22.
22 марта 2025 г., 23:50
Осита не хотел идти с девушками к своей тёте, чтобы показывать ей фотографии. Он сказал это Джуджу, когда она позвонила ему, чтобы сообщить, что они собираются туда в воскресенье после церкви.
«Осита сказал, что не приедет», — сообщила она другим девушкам, собравшимся в спальне Сомто.
Элизабет пожала плечами. Она была более чем рада не видеть Оситу.
«Подожди, повтори, — сказала Сомто. — Он сказал что?»
«Что он не приедет, что мы справимся сами. Знаешь, женщины с женщинами».
«Женщины с женщинами? Набери его номер, хочу поговорить с ним. Что за ерунда». Как только Осита был на связи, Сомто сразу начала кричать. «Ты с ума сошёл? Разве мы собираемся не к твоей тёте? И разве не ты сказал: "О, мы обязаны показать ей эти фотографии"? Мой друг, тебе лучше появиться здесь, иначе я отменяю всё это. Никчёмная крыса».
Осита отодвинул телефон от уха. «Сомто, успокойся! Ты хочешь, чтобы я приехал к вам, чтобы просто посидеть с вами полчаса?»
«Разве ты не приезжал на днях, когда мы все встречались? Осита, я не шучу с тобой. Вивек был твоим кузеном. Тётя Кавита — твоя тётя. Не думай, что сможешь избежать этого».
Олунне наклонилась к телефону и добавила: «Кроме того, ты есть на некоторых фотографиях, так что она узнает, что ты был вовлечён. Лучше тебе быть там, чтобы объясниться с ней, чем пытаться убежать от этого».
«Мы не покажем ей фотографии, где есть я», — сказал Осита. — «Джуджу согласилась».
«Мне всё равно. Если ты не придёшь, твоя тётя увидит их».
Осита вздохнул, сдаваясь перед её шантажом. «Ладно. Я приеду».
«Воскресенье, в три часа. Если мы тебя не увидим, я заставлю всех развернуться». Сомто повесила трубку, не дожидаясь ответа Оситы.
Джуджу подняла брови. «Кажется, ты не шутишь».
«У меня нет времени на этого парня. Давайте просто покончим с этим».
Элизабет шумно перекусывала пачкой арахиса. «Думаете, нам стоит рассказать своим родителям, прежде чем говорить тёте Кавите? Раз уж мы были вовлечены».
Олунне бросила на неё взгляд. «Ты с ума сошла? Он был её сыном. Как мы можем пойти и разоблачать его перед другими людьми, прежде чем его собственная мать узнает? Ты представляешь, как унижена она будет?»
«Не обращай внимания на Элизабет, — сказала Сомто. — Она просто беспокоится о том, что её родители сделают, если узнают о её участии от тёти Кавиты, а не от неё самой». Элизабет скорчила рожицу в ответ.
«Но знаешь что? — сказала Джуджу. — Она может вообще ничего не сказать. Она может захотеть сохранить это в секрете».
«Или она может позвонить всем и накричать на них», — парировала Элизабет.
«Мы скажем ей, что наши родители ничего об этом не знали», — сказала Олунне.
Её сестра посмотрела на неё. «Почему ты вообще так говоришь? Они же действительно не знали, мы в этом не солжём».
«Она может подумать, что они были в курсе — например, как он мог скрываться под их крышей, или что что-то подобное».
«Да ладно. Слухи распространяются быстро. Какие родители узнают о чём-то подобном и сразу не работают?»
Другие девушки кивнули в знак согласия. То, что сказала Сомто, имело смысл. Именно поэтому скрывали правду от своих родителей, чтобы защитить Вивека от тех, кто его не понимал. Они сами едва понимали его, но любили его, и этого было достаточно.
Осита встретил их у ворот дома Чики и Кавиты, прислонившись к забору и засунув руки в карманы.
«Хорошо, — сказала Сомто. — Ты здесь».
Он оттолкнулся от забора. «А куда деваться? У вас есть фотографии?»
Джуджу подняла конверт в ответ.
«Окей, пошли».
«Подожди, — сказала Олунне. — Твой дядя дома? Я думала, мы сначала расскажем только тёте Кавите».
«Он ходит в спортивный клуб каждое воскресенье днём, — сказал Осита. — Он снова начал это делать. Ты знаешь, он раньше отказывался выходить из дома».
