Лирическое отступление

      Дмитрий выглядел несколько потерянным, пока солдат осматривал карманы немца грубыми хлопками, пройдясь по всем возможным местам скрытой угрозы. Не хотелось, чтобы фриц оставался наедине хоть с чем-то, кроме своей гордости.       — Он ваш, товарищ Сеченов. — Сказал солдат, вскоре встав у дверей. Бежать более было некуда, а так он наготове, наблюдая за узкой комнатой. Сеченов в пару шагов оказался у небольшого письменного стола и жестом подозвал немца к стоящей здесь же железной кушетке. Пытливо оглядев его сверху вниз одним взглядом, хирург описал ручкой в воздухе пару кругов, указывая на чужую одежду. Осмотр все же был бы полный, одежда ни к чему.       — Итак товарищ Штокхаузен. Мне известно только ваше имя. Так сколько вам говорите? — Откровенно Сеченов врал: в списке прибывших было буквально всё — имя, возраст, должность — но, очевидно, хотелось убедиться на словах.       — Тр'идцать пять. — Выдохнул мужчина, медленно снимая с плеч халат и начиная расстегивать железные пуговицы врачебного кителя с белой повязкой на правом плече. Он был исключительно молод для подобной должности, подтверждая удивление Дмитрия. Невольно последний снова осмотрел чужое, осунувшееся от усталости лицо, схожее с его собственным — поникшим и тусклым, — завершая образ человека чуть за сорок.       Ремень выскользнул из петель, брюки пошуршали грубой тканью, ботинки опустились на пол. Михаэль несдержанно поморщился, коснувшись пальцами ноющей гематомы.       Хирургические перчатки с противным резиновым звуком налезли на ладони хирурга, вставшего напротив невольного пациента. Лицо Сеченова приняло серьезное в самом деле рабочее выражение. Немец по просьбе прилег на холодной грубой кушетке, стараясь выпрямиться, не сгибаясь от тянущей боли. Так Сеченову был лучше виден масштаб проблемы. Его широко расставленные пальцы осторожно коснулись краев гематомы, а взгляд оценил примерные размеры. Повреждение крупное, тёмное и, очевидно, доставляет много боли.        — ...Давно? — Хирург склонился ниже, спрашивая тише. — С виду свежая.       — Дня тр'и. — Михаэль вкрадчиво кивнул, тихо морщась на прикосновения к опухшему синяку на похудевшем теле. Есть тоже было нечего, а пациентам явно нужнее. От такой диеты под глазами мужчины засели круги, а естественные покраснения на руках, носу, ушах и сосках стали серыми. Зато это жилистое тело выносило пяток операций за день. Выдержке оставалось завидовать.       Пальцы старшего осторожно прошлись по выделяющимся ребрам. Дима попросил его максимально выпрямиться, щупая впалый живот, то и дело останавливая движения от непроизвольного напряжения пациента.        Лично для себя хирург вел запись об общем состоянии и о рекомендациях, положенных для восстановления чужого тела. Ради совместной работы в будущем и бо́льшего доверия это было необходимо. Однако стыдливыми мелкими буквами внизу журнала была дописана строчка о наборе веса хотя бы до минимума в рамках его, как пленного.       Академик протер зачесавшийся нос о свое плечо, остановившись и подняв взгляд на чужое лицо. Все ещё с тенью страха, такое недоверчивое и необычное. Да, в Союзе много разных наций, но тут было что-то другое. Михаэль не был арийцем в понимании идеологии. Тёмные кудри, крупные мягкие черты, карие глаза. Сейчас всё это омрачено голодом и усталостью.       Сам Дмитрий же наоборот был в глазах пленного идеальным представителем русского человека — статность в пусть и худощавой фигуре, светлые волосы, большие глаза и скрытая угроза за маской добродушности.       От разглядывания чужого лица пришлось отказаться. Кажется, Сеченов задал вопрос, перевод которого Михаэль сразу не понял. К тому моменту академик уже шагнул в сторону, чтобы осмотреть ногу.       — Михаэль? — Свободной рукой он коснулся основания колена, более четко повторив вопрос. — Что случилось с ногой? Я видел, вы хромали в коридоре.       — Пытались спасти людей под завалами после бомбар'дир'овки блока больницы. Чуть там не остались. Давно так хожу. Не пер'елом, но мешает. А синяки это от ваших, по-человечески р'азговар'ивать уже многим тяжело. — Михаэль вкрадчиво скосил глаза на солдата.       Скрежет автомата в руках означал, что конвоир вовремя проснулся, до того слабо вслушиваясь в разговор. Дима, не обратив на это внимания, вернулся к осмотру с тихим вздохом и опущенной головой. Как жаль, что их время настолько обозлило некогда дружное общество. Война сдвинула грань привычной морали до порога животной жестокости. В такие моменты сентиментальный Дмитрий Сергеевич думал о слащавом мире во всем мире, дружбе народов и научном единстве, которого могло достигнуть человечество, если бы сложило оружие. Но нужно было собраться со своими наивными мыслями и закончить осмотр.       — Как бы то ни было, это может помешать нашей с вами работе, так что займёмся и ногой.       От хватки теплых пальцев на икроножной мышце пробило на мурашки. Изнуренная конечность отдавала пульсирующей болью куда-то глубоко в бедро. Сеченов с глубоким профессионализмом, погружённо всматривался в движение сустава под кожей, сквозь чужую дрожь двигая его в нужную сторону. Отек мешал вправлению, а потому на борьбу с ним было потрачено существенно времени напряженного молчания.       Хирург был занят средоточием на собственных манипуляциях, а пациент ужасно не желал открывать рот и тратить силы на что-то, кроме подавления болевого синдрома. Пришлось сделать глубокий вдох и прижать к губам кулак, терпя не самое приятное вправление сустава после многих дней ходьбы как придётся. Плечи дрогнули от боли, но немец вытерпел процедуру со стоическим терпением и парой шумных выдохов, подавляя стон. Всё-таки дешевле и сердитое советское обезболивающее, принятое внутривенно, спасало его положение. Ногу, скованную болью, удалось уложить и зафиксировать.       Сеченов наконец вынырнул из профессионального напряжения.       — Вы хорошо справляетесь. Не каждый смог бы себя так вести, — слегка обескураженно выдохнул Дмитрий, когда усаживал мужчину ровнее, для возможности подойти к спине, уложив руки на плечи и медленно перетягивая их вперед. Жест неожиданно нежный и напоминающий о том, что хотя бы в своей безоружности они схожи и можно довериться.       Академик снова свел брови и внимательно просчитал пальцами каждый из ровных позвонков. Хорошо сложенные, хоть и явно "уставшие" мышцы не были повреждены. Смущали только немногочисленные синяки, царапины и легкая дрожь из-за прохлады кабинета.       В процессе Дмитрий заметил, что касания сказываются терапевтически — успокаивающе. Теперь он трогал немца с дополнительной целью — расслабить после болевых вспышек. За время, проведенное здесь, можно было убедиться, что Михаэль не опасен, а потому, стоило придать психологии немного значения, если хотелось наладить доверие. Пленник настороженно поддался этому, опуская плечи и наконец расслабляя осанку.       — В чем конкр'етно заключается наша помощь? Пер'еполненные госпитали требуют свободных р'ук? Ассистир'ование на опер'ациях?..       После череды манипуляций на плечи немца упал родной китель. Все же вода, еда и сон будут несколько позже, а сейчас лучше не мерзнуть в медицинском кабинете. Дмитрий неторопливо отсел за свой стол.       — В целом, все сразу. Разве что я не был готов к тому, что ваши коллеги будут так…молоды.       — А вы надеялись найти кого-то, кто не ушел на войну пр'и общем пр'изыве? Или тех, кого не эвакуир'овали зар'анее, бр'осив пр'и этом сотни пациентов?       — Мы рады тому, что имеем, — мрачно отозвался Сеченов после недолгого молчания. Теперь он смотрел на свои записи в напряженном обдумывании. — Ещё что-нибудь насчёт прибывшей с вами группы?       — Девушки, в основном обычные медсестр'ы, не окончившие обучение. Тр'ое взр'ослых акушер'ок, для войны исключительно не годных. Двое мужчин…мальчишек, если хотите. Та же истор'ия, только с пунктом «не годны в ар'мию». — Голос Михаэля окончательно стих, прерываясь сухим кашлем, раздражающим горло. — Можно воды?..       От неначавшегося допроса Сеченова отвлекла обычная просьба. Мужчина без слов поднялся со стула, спешно подходя к дальней тумбе с наполовину полным графином и уже вскоре протянул немцу стакан.       — Как долго вы ехали, товарищ Штокхаузен?       Немец выпил до дна довольно быстро, в сердцах наругав себя за беспечность брать из рук врага, но жажда давила давно, а с разговором от него не отставали. Мужчина выдохнул и продолжил более ровным, глубоким тоном, отчего даже акцент стал мягче.       — Тр'и дня до Москвы. Без п'робок.       Теперь уже сам академик косился на солдата. Не сказать, что европейские и советские дороги были в лучшем состоянии после бесконечных боев и прокатов танковых гусениц. А ведь в таких условиях приходилось ещё и беспрерывно находиться под дулом автомата. Дима цыкнул, встряхивая головой и снова разворачиваясь к нему.        — Наше сотрудничество сейчас превыше всего, а за допрос простите. Вас сюда отвели только проверить физическое состояние, что с вашими коллегами уже скорее всего сделали, а ответы на вопросы продолжим позже. Хирург снова протянул ему руку, чтобы в этот раз помочь доковылять до душевых.       — Пожалуйста, скажите, что это пр'офессиональная дефор'мация, или я начну сомневаться в вашей пр'ичастности к пыткам немецких солдат медосмотр'ами. — Михаэль очень постарался прозвучать так, будто пошутил, но, едва он встал, как протянутая рука была как никогда кстати. Нога отозвалась вспышкой боли, из-за чего опереться на чужое плечо было буквально необходимо, чтобы не упасть. На удивление хватило времени отметить, насколько у Дмитрия сильные руки.       Несчастных поселили в небольшом крыле с парой общих палат под круглосуточным наблюдением военных и местных ученых. Но сейчас этот коридор сменился подвальной душевой, куда Михаэля не хотели пускать одного, максимум прикрытый перегородкой в виде стены, уложенной плиткой. Хоть Сеченов и настоял на том, что Михаэль совершенно не опасен, с военными сейчас спорить никакого толка.       Солдаты, к счастью, не мешали, лишь были настороже, особенно когда к Михаэлю привели коллег мужчин. Девушкам все же дали возможность отмыться в спокойствии. Нацистскую форму забрали, что закономерно, хотя, Михаэль видел, как один из врачей все-таки оставил красно-белую повязку себе, спрятав под ремень.Чистая одежда была у всех одна. Она отличала пленных от настоящих заключенных только медицинскими халатами, выданными взамен старых.       Процедура осмотра у всех остальных не отличалась особенной чуткостью, как у главврача. А потому даже сквозь шум заводских леек душа можно было услышать тревожные немецкие переговоры. "Они нас убьют?" — Слышалось от соседа. «Есть ли у нас хоть какие-то шансы?» — Обреченно раздавалось из другой кабинки. Михаэль пытался успокоить подопечных лёгким шёпотом, но их прервали солдаты. Никаких разговоров и траты времени — только изнуряющая попытка смыть с себя пыль последних дней.       Дмитрий к тому моменту уже перехватил в коридоре Захарова, задумчиво поглядывая на углы коридора и делясь наблюдениями об их теперешнем положении. Картина не то что бы утешительная, но уже не то бедствие, какое они имели до этого.             