Again and Again

Все началось с того, что Чэн Сяоши, как истинный любитель красоты, фотографировал все подряд. И бесполезные, но притягивающие взгляд блестящие безделушки, и яркие рыже-красные закаты, и пушистых уличных котов с рваными ушами, и серые кляксы дождя на сером же асфальте, и жухлую притоптанную траву в парке неподалеку от дома. Чэн Сяоши мог запечатлеть даже пыль в воздухе, если ему казалось, что она как-то необычно светится в солнечных лучах. Не было ничего удивительного в том, что на его снимках часто мелькал Лу Гуан: он не только находился прямо под боком, но еще и обладал каким-то внутренним шармом, отчего на фотографиях всегда выглядел — хоть как его ни наряди и в какую нелепую позу поставь — не хорошо даже, а превосходно. — Лу Гуан, да тебе прямой путь в модели, — задумчиво тянет Цяо Лин, через плечо заглядывая в камеру Чэн Сяоши. — У тебя нет ни одного неудачного кадра, а ты ведь даже не учился нигде. Как же завидно. От ее слов в душе Чэн Сяоши зародилось какое-то странное давящее чувство. Он хмуро глянул на начальницу, и от живого восторга на ее лице захотелось спрятать камеру куда подальше. Вместе с Лу Гуаном. — Представь, как бы мы могли заработать на твоих работах, — Цяо Лин продолжила, мечтательно закатив глаза. Сяоши был уверен, что в ее светлой голове уже начали крутиться шестеренки, создавая очередной успешный бизнес-план. Лу Гуан, до этого молча читающий новости на диване, лишь скептически скривил губы. — Да-да, не смотри на меня так. Светлые волосы в сочетании с темными бровями всегда считались признаком аристократического рода. Добавим к этому загадочный взгляд, отрешенное выражение лица, чистую кожу, твою поджарую фигуру и на выходе получим горы фанаток! Рост, конечно, немного подкачал, но фансервис… — Цяо Лин, ты куда коней-то погнала, — на словах о фансервисе у Чэн Сяоши перед глазами явственно встала картинка с толпой визжащих девушек, которые были бы не прочь поразвлекаться не только с фотографиями его друга. Одна лишь мысль об этом показалась неправильной всему его естеству, и Сяоши, вмиг разозлившись, до хруста сжал пластиковый корпус оставшейся в руках камеры. — Откуда такая уверенность, что Лу Гуану в модели надо? Сама же только что сказала про рост, — судорожно пытаясь придумать больше аргументов, Чэн Сяоши добавил, — к тому же, из Лу Гуана слово не вытянешь, а если и вытянешь, то получишь либо порцию ворчания, либо… — Так ведь ему и не нужно будет открывать рот, — вставила Цяо Лин, жестом останавливая собеседника. На ее губах расцвела какая-то уж слишком дьявольская улыбка, когда она, будто добивая, заявила, — хотя, если поставить его полураздетым на колени… Видимо, что-то прочитав на посеревшем, искаженным от ужаса лице Чэн Сяоши, она довольно усмехнулась. — Все ясно, — подытожила Цяо Лин со знанием дела. Скрестив руки на груди, она из-под отросшей челки лукаво сверкнула озорными глазами. — Тогда, Сяоши, попробуй переубедить меня в том, что из Лу Гуана выйдет плохая модель. В противном случае, я, как ваш босс, могу немножко злоупотребить своей властью. Лу Гуан хмыкнул, отложив телефон на диван. У Чэн Сяоши закралось подозрение, что эти двое вели какую-то лишь им двоим известную игру. — А я не против, — сказал Лу Гуан, откинувшись на спинку дивана. Его спокойствие подействовало на Чэн Сяоши как красная тряпка на быка: — Да как же так? Тебе вообще все равно, что ли? — Ну, ничего неприличного мы не будем делать. Фотографии будут покупать строго добровольно. Деньги лишними не бывают. Тогда почему нет? — Лу Гуан пожал плечами. Цяо Лин победно улыбнулась.

В тот же вечер после разговора Чэн Сяоши, развалившись на диване, обложился всевозможными фотоаппаратами, на которых хранились личные снимки. Придирчиво осматривая содержимое очередной камеры, он так и не смог найти ни единого изъяна в изображениях Лу Гуана. Тот был идеален от кончиков белоснежных, отчего-то никогда не выгоравших на солнце волос до кончиков пальцев, с всегда аккуратно подстриженными ногтями. Силясь отыскать на снимках ну хоть что-то, способное снизить безупречность напарника и переубедить Цяо Лин, Сяоши и сам не заметил, как нахмурился и сильно прикусил губу, всматриваясь в экран до рези в глазах. Почему ему так важно было доказать Цяо Лин свою неправоту, он еще не задумывался. Зато твердо знал, что делиться Лу Гуаном ни с воображаемыми фанатками, ни с кем-либо еще ему очень не хотелось. В итоге, эпитеты, которыми Чэн Сяоши мог бы описать Лу Гуана и его фотографии, так и остались колебаться на отметках между «превосходно» и «изумительно». Чисто из спортивного интереса их хотелось сбить хотя бы до банального «неплохо», поэтому в разболевшейся от потуг и чужой идеальности голове Сяоши возник незамысловатый план, подкрепленный простенькой логикой: если Лу Гуан в целом выглядит хорошо, тогда, может, стоит попытаться поймать кадры с отдельными частями его тела? В таком случае вероятность разглядеть шероховатость возрастает, а возможность что-то упустить наоборот снижается. Вскоре фотоаппарат пополнился десятками изображений — Чэн Сяоши было искренне жаль, что не сотнями, но старенький гаджет каждый раз начинал возмущенно восклицать о недостаточном количестве памяти, поэтому свой пыл пришлось поумерить. Несмотря на это, коллекция неумолимо пополнялась втихаря сделанными снимками бледных рук, жилистых ног, невероятных глаз, и вскоре их стало так много, что Чэн Сяоши невольно подумал, что уже может собрать по частям своего Лу Гуана, как в той