Лирическое отступление

      В крыле хирургии этой ночью было непривычно тихо: ни тебе снующих из палаты в палату через ординаторскую медсестер, ни стука железных каталок с подносами, ни гула аппаратов и ламп.       Этой ночью не было и операций — новую партию пациентов привезут скоро, но сегодня за это можно не беспокоиться.       По Дмитрию Сергеевичу, бодро шагающему по коридору, было видно, что он в этом крыле работает часто. Мужчина неглядя завел Михаэля в операционную, открытую личным ключом.       — Проходите так, обработка будет позже, успеем все осмотреть до начала санитарных работ. — Сеченов хлопнул ладонью по выключателю, зажигая в просторном помещении холодный свет.        Операционный стол без изысков, стационарные светильники, несколько подставок и прочих врачебных заморочек. Пол идеально вылизан до каждого угла. На фартуке стены‌, в стыках каждой плиточки, не было и намека на грязь.       — Пр'остор'но, — выдохнул Михаэль, не без искренности.       — Несмотря на войну, мы стараемся не пренебрегать условиями работы…Имеем хорошее оборудование и снабжение. — Сеченов хвалился, не скрывая довольства. Единственное, о чём все же решил умолчать академик — в этой самой операционной ещё пару недель назад под скальпелем лежал сам Михаэль. Не стоило занимать голову лишними ассоциациями.        — И раз отныне вы мой ассистент, то можете пока приноровиться. Как вам обзор отсюда?       Дмитрий подозвал коллегу к столу, встав с другой стороны — напротив Михаэля так, как если бы сейчас нужно было оперировать. И немец быстро адаптировался в пространстве: включил и поправил лампу для нужного ему обзора и лишь немного поднял стол, подогнав под их неравный рост. Дмитрий оказался существенно ниже Михаэля, а потому для комфортной работы обоих был выбран размерный компромисс.       Академик мог вздохнуть спокойно: коллега ответственно подходил к работе, адаптировался быстро и был готов уступить.       Незаметно для себя хирург расслабился, улыбнулся от облегчения и эмоционального подъема. Михаэль закончил с осмотром и теперь ответно смотрел на него, сжимая губы в нейтральном выражении. Сейчас Дмитрия Сергеевича поймали за откровенным рассматриванием со стороны. Стоило загладить неловкость.       — Михаэль, послушайте, это уже мое личное и совершенно не связанное с планами… Спасибо, что согласились работать со мной.       — У меня нет выбор'а, не так ли? Р'усские солдаты с автоматами не внушают желания сопр'отивляться. А р'аботать плохо немцы не умеют… — Штокхаузен издал нервный смешок, глядя на Сеченова прямо и ровно. Но на его лице в эту секунду можно было прочесть тоску и печаль.       Мужчины сложили руки на операционном столе, все так же стоя напротив. Только сейчас Дмитрий в порыве сочувствия коснулся пальцами чужих, накрывая сверху в поддерживающем жесте. Незамысловато и скромно.       — Вы уж простите моих коллег. Война у многих забрала родных и близких. Поверьте, им совершенно не до лицемерия. Эмоции это просто то, что у них осталось. Вы успели помочь мне с тем хаосом, что здесь был, а такое нынче стоит дорого. Я вам признателен.       Дмитрий медленно кивнул, бросив взгляд на наручные часы, и понял, что знакомство с пациентом можно отложить еще хотя бы на пять минут. Сейчас они были здесь одни, без спешки разговаривали о том, что не являлось работой. Не было здесь тех самых солдат с автоматами, не было холодных взглядов коллег и напуганных лиц медсестёр, обеспокоенных поведением начальства. Был разговор, который стоило скорее продолжить без риска остаться в неловкой тишине.       — Позвольте личный вопрос, коллега. Откуда у вас тяга к медицине?       Михаэль помолчал, но решил поддаться текущей откровенной атмосфере и проявить немного уместной доверчивости.       — Я из семьи потомственных вр'ачей. Вот и пошёл учиться на р'адость р'одителям... — Рядом с Дмитрием врать не хотелось: честность сама не позволяла лгать стоящему напротив мужчине, все еще сжимающему его руку. Жест определенно затягивался, но Михаэль не спешил отрывать ладонь, наоборот — осмелился осторожно взаимно погладить чужие пальцы.       — Мне нр'авилось учиться больше, чем р'аботать, пр'ошу пр'ощения. Но и учение это непр'осто. Помню одну медицинскую пр'актику, котор'ая едва не закончилась моим отчислением. — Немец неожиданно растянул губы в улыбке и сжато рассмеялся.       