Сеченов нервно теребил край чужого манжета, не обращая внимания на столь яркое нервное проявление. Тоша терпел такие домогательства недолго — все-таки перехватил руку Димы и отпустил ее, педантично поправляя рукав с почти оторванной пуговицей.       — Как Фриц? Его коллеги напуганы до смерти, кричали проклятия, плакали, когда у них отобрали свастику... А этот что?       — Не кричал и не плакал. У него серьезные повреждения торса, хромает, ведет себя так, будто это неважно. На разговор идёт, отвечает уверенно. Подлечить и можно работать, он хотя бы понимает зачем они здесь. А эти дети помимо слёз хоть стоят того?       — Скальпель держать не умеют, но перевязки и основы СЛР знают, сойдут как рабочие руки. Не знаю правда насколько обучаемы. Я не шпрехаю по их немецкий испаньоль, — хмыкнул Харитон, складывая руки на груди.       —Да я тоже. Так, пару слов, «йа-йа», да «нихт». — Академик сдул со лба прядь. — Запрос на переводчика уже написали? Через него или Штокхаузена и научим. Сейчас пусть придут в себя, мы ведь не фашисты какие-то. Я прослежу за этим, а ты можешь вернуться в лабораторию. Нам предстоит много работы.       — Да, Дима, конечно, Дима... — Саркастично хмыкнул Захаров, хлопнув друга по плечу и разворачиваясь к одному из выходов. Совершенно некогда вот так простаивать в коридорах без дела. Дмитрий уже привык к такому роду юмора от друга, потому лишь покачал головой и сжато посмеялся, поправляя свой халат и двигаясь в сторону нужного кабинета.       Тем временем солдаты привели немецкую бригаду в место временного содержания и оставили там же, не говоря ни слова. Поселили немцев пока вместе, в одной из бывших палат с наставленными вдоль стен койками.       Солдаты стояли у дверей, на окнах были прочные, но приколоченные чем попало дощатые решетки. Из личных вещей были лишь вещи, надетые на них самих, да общий набор посуды.       Повисшая в широкой комнате тишина оборвалась обеспокоенным женским шепотом. Девушки желали расспросить о дальнейшей судьбе, но Михаэлю нечем было их обрадовать. Они здесь надолго, а значит, нужно подчиняться как здешним работникам, так и местному режиму.       Девушки сели кучнее на паре кроватей и на полу, с легкой надеждой переглядываясь между собой. Михаэль, тяжело опустившийся на край одной из коек в окружении коллег, с трудом выпрямил вправленную ногу, вдыхая тяжело, через зубы. Обезболивающее свойство скоро закончится.       — Что это был за мужчина, герр Штокхаузен? Что они с вами сделали? — Озадаченно спросил медбрат, стараясь сделать свой от природы высокий голос тише. Все-таки риск быть подслушанными подстёгивал тревогу.       — Это их главный. — Отозвался Михаэль совсем тихо, медленно ложась на постели, чтобы выпрямить спину. Голова гудела от усталости и переживаний. — Врач, хирург, как я понял по выдержке. Осмотрел меня. Не агрессивен, но всем нам стоит быть настороже. Нас будут использовать как рабочие руки, впрочем, здешних врачей совсем немного. — Прерывая поток объяснений, Михаэль сказал твёрже. — И вы будете делать то, что прикажут эти люди, потому что они сохранили нам жизнь. Вы не давали клятву Гиппократа, но раз уж вы здесь, то вы не можете отказать в помощи за спасение жизни.       — Но герр Штокхаузен! — Возразила женщина средних лет, нервно сводя брови. — Мы не должны спасать советских солдат. Мы предаём нашего фюрера, поднимая на ноги врага.       — А с пулей в затылке ты не поможешь уже никому, Тродель, — возразил Михаэль, напрягая и так севший голос. — У нас нет выбора. Попытайтесь хотя бы сохранить свою жизнь. Уже будет чудо.       Солдаты, потревоженные разговором на повышенных тонах, на секунду заглянули в комнату. Своеобразный сигнал проглотить языки поглубже и смирно расходиться по койкам. В возникшей снова тишине противно было поддаваться тревоге, принимать мысли о вынужденном бедствии, мириться с собственной беспомощностью и накатывающей паникой.       