«Хорошо, что он там, — сказала Джуджу. — Мой папа сказал, что они встречаются выпить».
Олунне с облегчением кивнула. Одно дело — показать эти фотографии тёте Кавите, даже несмотря на её нестабильное поведение, но совсем другое — показать их дяде Чике. Кто знает, как отреагирует мужчина-игбо, увидев такие фотографии своего первого и единственного сына? Лучше встретиться только с его матерью. Так безопаснее.
***
Кавита усадила их всех в гостиной, не предложив ничего, потому что они были детьми, они пришли из-за Вивека, и она давно перестала заботиться о вежливости. Что-то в ней знало, что то, что они собирались сказать, станет кульминацией недель, которые она провела, выпрашивая у них ответы. Это посеяло в ней небольшую злость. Когда она говорила Чике, что они лгут, когда говорила их родителям, что они лгут, никто не верил ей. И вот они все здесь — даже её собственный племянник — выстроились на её диване с виноватыми лицами, храня секреты за сжатыми губами. Ей хотелось дать им пощёчину. Девушки переглядывались, не зная, кто должен говорить первым. Осита сидел отдельно от них в кресле, скрестив руки на животе, глядя на ковёр. Джуджу чувствовала, что эта задача выпадала ей; Элизабет и Сомто были бы слишком резкими, а Олунне — слишком мягкой. Кроме того, Джуджу была той, кто держал фотографии. Конверт был горячим и оттягивал её руку вниз своим весом. Она положила его на колени и повернулась к Кавите. «Нам есть что вам показать, — сказала она. — Но сначала я хочу объяснить, почему мы не рассказали вам об этом раньше». «Ну, Вивек сказал нам не рассказывать», — пробормотала Сомто под нос. Все бросили на неё взгляды, и она подняла руки в извинении, замолчав. «Мы пытались защитить его, — продолжила Джуджу, — и мы также пытались защитить вас и дядю Чику». Кавита сидела с прямой спиной, на краю подушки. Её глаза упали на конверт, который держала Джуджу, и она положила руку на грудь, как будто могла успокоить своё сердце. «Что внутри?» — спросила она. Джуджу посмотрела на конверт. Слова были бессмысленны; фотографии расскажут Кавите больше, чем она могла бы. Она протянула конверт, её рука слегка дрожала. Кавита смотрела на конверт, зависший в пространстве между ними, затем протянула руку и взяла его. Она не открыла его сразу. Как она могла? Можно гнаться за правдой, но кто может избежать момента колебания, когда ты задаёшься вопросом, действительно ли ты хочешь того, о чём просил? Кавита знала, что то, что хранилось в конверте, имело силу, достаточную, чтобы разбить её, достаточную для того, чтобы они держались вместе против неё так долго, даже перед лицом мёртвого ребёнка, даже против её горя. Она открыла конверт и вытащила фотографии. Первая фотография — Вивек в светло-голубом традиционном наряде, кафтане, который его поглощал. Его глаза были подведены чёрным. Это не сильно удивило Кавиту; она видела, как он одевался так раньше, и предполагала, что он подражает северянам. Чике это не нравилось, и он высказывал свои замечания за завтраком, но Вивек игнорировал их. Чика сказал бы больше, сделал бы больше, если бы не боялся своего сына и его странностей. Кавита отругала его позже, после того как их сын ушёл, сказав, что в небольшой подводке для глаз нет ничего плохого. «Это начинается с подводки, — сказал Чика. — Где это закончится? Я думал, ты беспокоишься о его безопасности, но ты просто позволяешь ему ходить так? Что, если кто-то кинет в него покрышку?» Она отвергла его опасения, и Чика ушёл, кипя от бессилия. Кавита отложила верхнюю фотографию, чтобы посмотреть на следующую. Джуджу закрыла лицо руками, положив локти на колени. Она не хотела видеть, что произойдёт. Осита смотрел в окно, на солнце, проникающее сквозь узоры кружевных занавесок. Сомто и Олунне наблюдали за Кавитой, нервозность сковала их лица, а Элизабет ковыряла под ногтями, пытаясь выглядеть равнодушной. Когда Кавита ахнула, это было похоже на мягкий