Дмитрий участливо склонил голову в бок, с интересом наблюдая за чужими жестами и мимикой, позволяя себе обхватить его ладонь на манер рукопожатия, только нежнее. Он неволей сравнил: его ладони аккуратные, даже в некотором смысле дамские по природе, и руки Штокхаузена — со следами недавно заживших царапин, грубоватые и напряженные. Приятный эстетический контраст.       Михаэль продолжал:       — Меня отпр'авили на р'оды. П'редставьте мое удивление, когда я честно неделю готовился к пр'актике в ожоговом отделении, штудир'овал учебники, пр'овер'ял конспекты, а меня отвезли к окушер'ам. Естественно, они не знали, что со мной таким делать. — Расказчик нервно хихикал в процессе рассказа, мягко жестикулируя свободной рукой. — И вот я после недели заучивания пер'ед ними стоял, как наказанный. Сказали, что пер'еводить меня никто не собир'ается. Оставили помогать в ночные смены. И в пер'вый же день пр'ивезли неотложную. Тяжёлые р'оды возр'астной женщины с двойным обвитием. А я, пр'ошу пр'ощения, женщину тогда по юности только в анатомическом атласе видел. — Михаэль естественно засмущался, не краснея. — Но все закончилось хор'ошо. Никто не постр'адал. Кр'оме моей психики.       Дмитрий не сдержал тихого смеха, прекрасно понимая какой пришлось испытать ком эмоций не только роженице, но и юному врачу. Академик тепло подумал о том, какие бы ни были нации, врачей по всему миру объединяет бесстрашие перед выброшенными испытаниями. Оттого Сеченову было так легко называть Штокхаузена коллегой и товарищем. В такие моменты ученый посылал к черту политику и ценил, что имел. Всё равно в любой день на их НИИ может свалиться какая-нибудь ФАУ-2. И раз уж «мы все умрём», то почему бы не хвататься за каждую возможность и за каждого человека, как в последний раз.       — А вы везунчик, Михаэль, — нашелся в словах после смеха Сеченов, — вам в который раз повезло с тех пор: даже сейчас, я, позвольте сказать, считаю, что вам посчастливилось попасть именно сюда. Мне порой удаётся подсмотреть за вашей бригадой в работе, и, если не смотреть в печальные глаза ваших немецких коллег, можно сказать, что они действительно очень быстро освоились. Ваша ли это заслуга, товарищ теоретик?       — Боюсь они считают, что я пр'едал их. — Михаэль подобрался в лице и ответил отстраненно. — Пожалуй, они не осознают ни опасности нашей ситуации, ни этой, как вы говор'ите, удачи. Так что я для них уже не автор'итет. А их успехи в р'аботе это всё благодар'я пр'офессор'у Захар'ову. Он смог их воспитать.       Дмитрий натурально смеялся впервые за долгое время, осторожно оставляя ладонь Михаэля и отходя к медицинским картам, выискивая нужное. Удивительно развились две разные тактики примирения — кнутом и пряником. Раз остальную группу именно "воспитали", а Михаэля неторопливо сближали в доверии, стоило это отметить для себя. Пусть делать из Штокхаузена очередную подопытную мышку Дмитрию что-то мешало. Что-то большое и необъятное, ноющее где-то под левой лопаткой. Он быстро отмахнулся от грязных ассоциаций и кивнул Михаэлю.       — Без вас мы бы пропали. И, надеюсь, скоро вы свыкнитесь с мыслью о том, что мы равны.       Михаэль в ответ усмехнулся. В его голове очень быстро всплыли картины недавней жизни, его страны и смертоносной символики. На равных из них никто никогда не будет. Но поток мерзких липких по содержанию мыслей сейчас высох в истоке. Дмитрий вовремя переключил их внимание и сказал:       — Вы знаете, я даже жалею о том, что не встретил вас раньше. Кажется, мы вдвоем могли бы свернуть горы, работая в команде.       Штокхаузен медленно поднял взгляд и без ожидаемого энтузиазма пробурчал:       — Будьте остор'ожны с такими словами. — Он оказался сконфужен, как и разбитый собственной внезапной честностью академик. Последний поспешил скорее пройтись по архивным полкам, выуживая тоненькую папочку, пока в комнате зрело неловкое молчание, разбавленное таким же неловким вопросом.       — Михаэль, а вы женат? — Сеченов подцепил негнущимися пальцами тонкую папочку, прижимая ее к боку.       — Нет. — Михаэль принял папку в руки и сконфуженно смял обложку пальцами. В его возрасте не иметь жену значит настоящее одиночество. Ни женщины, ни детей, ни будущего. А пациентки и коллеги, очевидно, мало интересуются им. Мужчина тихо усмехнулся и вернул взгляд на нечитаемое от контекста лицо хирурга.       — А вы? Мне казалось, что даже пр'и наличии жены, у вас нет отбоя от поклонниц. Но что-то не наблюдаю ни толпы девиц, ни единственной супр'уги р'ядом с вами.       — Вы мне льстите. Из поклонниц у меня только Захаров, ждущий меня на пороге операционной, как самая преданная фанатка. — Дмитрий постарался вернуть своему лицу добродушное, непринуждëнное выражение. — Я давно отдал себя науке и о большем не задумывался.       — Могу вас понять. Сейчас с дамами дефицит, — сказал немец, толком не вчитываясь в русский рукописный текст медицинской карты. — Но вы знаете, я никогда ими не интер'есовался. — Михаэль помолчал целую неприличную секунду и быстро реабилитировался. — Мне было не до ухаживаний за особами. Учёба, р'абота, война…       — Прекрасно вас понимаю, коллега. И все же, операционная стала вызывать ещё хоть что-то кроме «просторности»? — Дмитрий с видом старшего товарища кивнул, оглядываясь на время и жестом зазывая следовать за собой. Времени оттягивать консультацию с пациентом уже не было.       — Пр'едвкушение, — хрипло отозвался Штокхаузен, открывая двери одной из многих палат. Им с Дмитрием предстояло еще много работы, несмотря на поздний час.       Остаток ночи пролетел незаметно. Шток помнил только как после осмотра он сухо попрощался с Дмитрием, принимая от него нежное рукопожатие. И уже к шести часам хирурги мыли руки мыльным раствором по локоть, одевались в халаты и надевали перчатки.       Удивлением для коллег Сеченова было присутствие немца. Запланированное присутствие, но раздражающее и так немногочисленную бригаду.       Как и ожидалось, Михаэлю пришлось молча глотать обиду на колючие взгляды в свою сторону, но сейчас он находился под покровительством сосредоточенного Сеченова, мрачного чуть больше, чем обычно. Тот быстро пресекал любые поползновения в сторону разговоров не по делу. Может поэтому он был лучшим в своем деле? Даже один обидчик, осмелившихся вслух пробубнить несколько ругательств, после первого красноречивого взгляда Волшебника тут же занялся своей работой. Пациент как раз был готов к вмешательству.       Легкий треск лампы, стук инструментов на подносах, да тиканье с экранов. Бригада разделилась надвое: Дмитрий с помощником должны были избавить бедолагу на операционном столе от гематомы сотрясения средней тяжести, а Штокхаузен с коллегой занялись обожжённой рукой пострадавшего солдата. Объем работы предстоял достаточный для команды из четырех человек. Но в условиях, поставленных временем иначе было нельзя.       Главным хирургом безусловно являлся Сеченов, поэтому для собственного спокойствия он изредка отслеживал и чужие манипуляции, позволяя глазам не замыливаться от собственной мелкой и кропотливой работы. Благо в Михаэле он мало сомневался. Каждый его разрез шел, как по учебнику: локти и положении по стойке, ни одной лишней манипуляции.       Дмитрий вернул взгляд на собственные инструменты. Он взял длинный тонкий щуп и погрузил его в рабочий разрез, управляя послушным манипулятором с элегантностью мастера. На охлаждённые лотки для утилизации вынимались кровавые сгустки, хирургический мусор. Дмитрий свое дело знал.       Несколько первых часов операции шли как нельзя удачно. Сейчас стоило серьезнее сосредоточиться, командуя ассистенту вскрыть нужную ампулу. Его гениальная разработка — нейрополимер — должна была излечить пострадавшие участки мозга пациента быстрее консервативного способа почти в полтора раза. Технология безотказная, фантастическая. Не удивительно, что имя Сеченова известно по всему СССР. Всё гениальное велико, особенно если это создал…       — Дмитр'ий Сер'геевич, — тихо позвали с другой стороны рабочего стола, — пор'а пр'иступать к ампутации. Я вижу, что удастся спасти, а что пр'идется отнять.       Михаэля внезапно начало мутить. Нет, ему чаще всего было фиолетово на органы, трупы и кишки, но почему-то руки Дмитрия в чьей-то крови вызвали рвотный позыв. Немец вздохнул глубже обычного и вернулся в профессиональную среду, исполняя поручения старшего хирурга, диктуя ему несколько кодов ампутирования. Сейчас он четко решил, как поступит, где попытается сохранить пусть и пострадавшие, но ещё живые ткани и верно удалить омертвевшие.       