настольной игре с монстрами. Прошла, наверное, неделя с тех пор, как Чэн Сяоши увлекся этой новой затеей, оказавшейся очень увлекательной для него и губительной — для его старенькой камеры. Прибор при включении каждый раз настойчиво напоминал о стремительно пополняющейся галерее, но сегодня, видимо, не выдержал: обиженно вывел на дисплей большой красный восклицательный знак, оповестив владельца об отказе в дальнейшей службе, и для большей убедительности добавил сообщение о том, что в его памяти не осталось ни единого бита. Быстро пробежавшись глазами по тексту, Чэн Сяоши раздраженно цокнул. Все плохие снимки он уже удалил, а распечатать их уж точно не получится: стопка вышла бы такая, что непременно привлекла бы подозрительный взгляд внимательного Лу Гуана. Брать второй фотоаппарат категорически не хотелось, Сяоши хоть и не был последовательным, но хранить всю информацию предпочитал в одном месте. Чэн Сяоши вздохнул, здраво прикинув, что за целую неделю у него должно было собраться достаточно материала для изучения, поэтому, завалившись на кровать в освещенной тусклым светом спальне, наспех поправил мягкую подушку и поудобнее перехватил камеру, приготовившись к очередной экзекуции над собственными глазами. Количество снимков, которые ему предстояло посмотреть, действительно могло напугать кого-угодно, но Чэн Сяоши чувствовал лишь нетерпение, уверенный, что вот сейчас-то он наверняка найдет огрех в Лу Гуановой внешности. Спустя пару десятков фотографий энтузиазм Чэн Сяоши немного убавился. Спустя еще сотню Чэн Сяоши уже лежал, грозно сведя брови на переносице, как будто это могло помочь ему сосредоточиться на поиске лучше. Спустя пятьдесят оставшихся снимков Чэн Сяоши чувствовал нарастающее раздражение, потому что его острый взгляд так и не выцепил ничего интересного. Сяоши хмуро рассматривал последнюю фотографию. Цветные пиксели складывались в изображение бледных рук, в которых Лу Гуан держал очередную книгу. Название прочитать не удалось: не то из-за того, что беллетристика оказалась какой-то маленькой и умещалась в ладонях целиком, не то из-за того, что у идеального Лу Гуана оказались идеально длинные пальцы. На запястье его красовался слегка потертый ремешок с покоцанным циферблатом часов. Царапины на нем слегка отсвечивали, поэтому Чэн Сяоши затруднялся посмотреть на время. Казалось бы, вот он — изъян. Старые часы на юношеской руке могли бы смотреться странно, но почему-то Чэн Сяоши, и так и эдак изучив фотографию, все равно остался удовлетворен гармонией общей картины. Он разочарованно опускает нагревшийся от усердной работы и тепла его ладоней фотоаппарат на живот, с силой растирая уставшие глаза. Смахивает скопившуюся в уголках влагу, разминает затекшую шею и плечи. Пару минут лежит, бездумно пялясь в никуда. Прислушивается к жужжанию проводов за окном. Старательно гонит от себя мысли о том, что приложенные усилия не окупились, зато клятвенно обещает себе, что завтра придумает новый план, как обнаружить чужое несовершенство и спасти Лу Гуана из воображаемого девичьего - а, может, и не только - рабства. Чэн Сяоши медленно выдыхает, возвращаясь к камере. Пролистывает последнюю фотографию, перематывая галерею в начало, и столбенеет. Первый и последний снимок оказываются практически идентичными. Оно и не удивительно, ведь Лу Гуан проводит за чтением чуть ли не каждый вечер. Книги и одежда были разными, но ракурс оставался тем же — Чэн Сяоши изловчился прятать камеру за костлявыми коленками закинутых на диван ног, и это оказалось удобнее всего, поэтому смысла изобретать велосипед у него не было. Его натренированный взгляд замечает нечто подозрительное раньше, чем сам Сяоши осознает, в чем дело. Он перелистывает фотографии снова и снова, пока неясные чувства полностью не превращается в тревогу. Чэн Сяоши от волнения даже садится на кровати — голова от резкого перемещения противно закружилась, но ощущение твердого пола под ногами помогло вернуть контроль над телом. Сморгнув цветные круги перед глазами, Чэн Сяоши приближает последнюю фотографию, фокусируясь на странной, едва заметной детали: на ребре левой ладони, практически под мизинцем, у Лу Гуана оказалась белесая полоска шрама. Настолько тонкая, что не оставалось никаких сомнений — некогда явно болезненный порез был нанесен чем-то очень и очень острым. На фотографии, сделанной неделю назад, этого пореза… ...Не было. Лишь ровная, светлая кожа, испещренная сеткой слабо заметных морщинок. Чэн Сяоши жмурится, давая себе передышку. Судорожно начинает перебирать все возможные варианты того, как Лу Гуан умудрился получить порез в таком необычном месте. Готовкой на этой неделе они не занимались, заказов у них никаких не было, соответственно, и в проявочной Лу Гуан не появлялся. Даже в универе были каникулы, так что и из дома они никуда не выбирались. Так когда же Лу Гуан успел порезаться? И тут Сяоши прошибает холодным потом от осознания простой истины: за семь дней столь глубокий порез бы не успел превратиться в шрам. Он не успел бы даже затянулся. Колотящееся сердце ощущалось где-то в горле. — Чэн Сяоши? — ворвавшийся в мутное сознание голос Лу Гуана показался настороженным и тихим. Не то из-за шума крови в ушах, не то из-за того, что время уже близилось к полуночи. — Все в порядке? Сяоши мажет взглядом по напарнику. Тот уже успел переодеться в пижаму, на плече его висело потемневшее от влаги полотенце. В левой руке был зажат телефон. — Ага, — немного невпопад следует ответ, когда Лу Гуан