удар, прокатившийся по комнате. Она уронила остальные фотографии на колени и схватила вторую обеими руками, уставившись на неё. Джуджу сама разложила их, поэтому она знала, какую фотографию держала Кавита. Это был Вивек в первый раз, когда он надел платье. Джуджу положила её ближе к началу, потому что он выглядел таким счастливым на ней; она думала, что это может немного облегчить Кавите восприятие, что её сердце смягчится оттого, как он рад. Она достала платье из одного из старых чемоданов Маджи, где та хранила всю одежду, которая ей больше не подходила, вместе с воспоминаниями о двадцатых годах и фотографиями бывших парней. Платье было затянуто на талии, с юбкой-трапецией, бело-голубыми полосками от шеи до подола, короткими рукавами и вытачками на груди. У Вивека не было ничего, чтобы заполнить эти вытачки, но ему было всё равно. На фотографии он кружился, так что юбка платья была просто размытым пятном, как брызги воды, а его волосы расплывались в воздухе. Но Джуджу удалось поймать его лицо в фокусе, и его рот был широко открыт, он смеялся от души, глаза прищурены. Она накрасила его губы ярко-красной помадой, обрамляющей его зубы, а он сам подвёл глаза, тёмной линией по нижнему веку и более толстой — по верхнему, так что его глаза казались потерянными в чёрных рамках. Руки Кавиты задрожали, когда она уставилась на фотографию. «Что это?» — прошептала она, её глаза метнулись к лицу Джуджу, затем к остальным. Остальные смотрели вниз или в сторону, куда угодно, только не на неё. Только Джуджу могла встретиться с её глазами, которые были затуманены слезами. «Что это?» — повторила Кавита, её голос дрожал. — «Почему он так одет?» Джуджу нервничала, но она не могла отвести взгляд от матери Вивека, даже на мгновение для того, чтобы подчерпнуть смелости у кого-то из собравшихся. «Ему нравилось так одеваться, — робко начала она. — Он не хотел, чтобы вы знали — он не хотел, чтобы вы или дядя Чика беспокоились о нём». «Ему нравилось носить платья?» — Кавита уронила фотографию и схватила остальные, шок нарастал на её лице, пока она перебирала их: Вивек в платьях всех видов, безрукавках, коротких обтягивающих, ярких с принтами, его губы, выкрашенные в красный или розовый, или просто блестящие, его глаза всегда подведены, иногда с ярким мазком теней. «Боже мой, — сказала она. — Он одевался как женщина?» «Он говорил, что одевается как он сам, — вмешалась Сомто, её лицо было решительным. — Это делало его счастливым, тётя Кавита». Кавита медленно подняла на них взгляд. «И вы все знали об этом?» Они опустили глаза. «Даже ты, Осита?» — её голос был слабым от осознания предательства, когда она обратилась к нему, но Осита смотрел на неё прямо, без страха. «Он хотел, чтобы это оставалось в тайне, так что мы хранили тайну, тётя». «Он был болен! И вы все знали, что это происходит, и никому из вас не пришло в голову сказать мне или его отцу? Мы могли бы помочь ему!» «Ему не нужна была помощь, — пробормотала Элизабет. Олунне пнула её по лодыжке. «Простите?» — сказала Кавита. «Я сказала, ему не нужна была помощь». Глаза Элизабет были упрямыми. «Это делало его счастливым, тётя! Ему было бы хуже без этого. Это была единственная причина, по которой он был в порядке. Так что нет, мы никому не рассказывали. Он был нашим другом». Кавита покачала головой в неверии. «Нет, я отказываюсь верить. Это, должно быть, вы, девчонки! Вы нарядили его — вы воспользовались им! Вы знали, что он болен!» Элизабет и Сомто выглядели так, будто вот-вот взорвутся, но Джуджу мягко вмешалась. «Это не так, тётя. Вивек говорил, что это просто часть того, кем он был, что это было внутри него, и он хотел иметь возможность выразить это, так что всё, что мы сделали, — дали ему эту возможность. Я знаю, страшно видеть его таким, другим. Я тоже волновалась, когда он рассказал мне и начал так одеваться. Но он был так счастлив, это действительно изменило его». Она слабо