Несмотря на всю внешнюю невинность, сдобренную лишь мрачным и тяжелым взглядом, Михаэлю не в первый раз приходилось оттягивать кожу, отделять ткани и пилить кости. Военное время заставило его приобрести этот тяжелый опыт, от чего невозможно было откреститься. Сейчас это вызывало только лишнее напряжение и фантомную усталость где-то в затылке и висках.       Дело это не было чистым: кровь оставалась на перчатках, инструментах и столе, на рукавах и одним моментом даже на хирургической маске. Благо наготове был ассистент, следящий за тем, чтобы ни одна капелька крови не скользнула куда не нужно.       Михаэль взял в руки хирургическую пилу.       — Выглядите аутентично, — саркастично отозвался ассистент Сеченова, тот самый острый на язык ещё до операции. Он выразительно провел взглядом из-под маски по кровавому виду иностранца и скользнул до тонкого лезвия пилы.       — Если так хочется — займите мое место, — сухо отозвался Штокхаузен, устанавливая инструмент в нужном положении.       На их перепалку Сеченов тяжело вздохнул, одернув коллегу, чтобы не отвлекался от важной задачи, а на Михаэля поднял ожидающий и внушающий уверенность взгляд.       Штокхаузен начал с четких и резких движений, в каких он был уверен ранее. Важность этого этапа оправдывала нужную скорость, темп и силу работы, однако характерные звуки прекратились спустя минуту, тишиной отвлекая Сеченова от завершающих этапов в его зоне.       У Михаэля не хватало сил. Он так и замер, сжимая в руке инструмент, упираясь свободной рукой в стол. Может дело было в нескольких уже проведенных здесь напряженных часах, может в ослабленности после собственного лечения, но ему пришлось остановиться, чувствуя, как катится по виску капля пота.       — Михаэль?...       Сеченов свел брови к переносице и протянул ассистенту инструмент, командуя продолжить завершающие манипуляции. Академик обошел операционный стол и встал над плечом склонившегося мужчины. Подхватив пинцетом ватный тампон, Дмитрий осторожно утер немцу висок, а после положил теплую ладонь на сжатые в напряжении пальцы на хвате пилы.       — Михаэль, ослабьте хватку…Вот так. — Осторожно перехватив инструмент, Дмитрий дал чужой ладони расслабиться, а после взять поудачнее.       Руки нейрохирурга даже через печатки легли ровно на вздувшуюся жилку на кисти хирурга, через которую можно было прочувствовать чёткий ускоренный пульс. Не от переживаний, нет, просто от усердия. Но оно ведь было оправдано.       — Я не в пер'вый р'аз делаю это. И здесь лучше уложиться в пар'у движений и ср'азу зажать ар'тер'ию, чем позволять вытекать всему на стол, пока я не тор'оплюсь. — Без влаги на висках стало легче. Михаэль, не менявший позы, на секунду взглянул на Дмитрия, выискивая в его глазах понимание. Волшебник доверительно сделал шаг назад, чтобы не сталкиваться с Михаэлевым плечом.       — Возьмите угол поменьше и сделайте несколько глубоких движений, — серьезно скомандовал старший хирург, — сохраните и скорость, и прогресс в таком случае.       Перед возвращением на свою позицию, Сеченов невольно оценил и то, как выделялась природная крепкость тела немца даже под слоем униформы. Можно было не беспокоиться о том, что после такой усердной работы каждая жила в теле этого мужчины будет неприятно ныть.       Операция подходила к концу. Настоящим чудом было видеть, как полимеры значительно упрощали работу советских врачей. Укладывание тканей в верное положение происходило в полимерной среде, швы оказались накрыты полимерной стекой для синтеза клеток прямо на коже пациента. И даже после операции полимеры помогут несчастному справиться с осложнённым самочувствием. Наука — это сила, тут не поспоришь.       Неумолимо этот многочасовой кровавый проект завершался. Окончательно можно было выдохнуть, когда кушетка с пациентом скрылась за дверью отделения интенсивной терапии. Сеченов раздавал последние указания:       — …Дальше следуете протоколу утилизации такого рода отходов, — он с кивком оглядел свою бригаду. — Остальные могут быть свободны. Спасибо за хорошую работу, товарищи. А вы, Михаэль, пройдите со мной.       Притихший от утомления немец собирал грязные инструменты. Зашивать пришлось прилично. Глаза устали от яркого света, натруженные руки наконец-то опустились и с них можно было снять перчатки, с лица стянуть маску и поднять взгляд на со стороны бодрого хирурга.        