Лирическое отступление

      Годы войны для Сеченова обернулись ежедневной пыткой: отказ верхушки советского руководства от реализации его плана, работа за троих над роботами, полимерами, оружием... Вместе с тем нагрузка на когорту, государственный приказ и работа по основному своему призванию — хирургия. Операция за операцией, госпиталь за госпиталем. Но ни рук, ни сил в изнуряющем ежедневном труде было недостаточно.       Очередной официальной бумагой, подписанной каждым из уставших врачей в распоряжении Сеченова, было прошение, умоляющее найти хоть пару-тройку мало-мальски опытных врачей в помощь бригадам НИИ мозга. Каждый, кто мог ровно держать скальпель и знал методы оказания первой помощи мог сгодиться в условиях такого дефицита.       И вот в конверте от политбюро пришла долгожданная помощь откуда, честно говоря, Сеченов совсем не ждал: доставят группу врачей с фронта. Из Берлина, где прямо сейчас велись первые освободительные бои.        Читая распорядительный документ, Дмитрий непроизвольно жевал губы в нервном напряжении. То есть как — работать с немцами? Политически они пленники, по существу — коллеги. А как же языковой барьер? Как же паранойя, присущая любому контакту с действующим врагом? Ворох мыслей слишком долго мучил не спавшего сутки нейрохирурга, заставляя коллегу в лице Захарова всё время одергивать его, возвращая в реальность, где здесь и сейчас он был нужен пациентам.       Названных пленников доставили через трое суток. Сеченов спешил увидеть этих несчастных с каким-то особым волнением на грани тревожного страха.       В фойе именитого НИИ собрались солдаты, поставившие плененных людей в медицинской форме иностранного вида на колени. Сеченов не без удивления отметил про себя состав группы: в основном женщины — молодые и не очень. Трое мужчин — двое совсем юны, едва ли двадцать лет.       — Двенадцать человек, включая главврача одной из Берлинских больниц, — пояснил человек в форме, отдав список с именами и должностями в руки нейрохирурга.       — Кто из них конкретно? — Дима недоверчиво нахмурился, ища глазами того, кто мог бы соответствовать такой должности. Солдат с петлицами лейтенанта указал на мужчину с краю от молодежи. Сидел он тихо, как остальные, но вслушивался и всматривался недоверчиво, с нотой боли кривил лицо и кусал губы. Невольно можно было сравнить его с подбитой собакой. Мятые кудри иронично вызывали ассоциацию с породой спаниелей.       — Кто из вас говорит по-русски? — Строго и с расстановкой спросил вышедший из толпы врачей Захаров. Ему ужасно не хотелось церемониться с теми, кого предстоит долго и основательно вводить в курс общей работы. В отличие от Сеченова, он рассчитывал разобраться без прелюдий.       На ученого сразу обратили внимание несколько пар глаз. Молодые люди многое претерпели, добираясь до Москвы, поэтому двое из них несдержанно покрыли Захарова немецким матом, дергаясь в руках ступивших ближе солдат. Не заслужил мол, чтоб с ним по-русски разговаривали. Однако, на бунтовщиков нервно прикрикнул тот самый кудрявый мужчина, приказав замолчать. Под напором старшего врачи остыли и опустили головы. Главврач немецкой бригады исподлобья взглянул на окружавших их русских.       — Что вам нужно от нас? — Спросил он хрипло с натуральным акцентом. После долгого молчания немудрено было с трудом произносить чужой язык.       Дима смотрел на десяток человек перед собой с плохо скрываемым напряжением. Сжимая пальцы на бумагах, он повиновался эмпатии, силясь понять, что ощущают эти люди, как к ним подступиться. Сострадание было его благом и проклятием.        По плечам пробежал холод, когда немец заговорил ломано и хрипло, коверкая язык до сложности понимания. Очень невовремя в мыслях зароился вопрос, а не мучили ли их солдаты? Это было недопустимо. Все-таки эта группа здесь для работы бок о бок, для облегчения труда, а не для очередного акта идеологического противостояния. На усмирение подобных выпадов ужасно нет времени и сил.       — Вас доставили сюда для помощи советским врачам, — несмело сказал Сеченов, подходя на шаг ближе к Харитону, — в катастрофическом дефиците рабочих рук нам нужны любые средства. Вы назначаетесь сменной бригадой для оказания посильной помощи. Фактически, — тут он запнулся, — вы не пленники. Вы — равноправные товарищи врачи. Мы готовы сотрудничать с вами не на условиях военного плена. Поэтому в ваших же интересах... — Сеченов мельком скользнул глазом по списку прибывших, — …Михаэль Штокхаузен, настроить ваших врачей для коллективной работы.       Немцу понадобилось несколько секунд на перевод чужой речи. Михаэль медленно обвел взглядом своих подопечных. Жалкая кучка санитаров и он во главе этой пленной группы. Перед советскими врачами, выставившими им условия. Почти смешно.       — Р'азве у нас есть выбор'? — Брови немца нервно изогнулись от истерического смешка. — Но, послушайте, они неучи. Никто из них не закончил академии.       Пленный смотрел как-то обречённо, устав стоять на коленях с дулом у спины. Унизительно вот так отчитываться перед человеком, некстати знающем его имя, в попытке защитить подопечных.       Сеченов прошелся взглядом по чужому виду, отмечая плачевность состояния некогда белого халата. Форма военного врача под ним порядком износилась, покрылась каплями чужой крови, а повязки на плечах очень навязчиво напоминали о принадлежности к смертоносной идеологии.       Тонкие губы ученого снова непроизвольно поджались. Сеченов нахмурился, осмысляя всю тяжесть положения: двенадцать неграмотных санитаров и единственный мало-мальски понимающий их речь человек. Но так всяко лучше, чем дальше изводить единственную бригаду многочасовыми, почти бесконечными дежурными сменами в отсутствие альтернативы.       Выход безусловно есть даже из такой обреченной ситуации: Штокхаухзена – обучить, остальных — приставить санитарам, раз до этого эти двоечники как-то оставались при деле, то и с поручениями "подать-принести" справятся.       Смахнув тревожное наваждение, Сеченов, с лицом посвежевшим от показавшегося света в конце тоннеля, сделал жест военному, попросив освободить руки главврача. Наконец-то в его спину бьёт только тревога, а не дуло автомата. Сделав еще шаг, нейрохирург протянул раскрытую ладонь сидящему на полу. Недоверие в чужих глазах столкнулось с чужой уверенностью. Холодная жилистая ладонь сжала чужую — теплую и аккуратную, опираясь и вставая на ноги, дрогнувшие от боли, тут же скрытой почти профессиональной выдержкой. Сеченов обернулся на коллег, все еще молчаливо пожирающих глазами толпу пленных. Все ждали распоряжения академика.       — Забираю товарища Штокхаузена к себе в личные помощники на время работы здесь. — Сеченов мог видеть, как вытянулось в матном выражении лицо стоящего молча Харитона Радионовича, предвосхищая порцию агрессивных вопросов.        — А теперь скажите своим подопечным, — тут Дмитрий обратился к Михаэлю, — что они будут переданы в лабораторию для осмотра, а потом приставлены к работе. Переводчика им найдём.       Руку наконец-то отпустили, и немец смог вздохнуть с облегчением, укладывая ладонь на одном из боков. Под серо-зеленой формой расползлась гематома, оставленная солдатами. Она ныла и болела, мешала вдохнуть полной грудью, но немец сухо держал лицо.       — Вы р'азделяете нас. — Констатировал пленник и обернулся на взволнованных помощников, обращаясь к ним с явным желанием успокоить. Минута на объяснение их нового положения тянулась для присутствующих слишком долго. Однако на лицах прибывших не было нужного отклика. Одна из девушек, имевшая больше всех сил, начала умолять старшего не верить русским, предать при первой возможности и бежать. Её нервная речь, сбитая дыханием, едва не прерывалась на слёзы. Попытки успокоить возмущенный рокот несогласных с таким положением коллег не увенчались успехом: эти люди давно на грани.       Михаэль терпел недолго. Грубо заткнуть каждого из подопечных его подначили и солдаты, поднявшие свои винтовки на готовность обезопасить советских врачей от недовольных пленных. Угроза, замершая в воздухе, заставила Михаэля идти против тех, кого он пытался защитить. Молодые люди, получив категоричный приказ подчиняться, обозленно опустили головы, пока кому-нибудь не досталось прикладом. Гравврач обернулся к Сеченову и устало выдохнул:       — Мы согласны.       