аккуратно закрыл за собой дверь в спальню. — Мне нужно кое-что проверить. Можно? Лу Гуан без промедления кивает, подходя ближе к кровати. — Что такое? — спрашивает он, останавливаясь меж длинных разведенных ног Чэн Сяоши. «Педант до мозга костей» — про себя фыркает Сяоши, отмечая, что Лу Гуан предпочел остаться в двусмысленной позе, нежели сесть на его койку без разрешения. Как будто оно ему было нужно. Чэн Сяоши безмолвно протянул правую ладонь вперед, вопросительно смотря на растерявшегося напарника. Когда он почувствовал осторожное прикосновение прохладных пальцев Лу Гуана, только успокоившееся сердце вновь начало сбоить. Чэн Сяоши, стараясь унять невесть откуда взявшуюся дрожь, перехватил чужую руку. Аккуратно и бережно, словно та была выточена из хрусталя, и от любого неверного движения могла разбиться вдребезги. Ладонь Лу Гуана оказалась очень мягкой, а кожа — бархатистой. Чэн Сяоши сотни раз касался этой руки мимолетно и невзначай, целенаправленно и быстро, не раздумывая давая «пять», и теперь с сожалением отметил, что с такой красотой нужно обращаться деликатно. Ласково. Чэн Сяоши внимательно изучал чужую кисть, неторопливо выводя круги самыми кончиками пальцев, где чувствительность была выше. В какой-то момент он заметил, что Лу Гуан тоже внимательно изучает — его самого. Неотрывно следит за каждым движением полуприкрытыми глазами. На его скулах заплясали длинные тени ресниц. — У тебя зрачки большие, — хрипло выдыхает Чэн Сяоши, заглядывая в чужое лицо. Чтобы посмотреть на Лу Гуана, ему пришлось слегка запрокинуть голову. — В комнате темно, — спустя пару мгновений неопределенно отзывается Лу Гуан низким голосом. До слуха Чэн Сяоши долетает сдавленный вдох, когда его большой палец начинает осторожно поглаживать нежную кожу на внутренней стороне чужого запястья. Чэн Сяоши проходится по тонкой выпирающей кости, отслеживает переплетение вен, и стальные глаза Лу Гуана в моменте превращаются в черные океаны. И Чэн Сяоши тонет. Ему очень хочется дернуть Лу Гуана на свои колени, а лучше просто — на себя, и упасть следом на кровать. Посмотреть, что будет. Посмотреть, где находится черта. Как бы поменялось лицо напарника — а напарника ли? Что бы он сказал? Успел бы он выставить вперед руки, чтобы не уткнуться носом в грудь Чэн Сяоши? Сумел бы сам Сяоши уловить горячее мятное дыхание Лу Гуана? Чэн Сяоши смотрит, как дергается чужой кадык, и его ушей касается охрипший голос: — Нашел что-нибудь? Чэн Сяоши мог бы сказать: да. Мог бы сказать: твои щеки порозовели. Мог бы прошептать: я посчитал твой пульс. Мог бы закричать: ты что-то скрываешь. Вместо этого он отрицательно мотает головой. Лу Гуан убирает руку, и Чэн Сяоши испытает острый укол одиночества. — Спокойной ночи, — говорит он. На кончиках его пальцев еще оставалось призрачное ощущение чужого едва заметного шрама.

***

— Неужели ты стал выше? — с сомнением спрашивает Чэн Сяоши, наблюдая за тем, как Лу Гуан безуспешно пытается уместиться на диване. Тот пробовал и сесть ближе к спинке — тогда лопатки упирались в оказавшуюся совсем не мягкой обивку, а поясницу начинало ломить; пробовал и скатиться пониже — тогда коленки упирались в кофейный столик, чего раньше никогда не происходило. Столик они не двигали с тех самых пор, как сделали ремонт, поэтому Чэн Сяоши пришло в голову только одно единственное объяснение. — Не изменяешь себе, — снисходительно проворчал Лу Гуан, поправляя подушку. — Мелешь чушь. Может, тебе стоило стать мельником, а не открывать фотоателье? — Хочешь сказать, из меня плохой фотограф? — Хочу сказать, что мельник — определенно твое призвание, а занятие фотографией — хобби, — Лу Гуан, наконец, обустроившись на диване, устало прикрыл веки. Можно было подумать, что столь обычное дело вкрай его вымотало. Чэн Сяоши с неудовольствием отметил, что на светлой коже под глазами залегли фиолетовые круги. Окончание рабочей недели они решили провести нетривиально: пожевать чего-нибудь вкусного за просмотром какого-нибудь фильма. Выбор в их тандеме всегда лежал на Лу Гуане, поэтому Чэн Сяоши всегда постфактум узнавал о том, что они включат сегодня. С того вечера, когда Сяоши обнаружил загадочный шрам на чужой ладони, прошло чуть больше месяца. Еще раз внимательно осмотрев фотографии, которые были сделаны на протяжении той недели, Чэн Сяоши действительно убедился в том, что ему не привиделось и не показалось, воображение не оказалось больным, а фантазия — в полете: на нескольких снимках, сделанных в начале, действительно не было ни намека на порез. Спрашивать Лу Гуана смысла все равно не было, так что Чэн Сяоши и не пытался. Он точно знал, что Лу Гуан — хитрая лиса — выдаст что-то настолько обтекаемое, что ответ можно будет трактовать абсолютно как угодно. Тем не менее, ситуация со шрамом была донельзя странной, и Чэн Сяоши никак не мог выбросить ее из головы. Учитывая то, что они путешествуют во времени, а шрам Лу Гуана появился ни с того ни с сего, воображение рисовало картинки не просто страшные — жуткие, отвратительные, нагоняющие панику и желание встряхнуть Лу Гуана за грудки, лишь бы выведать правду. Чэн Сяоши понимал, что крики и насилие — последнее, к чему он будет прибегать, да и Лу Гуан от этого сговорчивее уж точно не станет. Про неожиданное появление шрама он мог бы что-нибудь соврать, глазом не моргнув и бровью не поведя — Чэн Сяоши не раз видел этого мастера слов в деле. Он вдруг понимает, что Лу Гуан, видимо, еще и неплохой психолог. Виртуозно переводит темы в безопасное