Их оставили наедине без вопросов. Каждый мечтал поскорее снять липнущие к телам фартуки и как следует отмыться. Сеченов мягко кивнул идти за собой к ближайшему железному умывальнику, на удивление не являющемуся чудом инженерной мысли.       Холодная вода освежила лица обоих мужчин. Сеченов протер искусанные за время напряженных часов губы — его давняя и самая вредная привычка, нередко портившая его идеальный вид.       — Всё в пор'ядке, Дмитр'ий. Вы зр'я пер'еживали. — Немец указал на свои губы, намекая на повреждение чужих. Удивительно неуместная внимательность. — Все пр'ошло лучше, чем я думал.       — А что вы думали? — Сеченов облизнул губу и сложил руки на груди в усталом жесте. Он посторонился от умывальника, проходясь взглядом по высокой фигуре немца, надеясь подметить что-то подобное — любую крохотную очаровательную деталь, которой он к собственному стыду бы залюбовался. Он давно признался себе в том, что ноющее одиночество приукрашало в его глазах образ Михаэля, от чего, впрочем, Дмитрий не отказывался. Иногда хочется иметь на душе образ легкой влюбленности, даже если зачастую объект этой самой влюбленности понятия не имеет о таком своем статусе. С этим стоило просто смириться и дышать чаще, когда проекция собственных эмоций выдает желаемое за действительное…       Несмотря на усталость Михаэль вежливо улыбнулся, поднимая только уголки губ. Он на секунду отвлёкся, чтобы подобрать побольше обычной стерильной ваты. Врач наклонился чуть ниже, взглянув на Дмитрия спокойнее, с заботой прижимая к его уже кровоточащей губе кусочек ваты.       — Я думал, что ваши коллеги пр'осверлят во мне дыр'у своими взглядами. Думал, что не спр'авлюсь. Но и я и вы зр'я пер'еживали.       Сеченову оставалось слушать молча, чтобы не растягивать дрогнувшую под чужими пальцами губу. Щеки приятно краснели от такой заботы. Он даже прикрыл глаза, расплываясь в спокойствии на фоне усталости.       — Если бы не вы, то в опер'ационной твор'ился хаос. — Михаэль сказал это значительно тише, засмотревшись на то, как ватный тампон впитывает кровь на тонких, слегка красноватых, с виду нежных, как у женщин, губах изящной формы. Хирург сконфуженно отстранился от чужого лица. Дмитрий не нашелся в словах, кроме скромной благодарности. Со стороны дверей вовремя раздался разрывающий неловкость шум и грохот. Значит сюда уже идут убираться.       — Пойдемте в душ? — Непринужденно спросил академик, подхватывая со стола ключ. — В старом крыле есть душ и… Он лучше, чем тот, что есть у вас. И свободен чаще.       — Был бы р'ад, — отозвался медик оборачиваясь на вошедший персонал и спеша догнать уходящего в соседнее крыло хирурга.       Место оказалось подвальным коридором — узким и очень темным, зато здесь действительно было пусто. Несколько технических помещений и две раздельных душевых. Много ли надо для счастья?       Коллеги остановились в проеме, стараясь не зажимать дверью и так малое расстояние до стены.       — Я уступлю, идите первым. Вам стоит смыть это. — Сеченов при скудном освещении без прикосновения указал на пятна чужой крови на виске и у кромки кудрявых волос.       — Да уж, ну и видок…— Михаэль был бы не против взглянуть на помятые волосы, мятое лицо и одежду, от пота прилипающую к торсу. Было бы здесь зеркало. — У вас «видок» хорошо отработанной смены врача. — Академик притуплено похлопал глазами, остановившись на рассматривании карих напротив. Он вздохнул глубже и осторожно убрал выбившуюся из общей массы волос витую прядь немцу за ухо. — И не смотреть на этот вид что в операционной, что сейчас, я просто не могу…       Михаэль поднял брови, сделав выражение своего лица уязвимым и, с позволения сказать, милым. Ему конечно показалось, что он вновь слегка не понимает извечной русской иносказательности. Но глядя на напряжённое, мучимое тоской и запретной нежностью лицо Сеченова в этом темном коридоре становилось ясно. Явная симпатия, вызывающая ноющее, глубокое, но двоякое чувство.       Ровно, как пазл встало то, почему Сеченов не отходил от него с момента приезда сюда немецкой бригады, почему опекал под личным контролем, и почему призывал быть на равных. Так невинно и просто. По человечески. Одновременно с этим так трогательно взаимно.       