Нейрохирург сунул папку подмышку и вновь протянул немцу руку.       — Дмитрий Сеченов. — наконец-то представился он. Михаэль глянул на его ладонь с долей скепсиса, но всё же некрепко пожал. На мгновение лицо русского врача просияло хоть каким-то теплом из резервов собственного нежного характера. Такое противоречие на секунду выбило из мыслей немца хоть сколько-нибудь настороженности — он на мгновение доверчиво смягчился сам.       Сеченов попросил солдат проводить новоприбывших в лабораторию для осмотра. Мужчина прекинулся еще несколькими фразами с коллегами, объяснив суть дальнейшей работы, и увел Штокхаузена за собой по коридору, напоследок попросив не отставать одного из собственных солдат.       На этот жест недоверия немец никак не ответил. Его беспокоила далеко не чужая паранойя и приставленная из-за этого охрана. Мужчина явственно хромал на одну ногу, стараясь вглядеться в тусклые стены научного института. И желание не свалиться просто так было сильнее желания подмечать сколько солдат будет смотреть за каждым его движением.       Дима устойчиво старался не выпускать немца из виду не только из соображений безопасности. Как это часто бывало у умеющего увлекаться вещами ученого, имело место быть чистое любопытство. Разглядывая почти откровенно, Сеченов настороженно подмечал нечеткость чужой поступи. Его собственный шаг стал тише, чтобы поравняться с высоким главврачом в плечах.       Внезапностью был подоспевший к Сеченову Захаров, вырвавший академика из глубокой озабоченности чужим видом. Выражение ближайшего соратника все еще было ужасно возмущенным.       — Дима, позволь спросить, опять своевольничаешь? — По блестящему виску ученого скатилась капля пота. — Отправляй всех на приблизительный подсчёт конечностей и всей пачкой переводи в первое отделение, разве нет? Что за любимчики?       Михаэль невольно скривил губы от прилетевшего в него презрительного взгляда из-под прямоугольной оправы. Хирург ответил заметно тише, отводя друга на шаг в сторону:       — Тоша, это единственный из всей группы, кто хорошо понимает язык и способен помочь, имея хоть какие-то знания! Отнести его к остальной группе звучит ещё хуже, чем беспардонно предоставить на опыты. — Сеченов хмуро свел брови, не желая выслушивать иные возмущения. Мысли и так сбиты с толку новыми обстоятельствами. — Займись остальными несчастными, Харитон, тебе справиться с ними будет гораздо проще, чем мне, после тех тестовых групп, что ты курировал. А с этим разберусь сам. Может он будет полезен.       Захаров закатил глаза и на дальнейшие поползновения к спору получил отказ. Напоследок разочарованный товарищ строго приказал солдату быть рядом с академиком. А то тот надумал оставаться с врагом наедине, как доверчивый простак. Он покинул Сеченова так же быстро, как остановил, отправляясь разбираться с молодыми немцами.       Михаэль же, оставшийся у стены, сейчас переводил дух от затрудненной ходьбы, нервно глядя на автомат в руках солдата. Спор товарищей он не расслышал, но это мало его волновало. Тело, обессиленное долгим переездом, ощущалось мешком с битыми костями. Оставалось надеяться на то, что мучения в чужих руках продлятся недолго.       Совсем скоро академик вновь обернулся к нему и увел подальше, в глубину коридоров, пронизанных запахом спирта. Они оказались в одном из десятка медицинских кабинетов — простом и даже слишком скромном на наполнение. В нос сразу ударил запах стерильности и свежих бинтов. Удивительно, что здесь хоть что-то осталось. Все немецкие запасы ушли на фронт.        В привычной больничной обстановке стало сомнительно легче: привычные виды смотровых кабинетов, обманчивое ощущение чистоты и профессиональной гигиены. В таком приходилось жить, не говоря уже о простом понимании работы.       По крайней мере это иллюзорное спокойствие, посетившее Штокхаузена, продлилось несколько мгновений. До хлопка двери.