русло, прекрасно зная, что Чэн Сяоши быстро переключается. Как, например, это было пару минут назад с вопросом о росте. Боже, мельник, серьезно? Чэн Сяоши от души чертыхается про себя. Ему нужно было больше доказательств того, что Лу Гуан что-то от него утаивает. Тогда бы припереть его к стенке было бы гораздо проще. — Пульт у тебя, — с намеком говорит напарник, выдергивая Сяоши из вихря мыслей. — Ты сегодня какой-то тихий. — Просто задумался, — отмахнулся Чэн Сяоши, пробегаясь пальцами по чуть заедавшим кнопкам пульта. Полумрак комнаты разбавило яркое свечение телевизора, а тишину — торжественное интро, запрыгавшее под высоким потолком полупустой, но уютной гостиной. Чэн Сяоши, утащив себе на колени миску с острыми чипсами, невзначай покосился на Лу Гуана. Ничего особенного, ему просто нужно было убедиться, что за день все осталось неизменным. Волосы все также чуть прикрывали уши, на видимых участках кожи не появилось новых отметин. Взгляд Чэн Сяоши стопорится на чуть заметной выпуклости между Лу Гуановых ног и поспешно спускается ниже. Края аккуратно подвернутых штанов заканчивались на несколько сантиметров выше изящных щиколоток. Чэн Сяоши мог поклясться, что раньше эти же самые штаны доходили чуть ли не до самой обуви, и разглядеть можно было только узкую полоску носков. «Да невозможно», — думает Чэн Сяоши, слегка наклоняясь вперед, чтобы лучше видеть чужие ступни. Лу Гуан, будучи перфекционистом целиком и полностью, всегда выбирал себе одежду размер в размер, так, чтобы все сидело безупречно и непременно как влитое. Влитое настолько, что при любом движении одежда никак не съезжала, не задиралась и не сползала. Чэн Сяоши сомневается: может, штаны просто сели при стирке? Тут же эту мысль отметает, потому что в таком случае они бы сели и в талии тоже. — Тебе неинтересен фильм? — Сяоши несколько тушуется, когда Лу Гуан все-таки замечает его насквозь прожигающий взгляд. — Начало здесь действительно немного нудноватое. — Нет-нет, — поспешно успокаивает он, неловко улыбаясь. — Просто сидеть неудобно, — для пущей убедительности Сяоши даже немного ерзает, отчего керамическая миска, оставленная на коленях, опасно наклонилась. У края показалось несколько треугольных, щедро присыпанных специями чипс. Лу Гуан с сомнением оглядывает его актерскую игру, и ровным, даже скучающим голосом предлагает: — Мы можем лечь вместе. Если ты не против. Мне тоже слегка неудобно сидеть. Сначала Чэн Сяоши кажется, что он ослышался. Что последние слова произнесли актеры фильма на фоне. Выжидающий взгляд Лу Гуана уверяет его в обратном. — Ага, — выдавливает из себя Сяоши, совладав с голосом. Они так и не обсуждали тот момент в спальне, оба сделав вид, что ничего не было. Чэн Сяоши, осознав свою симпатию, боялся попросту все разрушить, а Лу Гуан… Лу Гуану, видимо, так было проще. Чэн Сяоши оторопело следил за тем, как Лу Гуан поднимается на ноги. В рассеянном свете телевизора его лицо казалось отрешенным, движения — плавными и расслабленными, будто то, что они собирались сейчас сделать, происходило каждый день. — У спинки завалишься? — Нет, — поспешно ответил Сяоши вопреки своему желанию. Он знал себя: если ляжет сзади, то непременно забудется. Закинет свою руку поперек Лу Гуановой талии, прижмется поближе, вдыхая запах парфюма и волос, ляпнет что-нибудь не то, разрушив атмосферу момента. Более того, Лу Гуан, лежа спереди, определенно мог почувствовать кое-что пониже своей спины, и это неизбежно бы вызвало дюжину вопросов. И Чэн Сяоши не нашелся бы с ответом. Вернее, он боялся, что Лу Гуану его ответы не понравятся. — Тогда дай мне лечь сначала, — просит Лу Гуан, жестом указывая на диван. До последнего не веря в происходящее, Чэн Сяоши нервно вскочил. Движение оказалось настолько резким, что перед глазами все потемнело, а шум крови в ушах заглушил посторонние звуки. Когда Лу Гуан опустился на мягкое сидение, у Чэн Сяоши пересохло в горле от осознания того, что сейчас они будут лежать рядом. Вместе. Близко настолько, что будут чувствовать дыхание друг друга. Когда Лу Гуан лег, закинув длинные ноги на подлокотник, Чэн Сяоши стало невыносимо душно. Свободный воротник футболки мигом стал казаться каким-то тесным, будто то не ткань была, а затягивающиеся кольца змеи. Удавки. И Чэн Сяоши сам не заметил, как угодил в нее — в ловушку. Собственных домыслов, надежд и желаний. Чувств. — Ложись, — говорит Лу Гуан, поправив туго набитую подушку. — Иначе так и фильм закончится. На деревянных ногах Чэн Сяоши подошел ближе к дивану. Мысленно похвалил себя, когда ему хватило контроля не свалиться кулем на обивку, а осторожно сесть. — О, погоди, — вдруг оживляется Лу Гуан, вытягивая вперед руку. Поясняет, заметив ошалелый взгляд, — затечет, если буду лежать на ней. — Думаешь, если на ней буду лежать я, тогда не затечет? — Чэн Сяоши скептически вскидывает бровь, хотя в полумраке столь выразительный жест остался незамеченным. — Да, — просто отвечает Лу Гуан. И Чэн Сяоши ничего не остается, кроме как устроиться на чужом твердом плече под грохот собственного сердца. Он так и не узнал, чем кончился тот фильм. Окутанный, словно одеялом, теплом другого человека, убаюканный родным запахом и размеренным щекочущим дыханием, Чэн Сяоши не заметил, как провалился в дремоту. В сонном сознании вспыхнула лишь мысль о том, что Чэн Сяоши и вечности будет мало, чтобы насладиться этим моментом. Засыпая, он почувствовал на себе горячую ладонь Лу Гуана. Ровно в том месте, где билось его разнеженное сердце.