Все предрассудки, откровенная ложь и пропагандистская ненависть были не про них двоих с того самого момента, когда Сеченов подал ему руку. Рядом с ним сознание, так или иначе привыкшее к сопротивлению, не видело угрозы. Только теплое ощущение участия и уюта. В годы войны это дорого стоит. А ведь простое человеческое, как известно, всегда рядом. И оно прямо сейчас медленно ворочается где-то под сердцем, сворачивается кошачьим клубком.       Хотелось отказаться от чувства неправильности их связи, глядя на то, как Сеченов до сих пор отгораживал его от собственных коллег, от взглядов и ружий солдат, как держал его руки на операции и сейчас смотрел ему в глаза.       Немец потерял улыбку на лице. Он осторожно наклонился ниже и, прикрыв глаза шепнул:       — К чер'ту мою идеологию. — И спокойно прижался к чужим губам. Настойчиво и крепко. До умопомрачения эмоционально и открыто. Он разбивал между ними то напряжение, какое они оба чувствовали уже давно.       Ожидание, страх осуждения им неопределенность медленно и мучительно терзали врачей изнутри на протяжении всех этих недель. Пусть каждый из них был выше скупых на формулировки предрассудков, но одновременно с этим был и слаб на первый шаг.       Будучи особо сентиментальным, можно было сослаться на то, что это судьба — прозаично и банально. Но оба смотрели на это прямо: общие чувства взаимны. Для истосковавшихся разумов чувство горячее и тяжелое было необходимо для жизни. Для биения ссохшегося за годы войны и сухомятки сердца.       Дмитрий потерялся в ощущениях, слишком быстро обмякая в чужих, сжимающих его плечи руках. Губы заняты теплым напором чужих, смяты этим странным порывом. Собственные пальцы мягко зарываются в невероятно мягкую копну кудрявых волос на затылке.       Ощущения от поцелуя странные: они оба пахнут кровью и по‌том, у обоих от усталости дрожат ноги и руки, усы пусть и приятно, но щекочут друг друга, они неумело сталкиваются зубами и торопятся. Между тем от этого всего бесконечно затапливают эндорфины и адреналин. Приятно, тепло и слишком близко.       Что бы случилось, если бы их сейчас застали? Скандал и расстрел. И плевать если Сеченов — первое лицо советской медицины, плевать, если Михаэль хороший хирург. Сейчас их поцелуй запретен втройне. Чужие губы горячие, как после нервотрепки, а желание стереть границы на карте всё больше.       Дмитрий нерационально, наивно отказывался думать о последствиях, медленным гипнозом проводя пальцами по чужой щеке. Учёный давно не был в чьих-то объятиях и истосковался по нежности и этим ощущениям, растекающимся в груди. Он не спешил отстраняться, однако риск быть замеченными разогнал его сердце до предела. Дима нервно сжал ворот чужой формы, опускаясь с мысков на ровные стопы.       Усталость физическая, усталость моральная, страх одиночества, напряжение мыслей, глубокая и обезоруживающая влюбленность — все это ударило в голову похлеще единственной стопки водки, выпитой Димой когда-то в юности. В голове умнейшего человека СССР сейчас не было места ни для одной здравой мысли, не продиктованной искренним эмоциональным желанием. Стихийный порыв, вырвавшийся из-под контроля холодным разумом, намеревался лишить Дмитрия всякой осмысленности. И он был совершенно не против поддаться.       Волшебник исступлено и отчаянно прижался губами к чужой щеке, закрывая глаза.       — Михаэль, — шепнул ему Сеченов, прижимаясь вплотную к груди, к двери злосчастной душевой. — Я вас хочу. Сейчас…       Тихонько скрипнула дверь, оставляя мужчин наедине с гулким эхом пустой санитарной зоны. Хотя в душевой и было прохладно, по телу обоих пробежался забытый жар, стоило Михаэлю зажать хрупкого хирурга у стенки одной из кабин.       Потерянные за часы операции силы взялись из природного резерва, позволяя увлечься напором развязных, жаждущих поцелуев. Страстный взаимный порыв увлек их неспокойными изучающими ласками во влажном и темном углу.       На снятие остатков грязной медицинской формы пришлось не больше минуты. Смыть с себя напряжение, эмоции, тревоги и неуверенность было слишком важно.       Михаэль увлекся. Тягучие и медленные поцелуи, задавшие темп, показавшиеся вежливостью, слишком быстро превратились в приторно сладкую страсть. Под ее влиянием руки сами бесконечно скользили по торсу другого мужчины, сжимали бока, бедра, очерчивали спину и вновь притягивали ближе.       После горячего шепота на ухо, Михаэль потянулся и включил воду. Что-то не обжигающе тёплое, стремительно заливающее пол под ними.       