улыбнулась воспоминанию. «Я бы хотела, чтобы вы видели его. Он был счастливее, чем когда-либо с тех пор, как дядя Чика вернул его из университета. Иногда он просил нас называть его другим именем; он говорил, что мы можем обращаться к нему как к "она" или "он", что он был и тем, и другим. Я знаю, это звучит…» «Хватит!» — Кавита подняла руку, требуя тишины. «Довольно. Вы не будете сидеть здесь и рассказывать мне, что мой сын хотел, чтобы вы называли его "она". Это… это неестественно». «Но это правда, — сказала Элизабет. — Это просто то, кем он был». «Это не то, кем был мой сын!» — закричала Кавита, швырнув фотографии на пол. — «Я не знаю, что вы с ним сделали, но это был не мой сын! Это был не мой Вивек!» Осита почувствовал, как сжалась его грудь, но он не знал, что сказать. Он боялся, что любые слова, вырвавшиеся из его рта, будут пропитаны виной, и его переполняло тошнотворное облегчение оттого, что Джуджу согласилась убрать фотографии с ним и Вивеком. Олунне смотрела на Кавиту с жалостью. Её сестра, однако, была в ярости. «Он не принадлежал вам, — прошипела Сомто, и все посмотрели на неё в ужасе. — Вы продолжаете говорить, как будто он принадлежал вам, только потому что вы были его матерью, но это не так. Он не принадлежал никому, кроме себя самого. И то, как вы сейчас себя ведёте, — вот почему мы не могли вам рассказать. Вот почему он прожил последние месяцы своей жизни в тайне. Вот почему он не мог вам доверять. Вы думаете, что владеете им, хотя не знали ничего о том, что происходило в его жизни». Она цокнула языком, и слёзы Кавиты остановились, больше от шока из-за грубости Сомто. Олунне ущипнула сестру за руку, чтобы та замолчала. «Это говоришь мне ты?» — сказала Кавита, не веря своим ушам. «Мы просто пытались защитить его, — сказала Элизабет. — Мы не хотели, чтобы с ним что-то случилось. Мы заботились о нём». Кавита повернулась к ней. «Да? Где вы были в день его смерти тогда? Где вы все были? Кто-нибудь наконец ответит мне на этот вопрос?» Тишина последовала за её словами, тяжёлая и густая. Затем Джуджу неохотно заговорила, её голос был тихим. «Он был у меня дома. Он начал выходить в платьях, и я пыталась остановить его. Я говорила ему, что это небезопасно, но он сказал, что просто пойдёт по дороге, что это не займёт много времени. Обычно он возвращался быстро, но в тот день…» — здесь голос Джуджу дрогнул. — «Он вообще не вернулся. И был бунт на рынке…» «И он сгорел», — закончила Кавита, её голос был ровным. Ткань на теле Вивека пахла дымом. Джуджу кивнула со слезами. «Я думаю, он зашёл слишком далеко в своих проявлениях, и кто-то поймал его», — сказала она. Горло Кавиты сжалось. Она представила сцену: Вивек, пойманный толпой, кто-то слишком пристально смотрит, прежде чем закричать: «Он мужчина!», тела сжимаются вокруг него, как петля, руки срывают с него одежду, кто-то бросает камень, который разбивает ему затылок. Её мальчик падает на землю. Рыдание рвалось из её горла, и она сложилась пополам, чтобы сдержать его. «Тётя Кавита! Вы в порядке?» — Джуджу протянула руку, чтобы коснуться её руки. Кавита собралась, преодолевая боль, и выпрямилась. «Так вы думаете, что он умер так?» — она обратилась ко всем им. — «Он вышел вот так» — она указала на фотографии, разбросанные на полу — «и бунтовщики поймали его?» Они все кивнули. «Это самый вероятный сценарий», — сказала Олунне. «Тогда как он оказался здесь? — спросила Кавита. — Кто принёс его обратно?» «Может, это был просто добрый самаритянин, — сказала Джуджу. — Кто-то мог узнать его, и если они побоялись остановить нападение, то хотя бы могли принести его домой». Кавита прикрыла рот рукой. Она хотела держать себя в руках, пока дети не уйдут. «Я понимаю», — смогла сказать она. Не то чтобы она думала, что его смерть могла быть чем-то иным, кроме насильственной. Было слишком много подозрительного в том, как она нашла его: травма, его пропавшая одежда. Но