***

Цяо Лин безудержным вихрем врывается в их гостиную пасмурным утром очередного понедельника. Благоухая цветочными духами и улыбаясь во все тридцать два, она хитро щурится, кидая взгляд на развалившихся на диване Чэн Сяоши и Лу Гуана. Сяоши вдруг понимает, что сидят они опасно близко, касаясь друг друга коленями. Его щеки заливаются краской, но не от того, что его застали в столь деликатной позе, а от того, что Лу Гуану, казалось, было совершенно комфортно сидеть вместе с ним вот так. И с приходом Цяо Лин он будто и не думал отстраняться. Лишь посмотрел на нее поверх корешка очередной книги и спокойно спросил: — Принесла новое дело? — Как всегда в точку, Гуан-Гуан. Там, вроде, ничего сложного: у одной девушки украли сумку на рынке, а в ней остались важные документы. Она иностранка, поэтому без документов как без рук. Не хочет проблем с полицией, поэтому готова на все, лишь бы вернуть сумку. У нас есть время до завтра, — она помахала конвертом с фотографиями, кладя его на стол. — Тут пара снимков за несколько часов до и во время события, должно хватить. Можете приступать. — Звучит и правда просто, — резюмировал Лу Гуан, цепляя крафтовый конвертик пальцами. Под его выверенными действиями бумага приятно зашуршала. — Вот и я о том же. Хотя, говорят, что деньги легкими не бывают, — сказала Цяо Лин, разворачиваясь на каблуках. Полы ее широкой юбки взметнулись, описав красивую дугу. Уже в дверях она вдруг остановилась, будто о чем-то вспомнив. — Чэн Сяоши, — позвала она, забегая обратно в комнату. Почуяв что-то недоброе, Сяоши мысленно подобрался — смешливые глаза Цяо Лин говорили лучше любых слов. — Выглядишь довольным, — ехидно сообщила она свое наблюдение, а затем скрылась в коридоре. Об ее уходе оповестил мелодичный перезвон дверных колокольчиков. — И что бы это могло значить? — озадаченно спросил Чэн Сяоши, ни к кому конкретно не обращаясь. Лу Гуан только пожал плечами. Казалось, он уже с головой ушел в работу, толком и не расслышав их с Цяо Лин интересный диалог. На его задумчивом лице аквамаринами сияли глаза, и Чэн Сяоши в очередной раз потерялся, залюбовавшись их красотой. — Здесь у нас будет даже две попытки, — озвучил Лу Гуан, попеременно смотря на фотографии. — Мы можем увести девушку — Хоуп — в другой торговый ряд, чтобы избежать встречи с вором. Это был бы наилучший исход, однако есть нюанс: она гуляет вместе с подругой, которой нужно купить украшения именно в том месте, где должна произойти кража. Мы также можем попытаться потянуть время, таким образом изменив момент их пересечения. Чэн Сяоши нахмурился: — Но в таком случае пострадать может кто-то другой, разве нет? Вор без улова точно никуда не уйдет. Мы могли бы поймать его… Лу Гуан посмотрел на него таким тяжелым взглядом, что Сяоши невольно усомнился в собственной адекватности. — Воры были, есть и будут абсолютно всегда. Поимкой преступников занимается полиция, а не мы. Бегать за ним — не наша работа. Если ситуация позволит, можем попробовать описать его фоторобот, но больше ничего. Твой щенячий взгляд не сработает, — припечатал Лу Гуан категорично. — Ты согласился слушаться меня во всем. Чэн Сяоши понуро кивает. Забирая протянутый снимок, он не отказывает себе в удовольствии отбить «пять» посильнее. Когда он в тот же миг оказывается в теле миниатюрной девушки, его ладонь все еще слабо горит от крепкого удара. С делом они действительно управляются в считанные часы. Оказавшись на рынке, Чэн Сяоши наслаждался всевозможными запахами спелых фруктов, овощей и уличной еды; с интересом рассматривал пестрые наряды зазывал и удивлялся тому, как неустанно надрывали глотки продавцы, пытаясь продать товар. Потянуть время оказалось проще простого: будучи туристами, Хоуп и ее подруга то и дело останавливались напротив какого-нибудь ларька и фотографировали диковинную, на их взгляд, еду, богато расшитые традиционные ханьфу и лотки со всевозможной мелочью. В то время, как Китай казался для них экзотикой, они сами казались экзотикой для китайцев, поэтому Чэн Сяоши вовсе не удивился, когда к ним несколько раз подбегали ребята с просьбой сфотографироваться. — Джейн, — по слогам проговорила подруга Хоуп, указывая на себя. Затем она кивнула в сторону, — Хоуп. На восторженные возгласы Сяоши лишь улыбался, кивая, как известный болванчик. Большую часть времени он предпочитал молчать: пару раз перекинувшись фразами с подругой заказчицы, он заслышал в голове легкий смешок Лу Гуана — оказалось, в его голосе явственно прослеживался «невообразимо кошмарный» акцент. Неожиданно его внимание привлекли неясные крики, доносившиеся откуда-то сзади. — Сейчас будь внимателен, — раздалась в голове четкая команда Лу Гуана. — Вор появится слева, выбежит между палаток за твоей спиной. Он попытается схватить сумку, когда Хоуп начнет надевать ее на плечо. Держи ремешки крепче, а лучше еще и за донышко обхвати. — Я все равно мог бы отправить его в нокаут, — шепчет Сяоши, закатив глаза. — Ты, быть может, и отправил бы, — с ощутимым раздражением отвечает Лу Гуан. Интонация у него была такая, будто его собеседник был несмышленым ребенком, которому приходилось разжевывать элементарные вещи. — А вот в Хоуп от силы килограмм пятьдесят, и вряд ли она когда-нибудь занималась армрестлингом. Тем более, ты не один. — Да ладно, ладно. — Если мы все сделали правильно, то, возможно, грабитель к тебе… Окончание фразы Чэн Сяоши не разобрал: оно утонуло в беспорядочных возгласах и начавшейся суматохе. Он инстинктивно схватил растерявшуюся Джейн за руку, подталкивая к себе за спину. Отнюдь не мощную и далеко не широкую — но все равно так было спокойнее. В случае чего Чэн Сяоши за себя постоять