Дмитрий откинул любую мораль, какую когда-либо имел. Повинуясь почти юношескому бунтарству, ему было все равно на риски, на ту скорость, с которой он отдался крепким рукам, силу которых оценил еще в операционной. Сейчас ему ничего, кроме жаркой спешки не мешало огладить жилистые уставшие руки, крепкую худую спину, обхватить ногами худощавый торс, прижаться грудью к груди.       Диму нельзя было назвать искушенным: за почти полтинник лет жизни ценить самые жаркие реакции своего тела он не научился, но под напором Штокхаузена откровенно сдавался, запоздало смущаясь откровенному стояку на десяток голодных поцелуев от шеи до кромки челюсти.       Академик держался за чужие плечи почти беззащитно. Зажимаемый между холодным кафелем и горячим телом без возможности опуститься на ноги, он сходил с ума от кружащих голову губ и влаги, стекающей из лейки воды.       Михаэль либо в силу молодости, либо в силу окрепшего здоровья создавал атмосферу полного управления ситуацией, хоть у него до сих пор дрожали руки, а в голове шумел вихрь из напавшей страсти, из мыслей о Диме, его теле, нации, операции и сексе с ним, таком спонтанном и непорядочном.       На момент немец остановился, как остановился тогда, за столом, переводя дух. Он держал лёгкого по ощущениям академика на весу, над полом под бёдра, прижимаясь между его разведённых ног предельно тесно. Миша с контрастной нежностью медленно и ласково поцеловал чужую грудь и уткнулся в неё лбом, ослабляя хватку цепких пальцев, чтобы по-прежнему крепко держать, но не делать больно. Он позволил воде, стекающей с лица себя успокоить. Можно было отдышаться, хватая ртом раскаленный напряжением тяжелый мокрый воздух.       Что-то в этот момент перебурлило глубоко в нем со страстью, вызывая новую химическую реакцию, от которой захотелось прижаться губами, зубами и всем своим телом к этому странному русскому врачу, который вот просто так позволил взять себя пока никто их не ищет.       Пальцы с сопротивлением мягких распухших от стимуляции мышц двигаются в дрожащем теле ученого, непроизвольно выгибающего спину к нему навстречу, сталкиваясь с торсом. Дима в нетерпении выдыхает ругательства своему немцу на ухо, и без того задыхаясь в нарастающем жаре горячей воды и похабных движений друг в друга.       Оттого он принял Михаэля забывшись, запутавшись в ощущениях от его губ и рук. От чувства горячего растяжения, томной заполненности Дима блаженно откинул голову, прижавшись пульсирующим затылком к мокрой стене, закрыв свои губы тыльной стороной ладони. Стены тонкие, от старого кафеля расходится эхо.       Эту изящную ладонь захотелось поцеловать в самую середину, пройтись нежностью по пальцам, и все, чтобы Дима не кусал губы — и так кровоточат. Но их не должны услышать. Поэтому, придвинувшись еще ближе, непроизвольно меняя угол проникновения, Михаэль носом повернул голову Димы в общую сторону — налево, прижал его виском и щекой к стене и тихо шепнул:       — Пожалуйста, будь тише…       И разве можно было представить какую-то другую близость, кроме такой? Пожалуй, нет. Спонтанная, грубая, в моменте настолько желанная, что трусившие даже сейчас колени, ни за что бы не удержали академика. Его ответная податливость гоняла по телу немца электрические заряды при каждом толчке глубоко до упора, до скулящего вздоха в шею и на ухо. Каждый поцелуй, подаренный тонкими губами, каждый скромный укус отправлял под лопатки волну колючих мурашек.       Жесткая вода раздражающе стекала по лицу, скрывая в своем шуме задушенный стон Сеченова, разомкнувшего губы в истомном желании не скрывать то, как правильно Михаэль брал его раз за разом, спеша, сбиваясь с ритма, желая буквально насытиться тем, что ударило в голову.       Несмотря на воду Шток чувствовал, как выступает на коже испарина. Это странное фантомное чувство заставляло его голодно прижиматься к чужой шее, не смея кусаться или оставлять засосы. Он просто целовал или утыкался губами получше, перехватывая чужие бёдра удобнее.       Риска травмироваться они избежали. Может быть магией, может бесконечным медицинским чутьём. Никто из них не думал о чистоте, но почему-то Михаэль был уверен в том, что был первым. Он думал об этом совершенно недолго.       