теперь, когда она услышала всё это, зная, как он был одет, когда вышел, зная, что его могли линчевать, её разрывало изнутри. «Я должна была подстричь его волосы», — сказала она себе, хотя не знала, что бы это изменило. Он всё равно носил бы платья? Подводку? Была бы жизнь опаснее, если бы у него не было всех этих волос, из-за которых его могли принять за женщину? Она ущипнула переносицу пальцами и глубоко вздохнула. «Нам жаль, тётя Кавита, — сказала Олунне. — Мы просто хотели, чтобы вы знали правду». Правда, подумала Кавита. Можно было подумать, что она принесёт облегчение после всего того времени, которое она провела, выпрашивая ответы, но вместо этого она почувствовала пустую окончательность. Всё кончено. Теперь она знала, что произошло, теперь тайна была раскрыта, теперь они вручили ей эту неизвестную версию её сына, с которой нужно было справляться, и было слишком поздно задавать ему вопросы, разговаривать с ним и узнавать, что происходило, узнавать о человеке, которым он был за её спиной. Всё кончено. Как будто читая мысли Кавиты, Джуджу наклонилась вперёд. «Если у вас есть вопросы обо всём этом, тётя, вы всегда можете спросить нас. Мы больше ничего от вас не скроем, обещаем». Она повернулась, чтобы бросить взгляд на остальных. «Верно?» Они быстро закивали, их головы двигались в такт. «Мы говорим правду», — сказала Элизабет. Сомто и Осита молчали, хотя и кивали в знак согласия. Сомто пыталась подавить собственный гнев; Осите было стыдно, ведь именно он хранил самое большое количество секретов среди всех них. Кавита была его родной тётей; если кто и должен был рассказать ей, так это он. Вместо этого он прикусил язык и позволил Джуджу взять на себя всё это собрание. Но его стыд не мог перевесить страх; тайны держали его рот на замке. «Думаю, вам всем стоит уйти», — сказала Кавита, её голос звучал устало. Дети вскочили на ноги, бормоча извинения. Олунне наклонилась, подобрала фотографии и молча положила их на боковой столик. Она нежно провела пальцами по ним, прежде чем уйти. Кавита проводила их до двери, но, когда она уже закрывала её, ей что-то пришло в голову. «Джуджу», — сказала она. — «Какое имя он использовал? Ты говорила, что он иногда хотел, чтобы его называли по-другому». Джуджу замешкалась. «Ннемди», — сказала она. — «Его другое имя — Ннемди». Кавита кивнула и заперла за ними дверь. Имя тяжестью осело в её голове. Почему оно звучало так знакомо? Она цеплялась за него, мучилась им днями, пока оно не заменило образ окровавленного Вивека, крутившийся в её сознании. Когда имя наконец щёлкнуло в её памяти, это потрясло её. Она взяла телефон и дрожащими руками набрала номер. «Алло?» — ответил мужчина на другом конце провода. «Экене? Это Кавита». Её шурин ахнул. «Кавита! Боже мой! Я так рад, что ты позвонила. Как ты? Как Чика?» «Ты помнишь, когда родился Вивек?» — сказала она, будто не слыша его слов. Экене на мгновение замолчал. «Да, конечно». «И ты говорил, что мы должны были дать ему имя на языке игбо, хотя бы как второе имя?» «Я помню. Кавита, что—» «Какое имя ты тогда предлагал?» «Почему ты—» «Просто скажи мне имя, Экене. Пожалуйста». Он вздохнул в трубку. «Ннемди. Это не самое распространённое имя, но оно было в честь мамы. Потому что у них был одинаковый шрам на ноге». Она почти видела, как он пожимает плечами. «Если бы шрам был у нашего отца, его бы назвали Ннамди, понимаешь? Но Чика не согласился. Если бы Вивек был девочкой, может, он бы согласился. Не знаю. Он был очень странным в этом вопросе, так что я не настаивал. Почему ты спрашиваешь?» «Ты говорил об этом Вивеку?» «Нет. Я говорил об этом только один раз, с Чикой, перед церемонией наречения имени. Вот и всё. Что происходит, Кавита?» Кавита почувствовала, будто дыхание вырвали из её лёгких. «Спасибо», — сказала она. — «Я позвоню тебе позже». Она бросила трубку, несмотря на его возражения, и опустилась на пол. Как это—? Если бы он был девочкой… Что