сможет, а вот девушка около него, — осиная талия, тонкие запястья — скорее всего, нет. Толпы зевак начали расходиться по краям узкого прохода, и Сяоши с легкостью зацепился взглядом за одного непримечательно одетого парня. Бежал тот так быстро, что под подошвами его тряпичных кроссовок взметались облака пыли, а в руке подпрыгивала перехваченная за лямки кожаная сумочка. — А вот и виновник торжества, — недобро озвучил Чэн Сяоши, отступая подальше от прохода. Желание выйти навстречу и выбить всю дурь из проходимца пришлось затолкать куда поглубже, а зачесавшиеся кулаки — подальше. Злить Лу Гуана, как и подрывать его доверие, не хотелось. — Страсти-то какие, — в сердцах воскликнула Джейн дрогнувшим голосом. — Грабеж средь бела дня! Хоть бы нас не задело… — Не заденет, — заверил ее Сяоши, не сводя взгляда со стремительно приближающейся фигуры. Шепотом спросил, обращаясь к Лу Гуану, — интересно, почему никто его не ловит? Выглядит вроде бы щуплым. На самом деле, Чэн Сяоши не мог точно сказать, в какой физической форме был карманник. Под мешковатой толстовкой могли скрываться как и поджарые мускулы, так и впалый, даже дряблый живот. Зато мышцы на ногах были видны невооруженным глазом: вероятно, их обладатель привык к длительным забегам. Оно и понятно, ведь промедление могло стоить ему свободы. Ответить Лу Гуан не успел: стрелой пролетев мимо застывшего в напряжении Сяоши и сжавшейся рядом Джейн, вор после себя оставил лишь стойкий шлейф колючего пота, немытого тела и грязного белья. Сиплое тяжелое дыхание не перекрывали даже громкий топот и кинутые ему в спину возмущенное «лови», гневное «держи» и жалобное «стой». Сяоши злорадно усмехается, когда замечает, что наперерез воришке вышли два здоровых, больше похожих на медведей, мужика. Исход этой еще не завязавшейся потасовки был предрешен. — Возвращайся, — просит Лу Гуан, оценив ситуацию. — Мы закончили. — Точно, — выдыхает Чэн Сяоши, только сейчас замечая, насколько он был напряжен. Расслабленные плечи опустились вниз. Сумка оказалась спасена, задание — выполнено, а кошелек — мысленно пополнен несколькими купюрами. — Наконец-то можем съесть что-нибудь получше лапши. Восторженное предвкушение лопается, как мыльный шарик — внезапно и быстро. От раздавшегося истошного крика Джейн Сяоши вздрагивает, внутренне леденея. Лицо иностранки было перекошено животным ужасом, и она, не мигая, смотрела ему куда-то за спину. Чэн Сяоши резко оборачивается. — Возвращайся, — с нажимом повторяет Лу Гуан. Сяоши видит, как один из мужчин, пытавшихся остановить карманника, медленно оседает на колени, прижимая руку к своему животу. Сквозь его пальцы обильно сочилась багровая кровь, а розовощекое лицо стремительно теряло все краски. Кто-то закричал о том, что нужно вызвать медиков. Чэн Сяоши подумал, что с такой потерей крови никакие медики не помогут. Он сам не заметил, как на ватных начал двигаться в сторону пострадавшего. — Не вмешивайся, — прикрикивает Лу Гуан, вызывая чуть ли не головную боль. — Ты ему все равно не поможешь. — Я ведь мог остановить вора, — только и хрипит Сяоши. — Мы это обсудили. Не мог, — строго одергивает Лу Гуан. — Каждый день кто-то умирает, и то, что это происходит на твоих глазах, никак на ситуацию не влияет. Чэн Сяоши вдруг чувствует, как на его предплечье смыкаются чьи-то холодные руки. — Пойдем отсюда, — говорит Джейн, утягивая его за собой подальше от места происшествия. Сяоши заторможенно кивает. Ему действительно пора уходить.

***

Гостиная комната встречает его теплым солнечным светом. «Странно», — проносится в затуманенной голове. — «Пасмурно же было». На смену глупой мысли пришло осознание: тот человек, вероятно, умер. Из груди Сяоши вырывается истерический смешок: отчего-то ему всегда казалось, что люди умирают только в плохую погоду. Лу Гуан бы наверняка сказал, что это влияние поп-культуры. Сейчас он лишь сидел, расслаблено уперев локти в колени. На бесстрастном лице с появлением Сяоши не дрогнул ни один мускул. Лишь глаза выдавали чужое состояние с головой: в серых радужках плескалась такая невообразимая усталость, будто их обладатель прожил не меньше пары сотен лет. На пару секунд такой контраст сбивает Чэн Сяоши с толку. — Ты хорошо справился, — первым разрывает вязкую тишину Лу Гуан. Прощупывая почву, осторожно добавляет, — молодец. Ответом ему служит оторопелое моргание. — Молодец? — бессмысленно переспрашивает Чэн Сяоши, будто примеряясь к сомнительной похвале. — Я молодец? Ты это серьезно? — его вдруг хватает такая злость, что захотелось что-нибудь ударить. Вместо этого он вскакивает на ноги, сжимая кулаки. — Я мог и поймать вора, и спасти того человека, ты это прекрасно знаешь. — Ты видел нож, — обрывает его Лу Гуан холодно. — И ты не имеешь ни малейшего понятия, было ли при нем что-нибудь еще. — Но я мог хотя бы попытаться. Ты не позволил мне даже этого! — Чэн Сяоши несколько запинается, замечая направленный на него мрачный взгляд. Замечая чужие мешки под глазами и потрескавшуюся кожу на губах. Резко проступающие мимические морщины и потускневшие, чуть отросшие волосы. Замечая, как рукава чужой рубашки кажутся короткими, а ткань футболки туго натянута поперек груди. Замечая вдруг, как Лу Гуан успел возмужать. — Что с тобой происходит? — растеряв весь запал, ошарашено спрашивает Чэн Сяоши. Снова и снова оглядывая человека перед собой, выхватывает все больше и больше разных деталей: волоски на руках стали виднее, запястья — толще, подбородок — острее, тени под глазами — глубже. — Ничего, — ровно отвечает Лу Гуан, и глазом не моргнув. — Со мной все в порядке. — Ты же прямо сейчас врешь мне, — убито давит Сяоши, подходя ближе к напарнику. — Хоть