У него уже были мужчины и достаточно для того, чтобы зваться опытным. В Берлине только так можно было отдыхать. Солдаты, гулявшие в увольнении искали того же, что и он после тяжёлых медицинских смен. Женщины в годы войны грубеют, замыкаются, становятся недоступными. С парнями проще.       Лишнее вновь моментально испарилось из головы из-за тихого просящего стона прямо на ухо. Русские очень красивые. Красивые голоса, глаза, тела и... Поведение. Даже сейчас, когда главврач этой больницы стонет перед ним, сжимая пальцы покрепче на его спине, прячет мокрое лицо в его плече и подмахивает бедрами, опускаясь на член снова и снова — это всё выглядит и ощущается красиво, вдохновляюще и безмерно возбуждающе.       Михаэль сдерживается мало. Нежничает разве что поцелуями, поглаживаниями и стимуляцией ладонью в хлюпающей тесноте между двух животов. Входит полностью, не смущается ни пошлых шлепков кожи о кожу, ни собственных мурлыкающих в шею академика вздохов. Он осторожно разводит чужие ноги лучше, едва приподнимая одно бедро выше и вклинивается во влажную узость с ощущением удивительной уверенности в том, что в ответ на ласку прикусят мочку уха и задушенным лепетом попросят еще. Ни один из них не продержится этим вечером долго.       Стоны Дмитрия сиплые, уставшие. Жадно глотая горячий тяжелый воздух, он отдается без остатка, изредка прерывая поток одобрения касанием губ. Михаэль его провоцирует: входит нежнее и медленнее, доводя академика до непристойно алеющих щек и опавших без напряжения плеч, с которых с грохотом свалился груз ответственности и нервов.       Обоих трясет от нарастающего напряжения. Дмитрий, зажатый распятой бабочкой на стене, вымученно выгибается, в момент пика ловя чужие губы, чтобы хоть как-то заглушить тот задыхающийся порыв, на сдерживание которого у него не хватило ясности разума.       Тихий звон в ушах скоро сменился на звуки капель по плиточному полу и гулкому звуку немецкого дыхания рядом. Михаэль продержался немногим больше, доверительно закрывая глаза и мурлыча на ухо академику грассирующий и сжатый стон.       Дима был осторожно опущен на пол и прижат той же рукой, которой Шток оперся о стенку от головокружения. Под стук собственного сердца он последний раз прижался губами к нежной шее, целуя искренне, устало.       В голове наконец-то тихо. Просто тихо, ничего нет, кроме белого шума и бульканья капель из душа. Вода быстро смыла следы их крупного преступления.       Мужчина очнулся только тогда, когда его вновь поцеловали. Невыносимо сладко, мягко и все еще крепко, так будто эйфория сейчас не мешала новому витку возбуждения. Миша осторожно обнял русского одной рукой, прижимая к себе и увлекаясь сладкой мягкостью губ. Руки старшего ученого обвили чужую шею, гладя затылок и пробираясь сквозь мокрые кудри пальцами, в попытках нащупать реальность.       Михаэль подумал, что со стороны выглядит не слишком хорошо, но после долгой операции и бурного секса трудно быть привлекательным. Из каждого кусочка тела вытекло нечто убивавшее его все это время. Оно уплыло в слив и там и осталось. Напряжение мышц ушло, морщины разгладились, старые раны на минуту перестали ныть.       На секунду Штокхаузену показалось, что еще немного, и он свалится от бессилия прямо здесь. Но Дима осторожно привел его в чувство, что-то сказав про его спальню. Романтично.        В комнате на этаж выше было темно тепло и сухо. Шторы всегда занавешены, кровать достаточная для двух человек. И черт возьми, это показалось выжатому до крайности Михаэлю даже более интимным.       Лечь рядом, устало прижавшись. Проспать хотя бы пару часов во взаимном тепле, пользуясь отдыхом от проделанного объема работы. И только потом, когда мысли встанут на место…Вновь поцеловать этого странного русского, не говоря ни слова.       Он было пробовал поговорить прямо сейчас, путаясь в двух языках, но продолжить попытки ему не дали: Сеченов притянул его лечь. То, что придется признать по пробуждении будет далеко не прямо сейчас. Сейчас все, чего хотелось — забыться и спать, не решая, насколько аморальна их связь. Слишком много им пришлось прочувствовать за эти недели, слишком много предстоит в будущем.       Кажется, Михаэль Штокхаузен будет рад остаться в СССР, работать бок о бок с великим ученым. Спать с ним в одной постели, делить начала и разделять преграды. Идти спина к спине. А дальше будь что будет.