это теперь значит? И он всё равно стал девочкой, с именем, в котором ему отказали, — закончил избитым до смерти и брошенным перед собственным порогом, а она, его родная мать, ничего об этом не знала, потому что он не доверял ей. Кавита сидела на полу, то впадая в рыдания, то затихая, пока Чика не вернулся домой и не нашёл её. Кавита не могла даже говорить. Она просто указала на фотографии на боковом столике и наблюдала, как её муж подошёл к ним. Его тело всё ещё было стройным после всех этих лет, руки легко свисали с плеч, затылок напоминал размазанный кусок глины. Она смотрела, как он взял стопку фотографий и начал листать их, как его брови сдвинулись в грозовую тучу, а рот открылся. Он закричал, пока его гнев не заставил задрожать стекло в рамках на стене. Затем она рассказала ему, что сказали Джуджу и остальные, сказала, что Осита знал, и Чика разъярился ещё больше, отшвыривая от себя фотографии, пока Вивек не разлетелся по всей гостиной, оседая на ковре, диване и боковых столиках. Кавита смотрела на мужа, будто он линиями своего тела выражал её собственное смятение. Она рассказала ему их теорию — что их сын погиб во время беспорядков, был избит и раздет, — и только тогда жар наконец покинул тело Чики, и он рухнул рядом с женой, его лицо стало пепельным. Кавита знала, какие образы проносились в его голове, знала, что его гнев на секрет Вивека был смыт осознанием, что кто-то другой убил его за это. Наконец, Чика опустил голову на плечо Кавиты и заплакал. Она прикоснулась рукой к его щеке, чтобы почувствовать влагу, и прошептала слова, которые позже не могла вспомнить.***
Той ночью, лёжа в постели, Кавита посмотрела на Чику, её голова покоилась на его груди. «Он называл себя Ннемди», — сказала она. Тело её мужа напряглось. «Как он узнал?» — спросила Кавита. «Как он узнал что?» — сказал Чика. «Что его почти назвали этим именем. Экене сказал, что никогда не говорил ему». «Когда ты говорила с Экене об этом?» «До того, как ты вернулся домой. Я позвонила ему. Я хотела узнать, как Вивек узнал это имя». «Ты рассказала Экене?» — Чика начал приподниматься, гнев снова закипал в нём, но Кавита остановила его. «Не глупи», — сказала она. — «Я ничего не сказала. Я просто спросила, говорил ли он когда-нибудь Вивеку это имя, и он сказал, что нет. Он сказал, что имя было в честь мамы, из-за шрама Вивека. Я всегда удивлялась этому». «Экене был суеверным. Ему следовало бы знать, что не стоит повторять такие глупости тебе. Забудь об этом». «Но как Вивек узнал?» «Я сказал, забудь, Кавита!» — Чика отстранил её от своей груди и повернулся на бок, отвернувшись от неё. Она подождала немного, затем обняла его. «Я хочу завтра посетить его могилу». Она почувствовала, как его мышцы расслабились, и он коротко кивнул. «Спи», — сказал он. — «Хватит об этом имени».***
На следующий день они поехали в деревенский дом и остановились у подножия могилы Вивека с её большим прямоугольным надгробием. Кавита не могла не представить на мгновение, как бабушка Вивека протягивает руку из своей могилы рядом с его, через гроб, через землю, раскалывая дерево его гроба, чтобы взять его за руку. По крайней мере, он не был один. Они были вместе, поколения до и после, ушедшие из настоящего, оставившие остальную семью плыть по течению жизни. Кавита опустилась на колени и провела рукой по надписи. Что-то казалось неправильным, не так. «Это наша вина», — вдруг сказала она. Чика посмотрел на неё. «Что наша вина?» «Что он умер, как животное». Её муж присел рядом с ней. «Нет, это вина тех хулиганов, которые это сделали». «Он не мог доверять нам», — продолжила она, игнорируя его. — «Он прятался в чужих домах, будто у него не было своего. Мы ничего не знали о жизни нашего собственного ребёнка». «Это был не Вивек. Он был болен, Кавита. Он был психически нездоров. Вот почему он так одевался». Чика положил руку на её плечо, но она сбросила её. «Перестань это