за дурака-то меня не держи. Или настолько мне не доверяешь? Мы живем вместе, я вижу тебя каждый день, и ты думаешь, будто я не замечаю никаких изменений? — распаляясь, Чэн Сяоши не заметил, как начал повышать голос. — Да у тебя лицо как у мертвеца, ты что, последний раз спал в прошлой жизни? — на этом моменте Лу Гуан ощутимо вздрогнул, прикрыв веки. — Твоя одежда, — Чэн Сяоши поочередно подергал чужие рукава и штанины, — выглядит так, будто ты ее покупал на вырост, и «вырост» этот закончился лет десять назад. Да у тебя же прямо сейчас рубашка по шву на спине разойдется. Чэн Сяоши на секунду замолкает, а затем тоном, не терпящим возражений, чеканит: — Встань. Лу Гуан едва мотает понурой головой. Понимает, наверное, что особо выбора у него нет: действие или бездействие скажут все за себя. — Если тебе нечего скрывать, тогда вставай. И Лу Гуан, вероятно, отыскав в себе смелость, нехотя встает — нужно отдать ему должное. Переминается с ноги на ногу, будто пытаясь отыскать равновесие, и поднимает взгляд. Чэн Сяоши вскидывает брови. Ловушка захлопнулась. — Мне нужно комментировать? — ядовито выплевывает он, скрещивая руки на груди. Раньше, чтобы посмотреть на Лу Гуана, ему приходилось слегка опускать взор. Теперь же они смотрели друг на друга вровень, и Сяоши был уверен: вряд ли Лу Гуан купил волшебные стельки, способные сделать его сантиметров на пять выше. — Сам расскажешь? С минуту Лу Гуан молчит. Между ними повисает липкая, как жвачка, тишина. — Есть вещи, которым лучше остаться невысказанными, — в итоге говорит он, отворачиваясь в сторону. Посчитал диалог законченным? Как бы ни так. — Например? — издевательски тянет Сяоши. — Как ты умудряешься взрослеть — а ты именно взрослеешь — быстрее меня, учитывая, что у нас есть суперсилы? И мне очень, очень интересно, как способность путешествовать во времени оказалась у тебя. — Разве ты сам не догадался, как у меня оказалась твоя сила? Чэн Сяоши немного раздумывает, прежде чем кивнуть: — Догадался, конечно. Я же помню ситуацию с Ли Тянь Си и Цяо Лин. Не понимаю только, почему я тогда жив. — Разве имеет смысл причина, а не результат? — Чэн Сяоши явственно замечает, как Лу Гуан начинает злиться. — Для меня имеет. Так почему же? Почему ты не следуешь своим же правилам? Почему пренебрегаешь собой и своей жизнью? Почему я не червей в земле кормлю, а стою здесь с тобой? — Да потому что я не могу тебя отпустить! — наконец взрывается Лу Гуан, заставив Чэн Сяоши вздрогнуть. — Каждый раз ты бросаешься на защиту меня, Цяо Лин, совершенно незнакомых людей, потому что ты чертов безмозглый альтруист, — Лу Гуан прерывается, тяжело дыша. — Ты просто эгоист, Сяоши. Ты геройствуешь, ты думаешь, что с тобой точно ничего не случится, но каждый чертов раз ты умираешь. От пуль, ножей, падений, от ударов по твоей слабоумной башке, ты истекаешь кровью у меня на руках, и я вижу, как гаснут твои глаза, и это я — тот, кто каждый раз держит тебя за руку и чувствует, как тепло покидает твое тело. — в голосе Лу Гуана явственно слышится такая боль и ненависть, что Чэн Сяоши забывает, как дышать. Он чувствует, как его глаза затягиваются неясной пеленой, а в носу становится невыносимо горячо, когда понимает: ненависть Лу Гуана направлена на него самого, и она всепоглощающая, раздирающая душу на куски и разум — в клочья; заставляет страдать от собственного бессилия. — Ты хоть представляешь, каково это — жить с осознанием того, что твой лучший друг умирает у тебя на руках снова и снова? И я думал, я действительно верил, что смогу привыкнуть к этому зрелищу, но я не могу. Это выше меня. — Лу Гуан невесело усмехается. На несколько мгновений в комнате воцаряется звенящая тишина. — И знаешь, что самое глупое? Что ты всегда умираешь за кого-то. И никогда — сам по себе. Это несправедливо, Сяоши. Я знаю, что это твоя натура, и тебя не переделать. Но я не оставлю никаких попыток спасти тебя. Я жизнь положу, лишь бы ты был цел и невредим. Наверное, я тоже эгоист. Но я тебя не отпущу. Чэн Сяоши требуется несколько минут, чтобы переварить услышанное. Чтобы взять себя в руки. Чтобы собрать себя по кусочкам, потому что от слов Лу Гуана в его душе что-то только что разбилось. — Прости, — давит он, выслушав чужую исповедь. Его вдруг душит такая вина, что надломленным голосом он повторяет снова, — прости. И еще раз: — Прости. Он вкладывает в эти шесть букв благодарность и извинения, и стыд, и сожаление, старается передать весь тот ворох чувств, что топит его, снова и снова, до тех пор, пока слово не начинает терять свой смысл. Лу Гуан ловит его в свои объятия ровно в тот момент, когда Чэн Сяоши кажется, что он сейчас упадет. — Ну полно, — мягко говорит Лу Гуан, и его голос обволакивает, как пуховое одеяло. От легких поглаживаний по волосам Чэн Сяоши становится только хуже. Он утыкается в чужое плечо, утирая слезы. Силится совладать с захлестнувшими эмоциями, навалившимся шоком от задания и Лу Гуановым откровением. — Остановись, — отчаянно молит он, прижимаясь ближе. — Ты не можешь вечно менять реальность. Ты же так сам умрешь. — Не имеет значения, — решительно отрезает Лу Гуан, слегка отстраняясь. Его прохладные пальцы проходятся по горячим от слез щекам Сяоши. — Для меня вообще ничего не имеет значения, кроме тебя. И от этих простых, но наполненных непоколебимой верой слов Чэн Сяоши заходится по новой. — Так же нельзя, — говорит он в перерывах между всхлипами. — Ты жертвуешь собой ради меня, и сам же обвиняешь в героизме. — Я ни в чем тебя не обвиняю, — Лу Гуан заставляет на него посмотреть, осторожно заключая лицо Сяоши в своих ладонях. Серебристые глаза излучают лишь уверенность и спокойствие. — И разве