гнало из комнаты в комнату. Они все знали, что произойдёт, когда придёт время: утрата подрежет ему колени, свалит на землю, и он снова погрузится в то тёмное место, куда ушёл, когда умерла Ахунна. «Мы найдём его», — сказала Кавита, поддерживая его озабоченность. — «Оно должно быть где-то. Возможно, он снял его». «Он всегда носил его». «Он мог снять его, чтобы почистить». «Да, — сказал Чика. — Чтобы почистить». Они стояли там, в пустой комнате, пока не пришли плакальщики и скорбящие — только они двое и их сын.***
Экене наблюдал за ними из дверного проёма, стараясь не мешать им, не желая разрывать завесу горя, окутавшую их. В конце концов он оставил их и вернулся в свой дом, где была Мэри. «Ты не пойдёшь на поминки?» — спросил он её. «Я пойду позже, — сказала она. — Разве они не будут поминать всю ночь?» «Родственники, может быть. Я сомневаюсь, что Кавита останется на всё время. Это слишком больно для неё». Мэри кивнула. «И ей не понравится быть среди всех них. Она и Чика любят держаться особняком». Экене согласился, и ближе к полуночи Мэри выскользнула из дома и отправилась на поминки. Вместе с другими женщинами-родственницами, кузинами кузин и прочими, они покрыли головы и пели госпелы до рассвета. Кавита и Чика оставались наверху, то погружаясь в сознание, то выходя из него, плача наедине. Одна из женщин принесла еду, но она осталась нетронутой на подносе в их комнате, масло застыло на поверхности жирной плёнкой. Утром прибыли нигерийские жёны, окружив Кавиту, как птицы-защитницы, расправив и сведя свои крылья над ней. Чика и Экене наблюдали за ними, качая головами. «Может, ей станет легче с ними здесь», — сказал Экене. Чика хмыкнул в ответ, и его брат сжал его плечо. Мэри была внизу, координируя женщин, которые готовили на заднем дворе. Дети нигерийских жён — те, кто пришёл, девочки, которые действительно дружили с Вивеком, — сновали внизу. Только когда приехал Осита, они последовали за ним в гостиную, чтобы увидеть тело Вивека. Осита стоял рядом с гробом своего кузена и смотрел вниз, плач вокруг него был белым шумом. Он почувствовал, как Джуджу взяла его за руку, прижавшись плечом к нему. «Я не могу в это поверить, — прошептала она. — Нам нужно что-то сказать?» Глаза Оситы не отрывались от лица Вивека. «Нет смысла, — сказал он. — Его больше нет». «Осита! Не говори так!» «Это правда. Какой смысл?» Его голос был грубым от сдерживаемых слёз, но, как бы сердито он ни звучал, он не отошёл от гроба. Джуджу сжала его руку и молча говорила что-то телу своего друга. Рядом с ней Олунне тихо молилась; Сомто стояла с ними, одна рука прижата к животу, другая ко рту, её глаза были влажными.***
На заднем дворе Кавита стояла на веранде и наблюдала, как группа мужчин тащит козу на обрывке верёвки. Она попросила позвать её, когда придёт время убивать животное, и смотрела, как его ноги связали и выкопали небольшую яму в земле. Они положили козу на бок, и её блеяние разнеслось по заднему двору. Достали нож со старой деревянной ручкой и заточенным, хотя и зазубренным лезвием. Они откинули голову козы, пока её шея не изогнулась, затем провели по ней ножом, почти небрежно. Кровь хлынула, красная и густая, стекая в маленькую яму в земле. Кавита молча слушала, как блеяние козы стихает в серой тишине. Она думала о крови на своей руке, когда нашла тело Вивека, и волна отвращения заставила её бежать в дом, чтобы вырвать в ближайший туалет. Она услышала слабый смех мужчин снаружи и знала, что они смеются над ней. Может, они не знали, что она мать умершего мальчика, но это не имело значения; никто не знал, каково это было, каково было найти его. Ей до сих пор снились кошмары об этом: сны, в которых она выбегала, а на веранде не было ничего, кроме расплывающейся лужи крови, достаточно спокойной, чтобы увидеть в ней отражение. Где он открывал глаза и смеялся, когда она откидывала ткань, где всё это было обманом, шуткой. Где она поднимала его голову, и он рассыпался в пыль у неё в руках, оставляя её ни с чем, кроме ткани. Прислонившись к фарфору унитаза, она задавалась вопросом, что бы произошло, если бы кто-то не принёс Вивека обратно в дом, если бы они просто оставили его там, где он умер. Он бы сгнил