Стресс не позволил уснуть безболезненно и скоро, а потому была выбрана мысль, неожиданно приятно отозвавшаяся в череде переживаний. Хирург Сеченов Дмитрий Сергеевич составил необычное о себе впечатление: спокойный и рациональный, но тревожный и сочувствующий. Михаэль никогда не считал сочувствие благом, по крайней мере до тех пор, пока сам не оказался в беспомощном положении перед чужим превосходством. И все же, кто такой этот Дмитрий Сеченов? Образ с агитационных немецких плакатов? Идущий по головам подковерный игрок? Врач, в условиях войны не брезгующий своими полномочиями? Просто наивная душа, стремящаяся искренне помочь? Мало ответов на такое количество вопросов.       Но постыдной для Михаэля была мысль о том, что Дмитрий безусловно…нежный. Рядом с ним тревожность десятков дней отступала сама по себе, стоило взглянуть в полные серьезного понимания карие глаза.       И не успел Михаэль чертыхнуться собственной тоскливой обреченной доверчивости, как их потревожили. Сам Сеченов стоял в проходе с переносной аптечкой, сжимая пальцы на ее ручке крепче.       — В столовую вас во время карантина пока не пустят. Придется ещё немного подождать. — Мужчина прошёл дальше, подтягивая к себе железный стул и садясь посреди комнаты. — А пока мне нужна ваша помощь с переводом.       Немцы, переглянувшиеся с севшим на кровати главврачом, подсели ближе, надеясь вникнуть быстрее.       — Я вас слушаю.       Дмитрий щёлкнул замками аптечного блока, открывая наполненную инструментами коробку. Он плавно развернул её для лучшего обзора.       — Мне нужно, чтобы вы помогли перевести названия и назначения. Как я понимаю, большинство из ваших подопечных во что-то сложнее стетоскопа не вдавались. Но наши врачи не станут ждать пока они вспомнят что есть что, так что пусть запоминают чем больше, тем лучше.       Михаэль неоднозначно дрогнул уголком губ, кивая подопечным всматриваться ближе. На лицах своеобразной аудитории отразилась тень того самого академического любопытства, каким страдают студенты на первых курсах.       — Совсем дети, — Вздохнул Дмитрий себе под нос, после прокашлявшись и вытащив для начала жгуты, несколько видов бинтов и перевязок. Ученый терпеливо проговаривал названия и свойства, показывая предметы со всех сторон. Михаэль по кивку переводил названия десятка инструментов на привычные ему термины там, где они отличались в произношении. Иногда при особо непонятливых взглядах или вопросах, он даже придумывал более понятные названия.        Один раз немец сам запнулся и неуклюже запутался в двух языках одновременно, отчего издал задушенный смешок и продолжил, осматривая содержимое аптечки. Такая осечка заставила Дмитрия притормозить, не торопить нового коллегу для хоть какой-то продуктивности этого занятия.       По такому принципу аптечка потихоньку раскладывалась на краю кровати и расходилась по рукам молодежи.       В какой-то момент Сеченов доверчиво наклонился к Штокхаузену поближе, задав вопрос:       — Они ведь не всё видят впервые?       — Вещи первой помощи точно. — Отвечал Михаэль довольно сконфуженно и так же тихо. А что поделать с теми, кто только вчера встал из-за парты?       Совсем скоро в руках Сеченова оказался личный хирургический набор. Его академик оттягивал до последнего, как-то несмело открывая и вытаскивая инструмент за инструментом.       — Брюшной скальпель. Обычно ему подобных на столах будет несколько. Если вас допустят к операции, вы должны четко знать и понимать с полуслова то, что нужно хирургу… — Академик увлекся объяснением, забыв обратить внимание на реакцию аудитории. Молодые люди в замешательстве переглянулись между собой и посмотрели на Михаэля, который перевёл последнее словосочетание и опомнился.       — Послушайте, никто из них не готов к участию в р'еальных опер'ациях… Но вы пр'одолжайте. Им нужно учиться, а мне не помешает быть ознакомленным. — Мужчина сказал это как-то виновато, но не потерял лица. Дмитрий взглянул на Михаэля вопросительно, оценивающе. Он продолжил объяснение более бегло и значительно тише, чем до этого.       Наклониться к сидящему напротив было легче, показывая каждый инструмент, крутя в руках и некоторые даже давая ощутить на вес. Да, в эти моменты приходилось смотреть в оба, но по своей природной наивности Дмитрий просто верил в то, что Михаэль не сотворит никаких глупостей со скальпелем в руке. С такой же волнующей надеждой он вскоре поднял глаза.       Михаэль спокойно вернул инструмент хирургу, не обратив внимания на ситуацию, словно забыв, что существуют какие-то подозрения.       — Хор'ошая сталь, — скупо оценил он и немного пояснил. — В этой гр'уппе всего один хир'ур'г. И это я. Общий пр'офиль.        Дмитрий задумался и молча сложил хирургический набор в тканевую тубу. На этом странный и скорый урок был закончен, однако, хирург имел ещё одну нерешенную проблему.       — Михаэль, поднимите кофту. Мне нужно снова осмотреть повреждение. Не стоит оставлять вот так, особенно если вы будете помогать нам на операциях.       — Что вы хотите с этим сделать?.. — Мужчина обернулся на девушек, смекнувших, что не стоит глазеть. И уже второй раз за день разделся перед незнакомым мужчиной, у которого с собой сейчас хирургическое оборудование. Ощущалось такое положение неприятно.       Вместо холодного скальпеля в чужих руках оказалась теплая грелка, которая была осторожно прижата к месту, где образование было больше всего.       — Все заживает. Но понемногу расползается вот здесь сверху. Велик шанс остаточного излияния. Нужно провести вскрытие, сделаем все под наркозом. — Руки Сеченова так же осторожно погладили бок, опуская робу врача с груди обратно на живот.       — Вы ведь тоже хирург. Как скоро хотите пройти такую операцию? — Академик присел на одно колено, закатывая чужую штанину.       — У нас не так много вр'емени, не так ли?.. — Вздохнул мужчина, сначала облегчив лицо от приятного тепла, а потом скривив от болезненных касаний.       — Повезёт восстановиться быстр'ее, но сейчас вам нужны р'уки.       — Если дело в скорости, то вам стоит готовиться к операции на утро. — Сеченов обдумывал план почти на ходу, что было плохо ему свойственно. Штанину вернули на место, а руки снова потянулись к аптечке, защелкивая её на плотный замочек.       — Отдыхайте, скоро сможете пообедать. На утро операция под общим. — На выходе хирург осёкся и обернулся с вопросом, — Михаэль, сколько вы весите?       — Пятьдесят девять. Последний р'аз было так. — Опустивший голову врач, плотнее прижал грелку к боку, снова вглянув на русского. Вес ниже нормы на его рост раза в полтора, но для жизни пока что не опасно. Будь он ниже ростом, причин для беспокойства было бы меньше. Дмитрий задумчиво кивнул, нервно закусив губу изнутри в очередной раз, и покинул комнату в этот раз до конца дня.        Если можно было назвать свободным временем то, что бригаду врачей оставили в покое, то время пролетело незаметно. Михаэль поел с трудом, с упрямой заботой подгоняя остальных съесть всё что дали, наступая собственной гордости на горло. Кусок в горло не лез, но в таких условиях стоит ценить каждый прием пищи.       Неудивительно было совсем скоро видеть Штокхаузена сморенным сном на здоровом боку. Легкое одеяло совсем не грело, оттого тонкие пальцы сжимали под ребрами грелку. Ее тепло убаюкивало и успокаивало, расслабляло и усыпляло. К ее спасительному спокойствию хотелось по-кошачьи жаться всем телом, надеясь беспробудно проспать до утра.