можно назвать то, что я делаю, героизмом? Скорее я вмешиваюсь в нити жизней сотен, тысяч людей, переплетаю и обрываю их, и все это в угоду собственным желаниям. Пренебрегая собственными правилами и устоями. Законами времени. Карикатурный злодей. Чэн Сяоши утирает нос, а затем предельно серьезно просит: — Остановись. Пускай все идет своим чередом. Не ты ли говорил, что каждый день кто-то умирает? — Говорил, — Лу Гуан печально улыбается, соглашаясь. — А еще я говорил, что не следую своим словам. Я не могу остановиться. На затворках сознания крутится какая-то мысль, и Чэн Сяоши никак не может поймать ее за хвост. Ему отчего-то кажется, будто он упускает что-то важное, но превратившийся в губку после пережитых потрясений мозг отказывался собирать мысли в кучу. — Почему? Сяоши видит, как Лу Гуан возводит глаза к потолку, что-то неразборчиво проворчав. Несмотря на хмурое лицо, в голосе его слышится неприкрытая нежность: — Как ты заметил мои метаморфозы, но не заметил самого главного? — видимо, выражение лица Чэн Сяоши было настолько глупым, что Лу Гуан издал смешок. В его глазах мелькает что-то темное, когда он предлагает, — Открой рот. Сяоши не совсем понимает, что происходит — от недавней истерики голова все еще казалась тяжелой, и мысли, как мухи в липком меде, барахтались в уставшем сознании. Не видя никакого подвоха, он послушно открывает рот. И в следующий момент перед его глазами начинают взрываться фейерверки, потому что он ощущает, как шершавые губы Лу Гуана накрывают его собственные. Осторожно и аккуратно, медленно, будто боясь спугнуть, Лу Гуан не пытался давить и напирать — он давал время привыкнуть к новым ощущениям, и Чэн Сяоши знал: хоть одно его слово, полудвижение или намек на то, что ему некомфортно, и Лу Гуан тут же отстранится. Вместо этого Чэн Сяоши прикрыл глаза, отдавшись порыву, и притянул Лу Гуана ближе, обхватив за крепкий торс. Все переживания, вдруг показавшиеся такими бессмысленными и неважными, растворялись под натиском нежности и трепета, с которым Лу Гуан осыпал его поцелуями. Чэн Сяоши почувствовал, как внутри него начинало разливаться, как изысканное вино по бокалам, тепло, неверие и искрящийся бенгальскими огнями чистейший восторг. Происходившее сейчас казалось настолько правильным и привычным, будто так было всегда: Чэн Сяоши будто всегда ощущал чужое дыхание на своих губах, невесомые поцелуи на щеках и посылающие табуны мурашек — на шее. И Чэн Сяоши понял, что имел в виду Лу Гуан: в самом деле, есть вещи, которым лучше остаться невысказанными. Но также есть вещи, которые ясны и без огласки.

***

— Я не могу понять одного, — задумчиво тянет Сяоши, расчесывая мягкие волосы сидящего меж его ног Лу Гуана. — Прыгая назад, ты должен возвращаться в свое подростковое тело, разве нет? Получается, время для тебя должно останавливаться. Они оба только выбрались из душа — оказалось, мыться вдвоем, стоя в узкой душевой, не так уж и просто. Постоянно что-то отвлекает. Или кто-то. — Не обязательно, — лениво отвечает Лу Гуан, слегка запрокинув голову назад. От его влажных, отяжелевших волос приятно пахло мятным шампунем. — Иногда фотографий становится недостаточно, и мне приходится искать записи с камер наблюдения, чтобы вернуться в прошлое. В таком случае, я перемещаюсь целиком, а не отсиживаюсь в другом теле. — Лу Гуан недовольно шипит, когда Чэн Сяоши нечаянно роняет расческу ему на нос. — И тогда время для моего нынешнего тела не останавливается. Законы природы не изменить. — Получается, если ты прыгнешь в самое начало, то станешь прежним? — И да и нет. Смотря, что ты подразумеваешь под понятием «прежний» Лу Гуан. Я буду молод телом, бесспорно, но не душой. Да и характер, наверняка, не будет прежним. — Сяоши видит, как кривятся чужие губы в подобии улыбки. — Опыт накладывает свой отпечаток. — Ты пытался это делать? Вернуться к истокам и переиграть сценарий? Лу Гуан вздыхает: — Множество раз. Пытался изменить дату нашей встречи, пытался держать дистанцию с тобой, даже не знакомиться вовсе. Последний вариант у Чэн Сяоши вызвал шквал недовольства: — И как все прошло? — Просто отвратительно. В первых двух случаях — а я пытался переигрывать их по-разному — все заканчивалось одинаково: могилой. Очевидно, это проигрышный исход, соответственно, от такой стратегии я быстро отказался. — А третий вариант? — Чэн Сяоши начал перебирать чужие прядки, пропуская их между пальцами и несильно оттягивая. От незамысловатой ласки Лу Гуан прикрывает глаза. — Не знакомиться оказалось сложнее всего, — хрипло выдыхает он. — Не пойми меня неправильно, технически, это было очень просто: мне всего лишь нужно было поступить в другой университет. На практике, мне пришлось задушить свои чувства и держаться от тебя подальше. А у тебя так и не появилось других друзей, что привело к развитию депрессии. Исход снова тот же: ты умер. На секунду Чэн Сяоши пугается того, с какой нарочитой отрешенностью Лу Гуан пересказывает эти события. Жить, раз за разом переживая смерть кого-то очень дорогого, не в силах спасти и зная, что любой исход предопределен — такая непосильная мука, что Сяоши искренне удивляется тому, как Лу Гуан еще не сошел с ума. Хотя, быть может, Лу Гуан давно перестал чувствовать горечь утраты. Может, эта его отрешенность — вовсе не спрятанный глубоко внутри бушующая бездна боли. Возможно, Лу Гуан просто… Черствеет. — А как ты понял, что нравишься мне? В этот момент Сяоши замечает отблеск седых волос в белоснежной копне, и внутри него что-то безвозвратно умирает. Лу Гуан хитро сверкает искрящимися глазами: — Я тоже считал твой пульс. … И Чэн Сяоши четко понимает, что настала его очередь спасать Лу Гуана.