говорить!» «Он был болен. Ему просто нужна была помощь. Мы должны были это увидеть». «Ты не знаешь, о чём говоришь». Кавита встала и набросилась на мужа. «Мы ничего о нём не знаем. У тебя был только твой образ того, каким должен быть твой сын, и ты был так занят своим романом, что пропустил его последние месяцы на земле. Мы не можем продолжать настаивать, что он был тем, кем мы его считали, когда он хотел быть кем-то другим и умер, будучи этим человеком, Чика. Мы ошибались, разве ты не видишь? Мы не увидели настоящего его, и мы ошибались». Лицо Чики побелело, как только она упомянула роман. Его первым порывом было отрицать, но от правды её было не отвлечь. Он мог только наблюдать, как она поднялась на ноги с яростью, затемнявшей её лицо, и направилась к задней двери. Там лежала садовая мотыга, и в одно мгновение она схватила её и вернулась к надгробию. «Что ты делаешь?» — сказал он, пытаясь встать перед ней. Но Кавита прошла мимо него, и вот она уже замахивалась мотыгой, ударяя ею по надгробию. Металл высек искры из камня. «Кавита, остановись!» Она била снова и снова, игнорируя его, и Чика просто смотрел, слишком шокированный, чтобы попытаться остановить её. Кавита кряхтела и плакала — больше от гнева, чем от горя, — и надгробие треснуло под её натиском. Теперь она целилась в надпись, и он содрогнулся, поняв это. «Мы—можем—хотя—бы—исправить—одну—вещь!» — рычала она между ударами. Мелкие трещины расцветали по поверхности надгробия; осколки разлетались по траве. Чика отступил на шаг, чтобы один из них не попал ему в глаз. Он скрестил руки и решил дать ей выплеснуть всё, что накопилось. Она била, пока руки не устали, затем остановилась, тяжело дыша; длинная ручка мотыги свисала из её рук, слегка ударяясь о колени. Её лицо было покрыто потом, а волосы прилипли к щеке. «Ты закончила?» — сказал он. Теперь на надгробии была небольшая трещина, неровная по краям. Кавита что-то прошептала, и Чика сделал шаг ближе. «Что?» Она посмотрела на него, и он обнял её, боль в её глазах была дикой и пульсирующей. Он удивился, когда она не отстранилась. «Ты должен исправить это», — прошептала она, её голос был густым и прерывистым. — «Ты должен исправить это». Чика крепко обнял её. «Конечно», — сказал он, хотя был сбит с толку, что именно она имела в виду. — «Я исправлю. Конечно, я исправлю». Только когда они вернулись домой, и он приготовил ей чай, сидя с ней на веранде, слушая пение птиц с дерева плюмерии, она наконец объяснила, чего хотела: их последний жест для их умершего ребёнка, их запоздалое извинение. «Он мог бы быть жив», — сказала Кавита, — «если бы чувствовал себя в безопасности, чтобы быть собой в нашем доме, вместо того чтобы скитаться так. Как мы могли защитить его, если не знали? И он сказал им не рассказывать нам, потому что не доверял нам, и он был прав. Ты можешь представить, что бы мы сделали?» Челюсть Чики сжалась, но он знал, что она права. Если бы Вивек был жив, он никогда бы не согласился с её точкой зрения, но, когда ты стоишь на земле и знаешь, что кости твоего ребёнка гниют под тобой, гнев и эго растворяются, как пыль на сильном ветру. «Кроме того», — добавила Кавита слишком спокойно, — «ты мне должен». Элоиза висела между ними, и Чика опустил голову, понимая, что проиграл. Кавита назвала свою цену, и его выбор был ясен: заплатить или потерять её. Он позвонил подрядчику и заказал новое надгробие с новой надписью. Он не сказал никому в семье об этом, но знал, что они посещают могилу, поэтому, когда Экене позвонил ему и сказал: «Лучше поздно, чем никогда», Чика принял это. Он больше ничего не говорил Кавите о своём стыде, новом надгробии или фотографиях. Кавита ничего не сказала ему, когда достала их из ящика и разложила в альбом, который спрятала под своей стороной матраса. Она часами изучала его, когда Чики не было дома, пытаясь найти ребёнка, которого потеряла, пытаясь запомнить ребёнка, которого нашла.