там? Кто-нибудь убрал бы его тело? Она думала о том, чем она обязана тому, кто принёс его. Её убивало незнание, кто это был, непонимание, что произошло. Она услышала треск разгорающегося огня, раздающийся снаружи. Козлятина будет готова к тому времени, когда днём закончится похоронная служба. Они приготовят суп из потрохов. Кавита спустила воду в туалете и закрыла крышку, её ужас смывался в водовороте синей воды. Когда приехал священник, мальчики, которые принесли гроб, закрыли его и отнесли в усадьбу, где рядом с могилой Ахунны выкопали яму. Они поставили гроб на две верёвки, затем отступили, когда священник начал короткую службу. Скорбящие сидели на арендованных пластиковых стульях или стояли позади них. Кавита слушала, как священник читал писание, позволяя напеву слов окутать её; она смотрела, оцепенев, как он совершал освящение могилы. Они готовились забрать её ребёнка, засыпать его землёй. Могила разверзлась красным зевом в земле; куча грязи рядом с ней цветом походила на цвет кожи Чики. Если бы Чика разделся и лёг в могилу, и она заглянула бы туда, что бы она увидела? Он бы просто впитался в неё? Как будто всегда был сделан из глины, слепленной с небольшим количеством воды и оживлённой ради неё, чтобы они могли иметь ребёнка только для того, чтобы похоронить его. Она посмотрела на свои руки, на похоронную программку, которую кто-то разработал и напечатал. Вероятно, Экене и Мэри. Она почти хотела простить их за инцидент с церковью. Программка была полна фотографий Вивека в детстве, младенцем; ни одна из них не была похожа на него сейчас. Как будто тот, кто выбирал фотографии, решил закончить временную шкалу до того, как Вивек отрастил волосы. Кавита не знала, радоваться ли тому, что он застыл во времени именно таким, или раздражаться, что они хотят притвориться, будто он был кем-то другим. Она уже слышала комментарии, шёпот, который поднимался по лестнице, потому что никто не умел шептать: люди спрашивали, почему его волосы не были подстрижены, почему его родители позволили похоронить его с ними. Они винили в этом Кавиту, говорили, что она причина, по которой Чика позволяет такие вещи. Она хотела злиться, но всё, что она испытывала — немного удивления из-за того, что они могли так говорить, пока его тело всё ещё было под крышей. Мальчики снова вышли вперёд, четверо из них схватили верёвки, протянутые под гробом. Их мышцы напряглись, и они начали опускать гроб в землю. Кавита услышала, как Чика издал сдавленный звук, и она нащупала его руку, крепкую и потную. Верёвки дёргались и скользили, когда гроб погружался, красная земля скрывала его тёмное дерево. Как только он достиг дна, мальчики вытащили из-под него верёвки и, свернув их, унесли. Чика и Кавита встали, чтобы бросить комья земли в могилу, шепча свои прощания сквозь слёзы. Мэри и Экене последовали за ними, затем Осита и друзья Вивека. Когда все закончили, мальчики начали засыпать землю в могилу, заполняя её. Кавита вернулась в дом и поднялась наверх. Чика остался внизу, принимая посетителей, которые с сочувствием пожимали ему руки, пока его пальцы не онемели.***
Осита оставил остальных в гостиной наверху и пошёл прогуляться вниз. Он услышал голос своей матери и последовал за ним на задний двор, где они заворачивали небольшие порции акпу в пищевую плёнку и складывали их в холодильники. Круглые чёрные горшки стояли на низких металлических подставках с дровами под ними, гнездо красных и серых углей. Воздух был горячим и ароматным, а женщины вытирали лица платками. Мэри подняла глаза, когда её сын подошёл к ней. «Всё в порядке?» — спросила она. На ней была зелёная блузка с золотой накидкой. Осита не знал, что сказать или зачем он спустился. Вместо этого он наклонился и обнял её. Прошла минута удивления, прежде чем она обняла его в ответ. «Мой сын, — сказала она. — Всё будет хорошо. Слышишь? Не волнуйся. Бог позаботится об этом». Она похлопала его по спине. «Всё в порядке. Возвращайся внутрь и проверь своего дядю». Осита кивнул, и Мэри смотрела, как он уходит, с непреодолимой благодарностью, что её сын жив и ходит по земле. Она посмотрела на могилу Вивека со свежей и рыхлой землёй и быстро помолилась, прежде чем вернуться к работе.
